Этерион II

Сандор не понимал, где находится.

Эта мысль вспыхнула в его сознании и тут же погасла, поглощённая новой волной боли. Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз видел свет, чувствовал воздух на своей коже, слышал что-то, кроме этого бесконечного, монотонного звона в ушах. Время в этом месте перестало существовать. Оно текло не минутами, часами или днями, а циклами. Циклами боли и забвения. Циклами пробуждений, которые были хуже любого кошмара, и кошмаров, которые были хуже любого пробуждения.

Он приходил в себя и первое, что он чувствовал, была боль. Это была острая, всепроникающая, всепоглощающая боль, которая, казалось, исходила отовсюду сразу и ниоткуда конкретно. Она пронзала его тело, как тысячи раскалённых игл, вонзавшихся в каждую мышцу, в каждый сустав, в каждую кость. Она пульсировала в такт его сердцебиению и каждый удар сердца отдавался новой вспышкой агонии, которая заставляла его сознание сжиматься, корчиться, пытаться ускользнуть обратно в темноту.

Но темнота не была спасением. В темноте его ждали они.

Он видел их — не так, как видят сны, а так, как видят воспоминания, которые намертво врезались в память и отказываются уходить. Искажённые, мучительные, полные ужаса образы. Они приходили без предупреждения, без логики, без последовательности — просто обрушивались на него, как лавина, и он не мог ни отвернуться, ни закрыть глаза, ни проснуться.

Торан. Его лицо, которое Сандор помнил с первой их встречи в форте «Серых плащей», когда молчаливый великан показал ему, как правильно наматывать портянки, чтобы не стереть ноги в кровь. Теперь это лицо было искажено гримасой невыносимой боли, а его глаза, которые всегда смотрели на мир с угрюмой, непоколебимой уверенностью, — были пустыми, затянутыми белесой плёнкой. Торан кричал. Этот крик разрывал тишину, и Сандор, даже в своём полубессознательном состоянии, чувствовал, как этот крик проникает в самую его душу и остаётся там, как незаживающая рана.

Виллам. Его левая рука, которую он всегда использовал для своих изящных, аристократических жестов, поправляя манжеты или отсалютовывая с особой, чуть насмешливой элегантностью, — была обрублена чуть ниже локтя. Из культи, замотанной какой-то грязной, пропитанной кровью тряпкой, всё ещё сочилась кровь, и она капала на пол — медленно, размеренно, как метроном, отмеряющий последние секунды его жизни. Его лицо, бледное как полотно, было обращено к Сандору, и в его глазах читался немой вопрос: «Почему ты не спас меня?»

Марта. Её лицо, которое всегда было таким спокойным, таким меланхоличным, таким уютным в своей неизменной невозмутимости, — было изуродовано. Половина его превратилась в сплошное, багрово-чёрное месиво из обожжённой плоти и запёкшейся крови. Глаз на этой стороне лица отсутствовал — на его месте была лишь обугленная, дымящаяся глазница, которая, казалось, смотрела на Сандора с немым укором. Она просто стояла и смотрела, но молчание было страшнее любого крика.

Винсент. Он лежал на полу и его тело, разделённое на две части идеально ровной, словно проведённой по линейке линией, было окружено лужей крови, которая всё росла и росла, растекаясь во все стороны, как тёмное, зловещее озеро. Его очки, всё ещё державшиеся на носу, были треснуты, и за этим треснутым стёклышком его глаза, широко раскрытые и неподвижные, смотрели в пустоту с выражением последнего, отчаянного страха и решимости.

Отто. Он стоял, выпрямившись во весь рост, и его лицо, покрытое шрамами и морщинами, которое Сандор знал лучше, чем своё собственное, — было спокойным. Почти умиротворённым. А затем он начинал рассыпаться. Его тело теряло очертания, крошилось, превращалось в серый, невесомый пепел, который подхватывал ветер и уносил прочь — туда, где Сандор не мог до него дотянуться. И каждый раз, когда это происходило, Сандор пытался закричать, пытался броситься вперёд, пытался схватить этот пепел, удержать его, вернуть — но его тело не слушалось. Он был парализован. Он мог только смотреть.

И Фия. Она была там — всегда, в каждом кошмаре, в каждом видении. Её тело, изломанное и искалеченное, билось в конвульсиях на полу, её глаза были устремлены в потолок. Она не видела и не слышала его. Она просто лежала, содрогаясь в агонии. Сандор пытался дотянуться до неё, пытался помочь, пытался хоть что-то сделать — но не мог. Он был беспомощен. Он был ничем.

Каждый раз, когда этот цикл — пробуждение, боль, кошмар, забвение, — повторялся, Сандор чувствовал, как что-то внутри него умирает. Не тело — тело и так было сломано, искалечено, измучено до предела. Что-то иное. Что-то, что было его сутью. Его волей. Его желанием жить. Он чувствовал, как эта воля, которая всегда вела его вперёд, которая заставляла его подниматься после каждого падения, которая не давала ему сдаться даже тогда, когда всё казалось потерянным, — как она медленно, неумолимо угасает, как уголёк, который больше не может гореть.

Он хотел умереть. Он хотел, чтобы этот цикл наконец прекратился. Чтобы боль ушла, а кошмары исчезли. Чтобы он мог закрыть глаза и больше никогда их не открывать. Потому что всё, ради чего он жил, всё, что он любил, всё, что он защищал, — всё это было разрушено, уничтожено и потеряно. И он был виноват в этом. Он не смог защитить их. Он не смог остановить Виктора. Он не смог ничего.

И только тогда, когда его воля к жизни почти угасла, боль начала меняться.

