Я вернусь : обещание на ракушках.

Большой зал дышал. Сотни свечей висели в воздухе, дрожащим золотом отражаясь в полированном полу. Эмми стояла в шеренге первокурсников, сжимая пальцы так, что костяшки побелели. Она старалась смотреть строго вперёд, на спину Доры — нет, на спину Нимфадоры. Та чуть подпрыгивала на месте, будто не могла удержать в себе всю эту энергию, и каждый её прыжок отдавался в груди Эмми крошечным всплеском: «Если она не боится подпрыгивать, может, и мне можно просто стоять. Просто быть тут».

А рядом, чуть сбоку, стоял Чарли. Он не пытался казаться выше, не расправлял плечи, как некоторые мальчишки. Он просто стоял, и от него шло такое тихое спокойствие, будто он уже знал: что бы ни случилось, мир не рухнет. Он поймал взгляд Эмми, чуть улыбнулся — не широко, чтобы не спугнуть, а так, одними уголками губ, — и тихо шепнул:

— Всё будет нормально. Даже если шляпа начнёт петь. Она всегда поёт.

Эмми хотела кивнуть, хотела сказать «да», но вместо этого просто чуть расслабила пальцы. Этого хватило.

Профессор Макгонагалл развернула свиток. Её голос, строгий и тёплый одновременно, прокатился по залу:

— Чарли Уизли.

Чарли сделал шаг вперёд. Он шёл не спеша, будто нарочно не хотел выглядеть слишком взволнованным, но Эмми видела, как он незаметно поправил мантию — жест, который выдавал, что внутри у него всё дрожит.

Шляпа опустилась ему на голову. На секунду в зале стало так тихо, что было слышно, как где-то далеко капает вода.

И вдруг шляпа хрипло, с каким-то довольным смешком, рявкнула:

— ГРИФФИНДОР!

Зал взорвался аплодисментами. Гриффиндорцы вскочили со своих мест, хлопали в ладоши, кто-то кричал: «Уизли! Наконец-то ещё один!», кто-то махал руками, будто Чарли мог их не заметить. Чарли снял шляпу, улыбнулся — той самой кривой, настоящей улыбкой — и пошёл к своему столу. По дороге он чуть споткнулся о ножку стула, но никто даже не засмеялся — наоборот, все только громче зааплодировали, будто это была часть представления.

Когда он сел, он тут же повернулся к шеренге, нашёл глазами Эмми и Нимфадору и снова чуть кивнул: «Я тут. Всё нормально».

Эмми выдохнула. Один шаг сделан.

— Нимфадора Тонкс, — произнесла Макгонагалл.

В зале кто-то хихикнул — наверное, кто-то из старших, кто уже знал, как она ненавидит это имя. Но Нимфадора даже не поморщилась. Она сделала шаг вперёд так, будто летела. Она не шла — она скользила, подпрыгивая на каждом шаге, и даже шляпа, когда опустилась ей на голову, будто чуть покачнулась от её энергии.

Тишина. И вдруг шляпа заговорила — не громко, не торжественно, а как будто улыбнулась:

— Пуффендуй!

Пуффендуйцы встретили её тихими, но очень тёплыми аплодисментами — без криков, зато с таким искренним теплом, будто они уже знали: эта девочка принесёт в их гостиную свет. Нимфадора сняла шляпу, прижала её к груди на секунду, будто благодарила, и побежала к своему столу. Усаживаясь, она тут же помахала Эмми обеими руками, как будто хотела передать ей всю свою храбрость через воздух. И, наклонившись к соседке, что-то прошептала — и обе девочки захихикали, будто весь этот огромный зал вдруг стал просто уютным купе, где можно смеяться над чем угодно.

Теперь очередь Эмми.

— Эммелин Маккинон, — голос Макгонагалл прозвучал чуть тише, чем раньше. В нём не было строгости — в нём была та самая мягкая тяжесть, которую узнают только те, кто терял своих. Профессор знала Марлен. Знала всю их семью. И сейчас, произнося эту фамилию, она будто снова коснулась старой раны.