Это произошло не сразу. Сначала он даже не заметил этого — настолько привык к постоянной, всепоглощающей агонии, которая была его единственным спутником. Но постепенно, очень постепенно, боль начала отступать. Она не исчезла — она всё ещё была там, пульсировала где-то глубоко, — но она стала менее острой, менее всепроникающей. Вместо тысячи раскалённых игл, вонзавшихся в его тело, теперь были лишь сотни. Затем — десятки. Затем — несколько. Моменты пробуждения, которые раньше длились всего несколько секунд, прежде чем он снова проваливался в темноту, стали длиннее. Он начал слышать звуки — не только звон в своих ушах, но и что-то ещё. Отдалённые голоса. Шаги. Скрип дверей. Шелест ткани. Звуки, которые говорили о том, что он находится где-то — в каком-то реальном, физическом месте, — а не просто плавает в бесконечном, сером небытии.

Моменты забвения, в свою очередь, стали короче. Кошмары, которые раньше длились, казалось, целую вечность, теперь стали вспышками — короткими, рваными, но оттого не менее мучительными. Он всё ещё видел их но теперь эти видения были не такими всепоглощающими. Они приходили и уходили, как волны, и он, Сандор, учился держаться на плаву. Учился не тонуть.

Но вместе с ослаблением боли пришло и осознание.

Пока он был погружён в агонию и кошмары, его разум, перегруженный страданием, не мог функционировать нормально. Он был животным, загнанным в угол, которое думало только о том, как выжить — или как умереть. Но теперь, когда боль начала отступать, когда моменты ясности стали длиннее, его разум начал работать снова. И то, что он осознал, было хуже любой боли.

Он вспомнил всё.

Винсент мёртв. Разрублен пополам. Марта искалечена. Она никогда не будет прежней. Кайл в коме. Этот маленький, молчаливый мальчик, он истощён до предела. Его тело, неспособное выдержать ту чудовищную силу, которой он обладал, отказало. Фия... Фия изувечена. Не известно жива ли она. Отто мёртв. Обратился в прах. Рассыпался у него на глазах. И сам Виктор — тот, кто всё это устроил, — ушёл. Победил.

А Сандор, выжил. Он, который должен был защищать их всех, который поклялся себе, что не допустит ничего подобного, — он остался жив. И это было самым страшным. Потому что если бы он умер там, в Истенхольме, — это было бы избавлением. Но он остался. И теперь он должен был жить с этим. С этой болью. С этим грузом, который, казалось, весил больше, чем всё его тело.

Он не хотел жить.

Когда Сандор окончательно пришёл в себя, первое, что он почувствовал, была тишина. Она была похожа на тишину, которая бывает в храмах — как те, куда его мать иногда водила его в детстве, когда он ещё верил в богов и в то, что мир может быть справедливым.

Он лежал на спине, и его тело, всё ещё слабое и измученное, казалось чужим. Он попытался пошевелить правой рукой, которая не была сломана, — и с удивлением обнаружил, что может это сделать. Движение было медленным, неуклюжим, но оно было. Он поднял руку и посмотрел на неё. Его пальцы, покрытые старыми шрамами и мозолями, дрожали от напряжения, но слушались его. Это было маленькой победой.

Сандор огляделся по сторонам.

Он находился в палате. Это была одиночная палата — просторная, светлая, чистая. Стены, выкрашенные в мягкий, кремовый оттенок, были лишены каких-либо украшений, но сама их чистота говорила о том, что это место предназначено для тех, кто может себе это позволить. Высокий потолок терялся в тенях, но его центр был освещён мягким, рассеянным светом, который лился из большого, арочного окна, занимавшего почти всю дальнюю стену. Окно было застеклено — не простым стеклом, а каким-то особым, слегка тонированным, которое смягчало солнечный свет и делало его почти невесомым, — и за ним, сквозь это стекло, виднелось голубое, ясное небо.

Мебель в палате была простой, но дорогой — как та, которая не кричит о своём богатстве, но в каждой детали которой чувствуется качество. Кровать, на которой он лежал, была широкой и удобной, с мягким матрацем и чистым, хрустящим постельным бельём, которое пахло лавандой и чем-то ещё — чем-то медицинским, но не отталкивающим. Рядом с кроватью стоял небольшой столик из тёмного, полированного дерева, на котором были разложены какие-то инструменты — бинты, баночки с мазями, пузырьки с лекарствами. У противоположной стены, в изголовье, располагался массивный, явно дорогой эфирный прибор — что-то вроде диагностического аппарата, который тихо гудел, мерцая голубоватым светом, и от которого к телу Сандора тянулись несколько тонких, почти невидимых проводков. Рядом с прибором стояло кресло — глубокое, мягкое, обитое тёмной кожей, — в котором, очевидно, кто-то сидел, пока он был без сознания.

Сандор, всё ещё лёжа, перевёл взгляд на потолок — высокий, белый, с аккуратной лепниной по краям, — и попытался понять, где он находится. Это был не госпиталь в Истенхольме — там, насколько он помнил, всё было гораздо более утилитарным, более грубым. Это было что-то другое. Что-то, что пахло Креатосом. Но как он мог оказаться в Креатосе? Последнее, что он помнил, — это руины Истенхольма, дым, кровь, пепел Отто и падающее в пыль разбитое копьё. А потом — темнота.

Он не успел найти ответ на этот вопрос. Потому что в этот момент за дверью палаты раздались шаги. Размеренные и неторопливые.

Дверь отворилась.

Вошедший был именно таким, каким Сандор представлял его по описаниям Фии, — сухим, подтянутым, с острыми, аристократическими чертами лица и пронзительными, серыми глазами, которые смотрели на мир сквозь стёкла тонкого пенсне с непроницаемым выражением, которое ничего не выдавало. Он был одет в строгий, тёмно-зелёный камзол с серебряными пуговицами и высоким воротником-стойкой — одежду, которая была одновременно и элегантной, и функциональной. В одной руке он держал трубку, а в другой — небольшой портфель из тёмной, хорошо выделанной кожи.

Человек, который сейчас стоял в дверях палаты и смотрел на Сандора со спокойным, оценивающим вниманием, с каким смотрят на ценный, но непредсказуемый актив.

— Вижу ты очнулся. Меня зовут Альберт Лангр.

Сандор встретил его взгляд — без страха, без любопытства, без чего-либо вообще. Его глаза, всё ещё мутные после долгого беспамятства, выражали только одно: безразличие. Затем он перевёл взгляд обратно на потолок и, не глядя на Лангра, спросил. Его голос прозвучал хрипло, слабо — как голос человека, который не разговаривал много дней.

— Где я?

Лангр, не дожидаясь приглашения, прошёл в палату и, остановившись у кровати, ответил:

— Ты находишься в Креатосе, в королевской лечебнице. Если быть точным — в отделении для особо важных персон, которое обычно пустует, потому что особо важные персоны предпочитают болеть в своих поместьях. Но для тебя сделали исключение.

Сандор никак не отреагировал на эту информацию. Он продолжал смотреть в потолок, и его лицо выражало только одно: ему всё равно.

Лангр, очевидно, понял это. Он не стал тратить время на долгие предисловия. Вместо этого он подошёл к креслу, стоявшему рядом с кроватью, и сел и, положив портфель на колени, заговорил. Его тон был деловым, как будто он докладывал о состоянии дел на заседании Совета:

— Я объясню всё сразу, чтобы не тратить твоё время — и моё. Ты пролежал без сознания месяц. Тридцать два дня, если быть точным. За это время тебя и остальных выживших членов делегации перевезли из Истенхольма в Гиперион. Переговоры, ради которых леди Фиомелла проделала весь этот путь, можно считать успешными — король Говард, оценив свои силы в реальном бою и вклад, ваш и вашего друга в оборону города, принял решение сохранить верность Гипериону. Дирижабли не захвачены. В последний момент инженеры Истенхольма смогли поднять их в воздух и отразить атаку. Шахты Истенхольма продолжили отгружать руду и кристаллы. В этом смысле миссия выполнена.

Он сделал короткую паузу, как будто ожидая реакции, но реакции не последовало. Сандор продолжал смотреть в потолок, и его лицо оставалось неподвижным.

Тогда Лангр продолжил — всё тем же сухим, бесстрастным тоном, в котором, однако, появилась какая-то новая, едва заметная нота. Нота усталости или, может быть, сожаления?

— Теперь о том, что тебя, вероятно, интересует больше всего. — Он сделал ещё одну паузу, его пальцы, лежавшие на портфеле, чуть заметно сжались. — Барон Винсент Лорен был похоронен две недели назад на кладбище Креатоса. Церемония была скромной — в соответствии с его рангом и заслугами.

Винсент. Похоронен. Две недели назад. Эти слова дошли до сознания Сандора не сразу — сначала они просто повисли в воздухе, как что-то невесомое, не имеющее к нему отношения. А затем, спустя несколько секунд, они обрушились на него с такой силой, что он чуть не задохнулся. Винсент мёртв. Он знал это. Он видел это. Но слышать это подтверждение — слышать, что барон уже похоронен, что его тело уже в земле, что всё кончено, — было совершенно иным. Это делало его смерть окончательной. Необратимой.

Лангр, заметив, как изменилось лицо Сандора, не стал ждать. Он продолжил — ровно, методично, как хирург, который делает операцию и не может позволить себе остановиться:

— Мальчик, Кайл, находится под защитой в моём поместье. Его состояние стабилизировалось, но он всё ещё очень слаб. Мои лекари делают всё возможное, но его случай... уникален. Он истощён магически, а не физически, и обычные методы здесь не работают. Мы ищем специалистов.

Он перевёл дыхание и продолжил:

— Марта — фрейлина леди Фии — искалечена. Ожог на её лице не заживает полностью — магический огонь оставляет следы, которые не лечатся обычными средствами. Она потеряла левый глаз. Но она жива и в сознании.

Марта. Жива. Слепая на один глаз. С изуродованным лицом. Но жива. Сандор почувствовал, как в его груди что-то сжалось — не от боли, а от какого-то странного, горького облегчения. Хоть кто-то выжил.

— Отто Дракенрот, — произнёс Лангр, и при этом имени Сандор вздрогнул, — пропал без вести. Его тело не было найдено среди руин Истенхольма. Свидетели — те немногие, кто видел его в бою, — утверждают, что он сражался с неизвестным магом огромной силы и что этот бой закончился... не в его пользу. Однако отсутствие тела не позволяет нам сделать окончательных выводов. Официально он числится пропавшим.

Сандор, который всё это время лежал неподвижно, глядя в потолок, медленно повернул голову и посмотрел на Лангра. В его глазах, всё ещё мутных от слабости, промелькнула боль, смешанная с яростью.

— Он не пропал, — произнёс Сандор, и его голос, хриплый и слабый, прозвучал так, словно каждое слово давалось ему с неимоверным трудом. — Он был убит. Убит Виктором Рокбэллом. Убит из-за моей никчёмности. Я видел это. Видел своими глазами.

Он замолчал, и его дыхание стало прерывистым, тяжёлым. Затем, с натягом в голосе, который выдавал, каких усилий ему стоит говорить, он спросил:

— Что с леди Фиомеллой? Что с Фией?

Лангр, который до этого сидел неподвижно, полез в карман камзола и достал кисет с табаком. Не спрашивая разрешения — да и кто бы мог ему запретить? — он начал забивать свою трубку. Его движения были всё теми же: точными, размеренными, почти ритуальными. Он наконец ответил:

— Она жива. Сейчас она находится в родовом поместье Блэкторнов, под присмотром лучших лекарей, которых только можно найти в империи. У неё множественные переломы — обеих рук, обеих ног, спины, таза и шеи. Врачи говорят, что при должном уходе и лечении она со временем сможет продолжать жить. Но...

Он сделал паузу, и в этой паузе, короткой, но многозначительной, было больше смысла, чем во всех его предыдущих словах.

— ...она навсегда потеряла способность ходить.

Сандор услышал эти слова — и мир вокруг него рухнул.

Он просто лежал и смотрел в потолок, и по его лицу начали течь слёзы. Это были слёзы, которые текут сами по себе — без всхлипов, без криков, без каких-либо внешних проявлений. Просто влага, которая собиралась в уголках его глаз и стекала вниз, оставляя на висках мокрые дорожки. Он не пытался их вытереть, возможно, даже не замечал их.