Эмми сделала шаг. Ноги были как чужие, будто кто-то подменил их на деревянные. Она села на табурет. Шляпа опустилась на лоб, закрыв глаза, отрезав весь мир. Остался только её собственный пульс и тихий, ворчливый голос внутри:

«Хм… Маккинон. Да, я помню эту семью. Все как на подбор — огонь, а не люди. Марлен была такой же: вспыхивала, как спичка, и горела ярко, до самого конца. А ты… ты другая, но в тебе это тоже есть. Я чувствую, как ты стараешься быть тихой, чтобы никто не заметил, как тебе больно. Ты думаешь, что храбрость — это когда кричат и бросаются вперёд. Но храбрость — это ещё и когда ты идёшь вперёд, хотя кожа горит от воспоминаний, а внутри всё дрожит. Ты прячешь веснушки, но не прячешь сердце. Ты добрая, да. Ты умеешь слушать, умеешь беречь тех, кто рядом. В тебе есть ум — ты всё замечаешь, ты складываешь детали, как кусочки мозаики. Когтевран бы тебя принял с радостью. Но… но когда ты боишься, ты не отступаешь. Ты сжимаешь кулаки, опускаешь голову и делаешь шаг. И ещё… ты смешная. Не нарочно, а просто у тебя это выходит — какая-то нелепая шутка в самый неподходящий момент, и вдруг всем становится чуть легче дышать. Честное слово, ты — копия сестры. Только твоя храбрость не вспыхивает, она тлеет, как угли, и не даёт тебе погаснуть».

Эмми сидела, зажмурившись под шляпой. Ей хотелось крикнуть: «Только не Слизерин, пожалуйста, только не туда, где всё чужое». Но она молчала. Она просто слушала, как шляпа шепчет ей то, что она сама о себе не решалась думать.

И наконец шляпа громко, на весь зал, произнесла:

— ГРИФФИНДОР!

Зал снова взорвался аплодисментами. Эмми почувствовала, как шляпа приподнимается, и открыла глаза. Мир снова стал ярким, слишком ярким. Она увидела лицо Макгонагалл — и в нём, на долю секунды, мелькнуло что-то похожее на облегчение. Тёплое, тихое. Как будто профессор сказала себе: «Хорошо. Она будет там, где ей место».

— Хм, — сказала Макгонагалл чуть тише, наклонившись к Эмми, пока та вставала. — Вижу, вся семья — гриффиндорцы. Ну, кроме папы — он умный магл. Ты бы подошла под Когтевран: ты добрая, наблюдательная, умная. Но ты ещё и смелая. И… и очень смешная. Честное слово, копия сестры. Гриффиндор.

Эмми кивнула, не в силах ничего сказать. Слова застряли в горле. Но в груди что-то чуть-чуть распрямилось — как будто тяжёлый груз сдвинулся с места.

Она пошла к столу Гриффиндора. Чарли подвинулся, освобождая ей место, и тихо сказал:

— Ну вот. Теперь мы все тут. Ну, почти. Дора вон там, но она тоже тут, понимаешь?

Эмми кивнула. Она смотрела на стол, на блеск серебра, на яблоки в вазе, на огоньки свечей, отражающиеся в стекле. И вдруг почувствовала, как покалывание, которое всё утро пряталось под кожей, медленно, неохотно отступает. Веснушки не исчезли — они всё ещё были там, под мантией, на плечах, на щеках. Но сейчас, в этом зале, среди шума и света, среди людей, которые не смотрели на неё с жалостью, они не казались проклятием. Они казались… следом. Следом того, что она помнит. Того, что она любит.

— Знаешь, — прошептала она, глядя на яблоко в вазе, — Марлен бы сказала, что это самое красивое яблоко во всём зале. Просто потому что оно красное.

Чарли улыбнулся — той самой кривой, настоящей улыбкой.

— Тогда давай считать яблоки, — предложил он. — Или облака. Или… ну, что тебе больше нравится.

Эмми чуть улыбнулась в ответ.

— Давай яблоки, — прошептала она. — Раз… два… три…

А за столом Пуффендуя Дора обернулась, поймала её взгляд и одними губами прошептала: «Всё хорошо». И Эмми ей поверила.

И пока они считали яблоки, пока Нимфадора смеялась над чем-то с соседями по столу, пока Большой зал гудел голосами, Эмми чувствовала: она не одна. И этого пока было достаточно.