Фия. Женщина, которая была сильнее, чем кто-либо из тех, кого он знал. Которая прошла через ад — через нападение Дариуса, через бегство из Талриана, через унижения в Ривергарде, через бой с Даниэлем, через переговоры с королями и герцогами, — и ни разу не сломалась. Которая нашла в себе силы полюбить его — простолюдина, солдата, ничтожество, — и которая обещала ему, что когда всё закончится, они что-нибудь придумают. Теперь она никогда не сможет ходить. Она будет прикована к инвалидному креслу. До конца своих дней. Из-за него. Из-за его неспособности защитить её.

Лангр, который всё это время сидел молча, попыхивая трубкой и наблюдая за Сандором с непроницаемым выражением, наконец докурил остаток табака. Он выбил пепел в карманную пепельницу и, отложив трубку в сторону, заговорил снова. Его голос, как всегда, был сухим и бесстрастным, но в нём промелькнуло что-то, что можно было принять за... сочувствие? Нет. Скорее, за признание.

— Я сообщил вам то, что хотел сообщить, — произнёс он, и его пальцы, сложенные на коленях, чуть заметно сжались. — Теперь я скажу, зачем я здесь. Зачем я, пришёл к вам лично, вместо того чтобы отправить кого-то из своих агентов.

Он сделал короткую паузу, как будто собираясь с мыслями, и затем продолжил:

— За последний месяц я обработал колоссальное количество информации. Благо, моя агентурная сеть выстроена таким образом, что она сама собирает все возможные сведения по всему миру — слухи, донесения, перехваченные письма, показания свидетелей, — и затем всё это проходит несколько этапов фильтрации. Отсеивается ложь, отсеиваются домыслы, отсеивается всё, что не имеет значения. И только то, что проходит через все эти фильтры, попадает ко мне на стол. Годы моих трудов наконец начали работать на меня. — Он позволил себе лёгкую, едва заметную усмешку. — Я воспроизвёл весь путь вашей делегации. От первого шага за ворота Гипериона до обороны Вестенхольма. Я знаю всё, что с вами произошло. Всю расстановку сил. Всех, с кем вы столкнулись. Я знаю о способностях Кайла — о его Вербальной Магии. Я знаю о том, кем был Отто Дракенрот. Я знаю о Викторе Рокбэлле и о том, что он теперь обладает силой Первой Косы.

Он снова сделал паузу, и его лицо, освещённое мягким светом из окна, стало чуть более напряжённым.

— Единственное, что мне остаётся неясным, — это мотивы Рокбэлла. Зачем ему всё это? Восстание в Айронфордже. Захват шахт. Нападение на Истенхольм. Трансплантация драконьего кристалла в собственное тело. Убийство Отто Дракенрота. Всё это — части одной картины, но я не могу увидеть её целиком. Если у вас есть какие-либо сведения на этот счёт, я был бы признателен, если бы вы ими поделились.

Сандор, который всё это время смотрел в потолок и чувствуя, как слёзы всё ещё текут по его щекам, медленно перевёл взгляд на Лангра. Его лицо, всё ещё мокрое от слёз, исказилось гримасой, в которой смешались боль и ненависть.

— Эта мразь... — его голос, хриплый и слабый, прозвучал почти шёпотом, — ...что-то говорила... о мире без магов. О запечатывании кристальных шахт. Он сказал, что это единственный способ... достичь баланса.

Лангр, услышав это, замер. Его пальцы, которые до этого лежали спокойно, сжались в кулак, и он, сделав тяжёлый, глубокий выдох произнёс:

— Благими намерениями мы выстилаем дорогу в ад. — Он покачал головой, и в его глазах промелькнуло что-то, похожее на древнюю, застарелую печаль. — Я читал нечто подобное в архивах. Сто лет назад. Когда Косы Смерти были созданы. Тогда тоже говорили о балансе. О мире без магии. О всеобщем равенстве. И тогда это тоже закончилось реками крови, которые текли десятилетиями.

Он замолчал, глядя куда-то в пространство перед собой, и его лицо, обычно такое непроницаемое, на мгновение стало почти человеческим. Затем он встряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли.

— Однако это не единственная проблема, — произнёс он, поднимаясь с кресла и делая несколько шагов к кровати Сандора. — Неделю назад пришёл ультиматум от Заратраса. Они требуют выдать им Кайла. В противном случае они объявят Гипериону войну.

Сандор, услышав это, не пошевелился. Его лицо, всё ещё мокрое от слёз, оставалось неподвижным. Но в его глазах, устремлённых на Лангра, промелькнул слабый, едва заметный интерес.

— Войну? — переспросил он, и в его голосе, всё ещё хриплом, прозвучала нотка недоверия. — Из-за мальчика?

— Из-за мальчика, — подтвердил Лангр, и его голос стал жёстче, — который является единственным известным мне существом, способным противостоять Виктору Рокбэллу. Вербальная Магия — это сила, сравнимая с той, что была у Короля Драконов. И если мы потеряем Кайла — если мы выдадим его Заратрасу, — мы потеряем единственный реальный шанс остановить Рокбэлла, когда он нападёт снова. А он нападёт. Я в этом уверен.

Он сквозь зубы, с редко проявляемой им яростью, добавил:

— Совет старейшин Заратраса — это выжившие из ума старики, которые уже не видят дальше своего носа. Они боятся Кайла, потому что он — неизвестная переменная, которую они не могут контролировать. Они предпочли бы уничтожить его, чем рисковать тем, что он вырастет и станет угрозой. Но они не понимают — или не хотят понимать, — что настоящая угроза уже здесь. И что в критической ситуации лучше воевать с Заратрасом, чем потерять Кайла.

Сандор, слушая его, медленно, очень медленно начал приподниматься на кровати. Его тело, всё ещё слабое и измученное, протестовало против каждого движения, и он, стиснув зубы, превозмогал тупую, ноющую боль, которая пронзала его рёбра и спину. Наконец, ему удалось сесть, опираясь на подушки, и он, тяжело дыша, посмотрел на Лангра. В его взгляде, всё ещё мутном от слабости, читался вопрос, который он не решался задать с самого начала.

— Я не до конца понимаю, кем вы являетесь, — произнёс он, и его голос прозвучал глухо, почти без интонаций. — Я не знаю, почему вы здесь. Почему вы спасли меня, лечили меня, рассказываете мне всё это. Я — простолюдин. Солдат. Ничтожество. Почему вы пришли именно ко мне?

Лангр, который всё это время стоял у кровати, глядя на Сандора сверху вниз, ответил:

— На данный момент я являюсь регентом императора Людвига. И так как ты больше не являешься «Серым плащом» — твой контракт был аннулирован после того, как ты был временно причислен к дому Блэкторн, а леди Фиомелла, в силу своего состояния, больше не нуждается в твоей защите, — я предлагаю тебе работать на меня.

Он сделал короткую паузу, и его глаза, устремлённые на Сандора, блеснули в свете, лившемся из окна.

— Мне нужно, чтобы ты отправился на Южные Острова. Доставили в Гиперион один артефакт, который, по моим сведениям, если существует, может оказаться критически важным для нашего выживания в противостоянии с Заратрасом и Виктором Рокбэллом. Это не приказ, а предложение. Ты можешь отказаться — и тогда ты свободен. Свободен идти куда угодно, делать что угодно, жить как угодно. Но если ты согласишься... — он снова сделал паузу, и на его губах появилась тонкая, едва заметная усмешка.

Сандор, глядя на него, горько усмехнулся. Эта усмешка, искривившая его губы, была полна сарказма. Горького, безнадёжного сарказма.

— Вы серьёзно хотите отправить на миссию простолюдина? — спросил он, и в его голосе, хриплом и слабом, прозвучала насмешка. — Меня? Человека, который даже не умеет читать дипломатические бумаги? Да меня даже за ворота не пустят.

— Я уже решил этот вопрос, — перебил его Лангр, в его голосе не было ни раздражения, ни нетерпения. Только спокойная, непоколебимая уверенность.

Он открыл портфель, который всё это время держал в руках, и достал оттуда сложенный вчетверо лист бумаги — плотной, дорогой, с императорской печатью. Затем, не говоря ни слова, он положил этот лист на кровать перед Сандором.

— Что это? — спросил Сандор, глядя на бумагу, но не прикасаясь к ней.

Лангр, поправив пенсне, ответил:

— Это указ. На правах регента и с одобрения императора Людвига, тебе, Сандор, присваивается титул барона. Со всеми сопутствующими привилегиями, включая земли и поместье в черте Креатоса. Так как ты — первый в новообразованном роду, твоя фамилия будет соответствовать названию поместья. С сегодняшнего дня ты — барон Сандор Лэнгли.

Сандор уставился на бумагу. Его глаза, расширенные и полные недоумения, перебегали с печати на подпись, с подписи на печать, и в его голове, перегруженной информацией, крутилась одна-единственная мысль: «Это ничего не меняет».

— Я...

— Ты — человек, который спас жизнь наследнице одного из трёх Столпов Империи, — снова перебил его Лангр. — Ты — человек, который сражался с магами и выжил. Который защищал Истенхольм и получил личную благодарность короля Говарда. Который, при всех своих... скажем так, недостатках образования, обладает опытом, знаниями и навыками, которых нет ни у кого другого в этой империи. Этого достаточно, чтобы получить титул. По крайней мере, так я аргументировал это перед императором Людвигом — и он согласился.

Он сделал паузу и добавил:

— Кроме того, должен признать, у меня не было времени искать тебе прислугу. Мало кто захочет служить свежеиспечённому барону в такой период для империи. Но один человек вызвался добровольно. Так что твоё поместье, по крайней мере, не будет заброшено.

Сандор, который всё это время сидел, сжимая в руках бумагу, которую он так и не развернул, вдруг схватился руками за голову и, сжав виски ладонями, произнёс:

— Нахер всё это! Нахер титулы, нахер поместья, нахер задания! Я не хочу больше жить. Вы слышите меня? Я не хочу. Я ни на что не годен. Все вокруг меня умирают. Все, кого я пытался защитить, — мертвы или искалечены. Мой отец. Моя мать. Винсент. Отто. Фия... — его голос дрогнул, и он, зажмурившись, продолжил, — ...Фия никогда не сможет ходить из-за меня. Из-за того, что я не смог её защитить. Я не хочу так жить...

— Все люди умирают, — перебил его Лангр, его голос был бесстрастным. — Это неизбежно. Некоторые умирают раньше, некоторые позже. Некоторые — от старости, некоторые — от болезней, некоторые — от несправедливости. Ты не можешь это контролировать. Ты не можешь это изменить. Единственное, что ты можешь, — это сделать так, чтобы их смерти не были напрасными. И прямо сейчас у тебя есть шанс это сделать.

Сандор, всё ещё сжимая голову руками, поднял на него глаза. В его взгляде, полном боли и отчаяния, читался немой вопрос: «Почему? Почему именно я?»

И Лангр, словно прочитав его мысли, ответил:

— Моя главная сила — это не власть, не армия, не шпионская сеть. Моя главная сила — это умение выбирать нужных людей и направлять их. Я делал это десятилетиями. Я находил тех, кто обладает талантом, решимостью, опытом, — и давал им возможность применить всё это на благо империи. Ты — один из таких людей. Может быть, самый ценный из тех, кого я встречал за последние годы. Потому что ты — единственный, кто за такой короткий срок получил боевой опыт против магов и немагов, кто видел то, чего не видел никто из ныне живущих, кто знает то, чего не знает большая часть людей. Именно поэтому я здесь. Именно поэтому я спас тебя. Именно поэтому я предлагаю тебе эту сделку.

Он сделал паузу и, глядя Сандору прямо в глаза, добавил:

— И, кроме того, у меня есть на тебя рычаг давления.

Сандор, услышав это, горько усмехнулся. Эта усмешка, искривившая его губы, была полна сарказма.

— Вы не можете на меня давить, — произнёс он. — Я потерял всё. Всё, что у меня было. Мою семью. Моих друзей. Мою волю к жизни. У вас нет ничего, чем вы могли бы мне угрожать.

Лангр, который всё это время стоял неподвижно, глядя на Сандора, снова полез в карман камзола и достал кисет с табаком. Его движения, как всегда, были точными и размеренными и всё это время его лицо, освещённое мягким светом из окна, оставалось непроницаемым. Затем он зажёг трубку, сделал несколько глубоких затяжек и, выпустив облачко ароматного дыма, произнёс — спокойно, почти лениво:

— Правда? Значит, тебе не интересно, где сейчас Лиам?

Сандор замер. Его рука, которая до этого сжимала его голову, медленно опустилась на колени. Его глаза, расширенные до предела, уставились на Лангра, и в них, в этих глазах, всё ещё полных боли и отчаяния, промелькнуло что-то, чего там не было уже очень давно.

— Что... — его голос сорвался на хрип, и он, сглотнув, попытался снова. — Что вы сказали?

Лангр, не отвечая, направился к выходу. Его шаги простучали по полу палаты, и когда он уже взялся за ручку двери, он обернулся и, бросив на Сандора последний взгляд, произнёс:

— Если ты выполнишь мои условия, ты получишь информацию о твоём брате. А также моё полное содействие. А пока... — он сделал короткую паузу, и на его губах появилась та самая, тонкая усмешка, — ...вечером я буду ждать тебя на площади Креатоса, чтобы отвезти тебя в твоё новое поместье. Не заставляй меня ждать слишком долго.

И с этими словами он вышел, аккуратно притворив за собой дверь.

Сандор остался один. Он сидел на кровати, сжимая в руках бумагу с императорской печатью, и его мысли кружились в вихре, который он не мог контролировать. Лиам. Его младший брат, который пропал во время восстания в Айронфордже. Которого он считал мёртвым — сгоревшим вместе с родителями, погребённым под обломками их дома. И теперь этот человек говорил ему, что Лиам жив. Что он знает, где он. Что он может помочь найти его.

Сандор не знал, верить ли ему. Не знал, блефует ли Лангр или говорит правду. Но он знал одно: пока есть шанс, что его брат жив, он не может сдаться. Не имеет права. Потому что если Лиам действительно жив, если он где-то там, один, возможно, напуганный, возможно, нуждающийся в помощи, — то Сандор, как старший брат, должен найти его. Должен защитить его. Должен сделать то, что не смог сделать для всех остальных.

Он медленно, очень медленно поднялся с кровати. Его ноги, всё ещё слабые после месяца неподвижности, дрожали, и ему пришлось опереться на спинку кровати, чтобы не упасть. Рядом с кроватью, на стуле, лежала одежда — простая, но чистая и добротная, явно приготовленная для него заранее. Рубаха из грубого, но приятного на ощупь полотна. Штаны из тёмной, плотной ткани. Сапоги — новые, но разношенные, удобные. Поверх одежды лежал мешочек с деньгами, похоже оставленный Альбертом. Он оделся медленно, с трудом, превозмогая боль в рёбрах и в левой руке, которая всё ещё ныла при каждом движении. Затем, в последний раз окинув взглядом палату он вышел.

...

Креатос встретил его ярким, почти ослепительным солнечным светом. Сандор, шагая по улицам, которые когда-то казались ему чуждыми и враждебными, а теперь — почти родными, чувствовал себя странно. Он шёл через этот город и в его душе боролись два чувства. С одной стороны — пустота, которая осталась после всего, что он потерял. С другой — странное, почти забытое чувство. Чувство, которое он не испытывал уже очень давно. Чувство, похожее на... ностальгию.

Он видел вокруг себя людей — аристократов в дорогих, расшитых золотом камзолах, которые прогуливались по широким, мощёным светлым камнем проспектам; торговцев, которые зазывали покупателей в свои лавки; слуг, которые спешили по поручениям своих хозяев. Он видел высокие, величественные здания, с колоннами, портиками и вплетёнными в архитектуру стальными балками и мерцающими кристаллическими вставками. Он видел парки, фонтаны, скульптуры, прославляющие инженерный гений. И он видел, вдалеке, на горизонте, стену, которая отделяла Креатос от Айронфорджа. За этой стеной, в серой, удушливой дымке, всё ещё дымили трубы заводов. Там, в этом аду, он родился. Там он потерял своих родителей. Там начался его путь — путь, который привёл его сюда.

Он шёл и думал. Думал о том, сколько всего изменилось за это время. О том, как он, простой фабричный рабочий, стал сержантом «Серых плащей», телохранителем наследницы герцогского рода, участником событий, которые решали судьбу империи. О том, как он подвел всех, кого любил.

...

Путь до поместья Блэкторнов занял у него около часа. Он шёл пешком. Ему нужно было время, чтобы собраться с мыслями. Время, чтобы подготовиться к тому, что он увидит.

Поместье Блэкторнов, расположенное в самом престижном районе Креатоса, было именно таким, каким он его запомнил: огромным, величественным, окружённым высоким забором и утопающим в зелени ухоженных садов. Сандор подошёл к массивным дубовым воротам и, помедлив, постучал. Прошло несколько долгих, напряжённых секунд, прежде чем дверь отворилась.

На пороге стоял Кассиан Блэкторн.

Герцог выглядел именно так, как и должен был выглядеть человек, прошедший через тюрьму, переворот и известие о том, что его единственная дочь навсегда прикована к инвалидному креслу, — осунувшимся, измождённым, но не сломленным. Лицо выдавало, что он не спит уже несколько ночей. Его глаза встретились с глазами Сандора — и в этом взгляде, долгом и изучающем, промелькнуло что-то, чего Сандор никогда раньше не видел у герцога. Вопрос, который Кассиан, возможно, задавал себе каждый день: «Почему ты уцелел, а моя дочь — нет?»

Несколько секунд они стояли друг напротив друга, не говоря ни слова. Сандор чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, как кровь стучит в висках, как ладони становятся влажными от пота. Он знал, что Кассиан в любой момент может приказать своим людям убить его — и будет в своём праве. Потому что он, Сандор, не смог защитить его дочь.

Но Кассиан не приказал. Вместо этого он, после долгой, мучительной паузы, отступил в сторону и, коротким, резким жестом, пригласил его войти.

— Она в своей комнате, — произнёс он, и его голос прозвучал глухо, как будто из-под земли. — Мириэль проводит.

Старая служанка Мириэль, которая когда-то передала Сандору первое письмо от Фии, — появилась из бокового коридора и, склонив голову в почтительном поклоне, жестом пригласила его следовать за ней. Сандор, бросив последний взгляд на Кассиана, который всё ещё стоял у двери, глядя куда-то в пространство, последовал за ней.

Комната Фии находилась на втором этаже, в дальнем крыле поместья. Это была большая, светлая комната, которая когда-то, вероятно, была её лабораторией — на это указывали книжные полки, заставленные фолиантами, и столы с разложенными на них приборами, — но теперь она была переоборудована под больничную палату. В углу стояла кровать с белоснежным постельным бельём, которое, судя по тому, что оно было нетронуто, не использовалось уже давно. Рядом с кроватью располагался массивный эфирный прибор — что-то вроде диагностического аппарата, который тихо гудел, мерцая голубоватым светом. На столике у окна лежали стопки книг, свитков, какие-то медицинские инструменты, бинты, пузырьки с лекарствами. В комнате пахло травами, спиртом и тем особым, едва уловимым ароматом, который всегда сопутствует долгой болезни.

В самом дальнем углу комнаты, у окна, выходившего в сад, в инвалидном кресле сидела Фия.

Она была одета в простое, свободное платье, которое не стесняло движений — или того, что от них осталось. Её руки, лежавшие на подлокотниках кресла, были в гипсе — тяжёлом, белом, который доходил почти до запястий. На её шее был закреплён фиксатор , который носят при переломах шейных позвонков, — и он держал её голову в неподвижном, неестественно прямом положении. Её лицо, бледное и осунувшееся, было лишено какого-либо выражения. Она не смотрела на вошедшего. Она вообще не смотрела ни на что — её глаза, серые и пустые, были устремлены в одну точку на противоположной стене, и в них не было ничего. Только абсолютная, всепоглощающая пустота.

Сандор, войдя в комнату и увидев её, замер на пороге. Его ноги, ещё недавно бывшие послушными, стали ватными. Сердце, которое колотилось в груди, пропустило удар. Он смотрел на неё — на эту бледную, сломленную, пустую оболочку той женщины, которую он знал, — и чувствовал, как внутри него что-то рушится. Что-то, что ещё оставалось целым после всего, что он пережил.

— Фия... — его голос прозвучал тихо, почти шёпотом, и он сам не узнал его.

Она не ответила, не пошевелилась, не перевела взгляд. Она просто сидела, глядя в стену, как безвольная кукла, которую забыли в этом кресле и которая больше не может двигаться сама.

Сандор сделал шаг вперёд. Затем ещё один. Он подошёл к ней и опустился на колени рядом с её креслом, так что его лицо оказалось на одном уровне с её. Он смотрел на неё и чувствовал, как слёзы снова начинают течь по его щекам.

— Фия... — повторил он, и его голос дрогнул. — Это я. Сандор. Я пришёл. Я... — Он осёкся, не в силах подобрать слова. — Я прошу прощения. Прости меня. За всё. За то, что не смог тебя защитить. За то, что позволил этому случиться. За то, что я жив, а ты... — Его голос сорвался, и он, стиснув зубы, продолжил: — Я знаю, что никогда не смогу загладить свою вину. Никогда.

Он не закончил. Потому что Фия не реагировала. Она всё так же смотрела в стену, и её лицо, бледное и неподвижное, было маской, за которой, казалось, не было ничего.

Сандор, всё ещё стоя на коленях, медленно наклонился и, взяв её руку осторожно, почти благоговейно поцеловал её пальцы. Его губы, потрескавшиеся и сухие, коснулись холодной, неподвижной кожи, и он на мгновение замер, чувствуя, как его слёзы капают на её руку.

Затем он поднялся. Его лицо, мокрое от слёз, было обращено к ней, но она всё ещё не смотрела на него. Он постоял так несколько секунд, глядя на неё — на эту бледную, сломленную женщину, которую он любил и которую не смог защитить, — и затем, развернувшись, вышел из комнаты.

В момент, когда дверь за ним закрылась, по щекам Фии начали течь слёзы. Она всё ещё смотрела в стену, всё ещё не двигалась, но её глаза наполнились влагой, которая собираясь в уголках, стекала вниз, оставляя на бледной коже мокрые дорожки. Она не всхлипывала и не плакала. Она просто сидела и позволяла слезам течь. В её молчаливом, беззвучном плаче было больше боли, чем в любом крике.

Внизу, у выхода из поместья, Сандора ждал Кассиан. Он стоял, прислонившись спиной к стене и скрестив руки на груди, и его лицо, освещённое тусклым светом, лившимся из окна, было лицом человека, который только что прошёл через ту же самую пытку, что и Сандор.

— Простите меня, — произнёс Сандор, останавливаясь перед ним. Его голос прозвучал в тишине холла, как эхо далёкого колокола. — Я знаю, что вы не можете меня простить. Но я хочу, чтобы вы знали: я сделал всё, что мог. И этого оказалось недостаточно.

Кассиан, глядя на него, ничего не ответил. Его лицо, холодное и непроницаемое, дрогнуло — всего на мгновение, всего на долю секунды, — и он издал короткий, сухой всхлип. Затем он отвернулся и, не говоря ни слова, ушёл обратно в глубь поместья.

Сандор остался один. Он постоял ещё несколько секунд, глядя ему вслед, и затем, развернувшись, вышел из поместья.

...

До вечера у него было несколько часов. Несколько часов, которые нужно было чем-то занять. Он бродил по улицам Креатоса, не разбирая дороги, и его ноги сами принесли его в какой-то дешёвый трактир на окраине города — одно из тех мест, где собирались рабочие, солдаты и прочий люд, которому не было места в сияющих дворцах аристократии. Там он пил. Пил так, как не пил никогда в жизни, — заказывая одну кружку дешёвого, горького пива за другой, опрокидывая их в рот и не чувствуя ни вкуса, ни хмеля. Алкоголь не брал его — или, может быть, его горе было настолько сильным, что никакой алкоголь не мог его притупить, — но он продолжал пить. Потому что это было единственное, что он мог делать. Единственное, что не требовало от него думать.

К вечеру, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо над Креатосом в багровые и золотые тона, он, еле стоящий на ногах, добрался до центральной площади. Там, у фонтана «Кристаллические струи», его уже ждал Лангр.

Герцог стоял и курил свою неизменную трубку. При виде Сандора — пьяного, растрёпанного, с красными от слёз и алкоголя глазами, — он не выказал ни удивления, ни презрения. Он просто окинул его взглядом — быстрым, оценивающим, — и произнёс:

— Я не одобряю такие методы, барон Лэнгли. Но порой, чтобы забыться, алкоголь — лучшее средство. По крайней мере, временно. — Он сделал короткую паузу и, выпустив облачко дыма, добавил: — Прошу в карету. Нам предстоит недолгий путь.

Сандор, не сказав ни слова, забрался в карету и они тронулись.

Путь до поместья занял около получаса. Всё это время Сандор сидел, привалившись к окну, и смотрел на проплывавшие мимо улицы Креатоса. Его голова гудела, тело ныло, а душа была пуста. Но где-то глубоко внутри, под слоем алкоголя и боли, теплилась, крошечная искра, которую зажёг Лангр, когда упомянул имя его брата.

— Кто? — спросил он, нарушая молчание и не оборачиваясь к Лангру. — Кто тот человек, что вызвался жить и работать в поместье?

Лангр, который сидел напротив и перебирал какие-то бумаги в своём портфеле, не поднимая глаз, ответил:

— Мы почти прибыли. Скоро вы сами всё увидите.

Карета замедлила ход и остановилась. Сандор, с трудом выбравшись наружу, огляделся. Поместье Лэнгли — теперь его поместье — располагалось в тихом районе на окраине Креатоса, вдали от шума и суеты центральных проспектов. Это было небольшое, но уютное здание в два этажа, построенное из светлого, почти белого камня, с высокими, арочными окнами и крышей, покрытой тёмной черепицей. Вокруг поместья простирался небольшой сад — запущенный, но всё ещё сохранявший следы былой красоты: старые, раскидистые дубы, кусты роз, которые уже начали отцветать, заросший пруд с тёмной, стоячей водой. За садом виднелись прилегающие земли — несколько соток плодородной почвы, которая, очевидно, когда-то использовалась под огород или пастбище, а теперь заросла сорняками.

Лангр, который тоже вышел из кареты, остановился рядом с Сандором и, глядя на поместье, произнёс:

— Я даю вам неделю, барон. Неделю, чтобы принять поместье, восстановиться и подготовиться. Через неделю я вызову вас, и мы обсудим детали вашей миссии на Южные Острова. А пока... — Он сделал паузу и, бросив на Сандора короткий взгляд, добавил: — ...постарайся не умереть от алкогольного отравления. Это было бы крайне неудобно для меня.

Сандор, не отвечая, проводил взглядом карету, которая, развернувшись, покатила обратно по дороге. Затем он повернулся и, шатаясь, направился к входной двери.

Внутри поместье оказалось подобным своей внешности: просторным, но не огромным; уютным, но не роскошным. Мебель была простой, добротной, из тёмного, хорошо выделанного дерева. Полы были выложены серым, полированным гранитом, по которому были расстелены толстые, ворсистые ковры. Стены, обитые панелями из светлого дуба, были украшены несколькими картинами — простыми, сельскими пейзажами, которые, казалось, были написаны специально для этого дома. В воздухе витал слабый, едва уловимый запах воска, старого дерева и сушёных трав.

В тишине дома раздались шаги. Тихие, мягкие, почти неслышные. А затем из бокового коридора, ведущего, вероятно, на кухню, вышла Марта.

Она была одета в простое, тёмное платье — не фрейлины, а скорее экономки, — и её волосы были убраны под платок. Но самое страшное — её лицо — было скрыто бинтами. Толстый слой белоснежной марли закрывал левую половину её лица и сквозь эти бинты, в том месте, где раньше был глаз, проступало тёмное, багровое пятно — свидетельство того, что ожог так и не зажил полностью. Другая половина её лица — та, что осталась открытой, — была бледной, но спокойной, и её уцелевший глаз смотрел на Сандора с выражением, в котором смешались боль, радость и что-то ещё, что-то очень тёплое.

Она горько, чуть заметно улыбнулась и произнесла, с лёгким, едва заметным поклоном:

— Здравствуйте, барон Лэнгли.

Сандор, глядя на неё, почувствовал, как его губы сами собой растягиваются в ответной, такой же горькой усмешке. Он покачал головой и, издав короткий, сухой смешок, который был смешан со слезами, — ответил:

— Здравствуй, Марта.

Они стояли друг напротив друга — два человека, прошедших через ад и потерявших всё, что у них было, в их взглядах, встретившихся в полумраке холла, читалось то, что не требовало слов. Понимание. Общая боль. Общая утрата.

Не сговариваясь, они шагнули вперёд и обнялись. Крепко. Сильно. Так, как обнимаются старые друзья, которые вместе прожили боль и лишения, вместе прошли через огонь и выжили — пусть искалеченные, пусть сломленные, но всё ещё живые.