Этерион II

Подземное помещение, служившее тайным штабом Альберта Лангра, располагалось в самом сердце одного из старейших кварталов Креатоса — в лабиринте узких, извилистых улочек, которые помнили ещё те времена, когда империя только начинала своё восхождение. Когда-то, судя по массивным, почерневшим от времени дубовым балкам, поддерживавшим сводчатый потолок, и по остаткам каменных стеллажей, выдолбленных прямо в стенах, это был винный погреб какого-то обедневшего аристократического рода. Затем, в более поздние времена, его использовали как архив — на это указывали горы пожелтевших, покрытых плесенью бумаг, сваленных в углу и давно забытых. Теперь же это место обрело новое, куда более зловещее назначение.

Единственными источниками света служили несколько эфирных ламп, расставленных на грубом деревянном столе в центре помещения, да одна масляная лампа, тускло мерцавшая желтоватым светом и отбрасывавшая на стены длинные, пляшущие тени. Эти тени, искажённые и уродливые, двигались в такт пламени, создавая ощущение, что само помещение живёт своей собственной, тайной жизнью.

На столе, занимавшем почти всё пространство, были разложены карты Гипериона — огромные, детализированные, с пометками, сделанными красными чернилами. Ключевые точки были обведены кругами: дворец Санвелл, казармы «Стальной стражи», форт «Серых плащей», особняки герцогов, ворота, ведущие в Айронфордж. Рядом с картами лежали схемы дворца — ещё более подробные, с указанием всех входов, выходов, потайных коридоров и комнат, которые знали лишь немногие. Списки офицеров — имена, звания, пометки о лояльности — были разложены рядом, и некоторые из них были перечёркнуты красным.

Кассиан Блэкторн, одетый в простую, тёмную одежду — не герцогский камзол, а грубую рубаху и штаны, которые больше подошли бы обычному ремесленнику, чем одному из трёх Столпов Империи, — расхаживал по комнате, заложив руки за спину. Его волосы, обычно безупречно уложенные, сейчас были всё ещё влажными после быстрого, торопливого мытья — первой возможности смыть с себя пот за несколько дней. Он выглядел осунувшимся, измождённым, но его глаза горели огнём.

Альберт Лангр сидел за столом, напротив него, и, казалось, был единственным островком спокойствия в этом море напряжённой, лихорадочной подготовки. Его поза, как всегда, была безупречной: прямая спина, плечи развёрнуты, руки лежат на столе, сцепленные в замок. Его лицо было непроницаемым — маска, которую он носил десятилетиями и которая никогда не трескалась.

Рядом с ним, на столе, лежали два листа бумаги. Один из них — подписанный манифест о низложении кронпринца Казимира, составленный в безупречных юридических формулировках, которые не оставляли места для двусмысленности. Второй — указ о возведении в чин регента, который должен был взять на себя управление империей до тех пор, пока новый император не будет готов править самостоятельно.

Лангр, не торопясь, методично забивал свою трубку. Затем он взял со стола длинную, тонкую спичку, зажёг её о край пепельницы и, втягивая воздух через мундштук, заставил табак затлеть ровным, алым огоньком. Густой, ароматный дым заполнил его лёгкие, и он, прикрыв глаза от удовольствия, выпустил его тонкой, аккуратной струйкой в потолок.

— Я не понимаю, Альберт, — произнёс Кассиан, останавливаясь напротив стола и глядя на Лангра. Его голос, низкий и резкий, прозвучал в тишине подземелья, как удар хлыста. — Почему ты не действовал раньше? Почему ты допустил всё это — мой арест, хаос в Айронфордже, гибель императора? У тебя были ресурсы. У тебя были связи. У тебя была информация. Ты мог остановить Казимира ещё до того, как он начал раздавать приказы от имени мёртвого отца. Но ты бездействовал. Почему?

Лангр, не открывая глаз, сделал ещё одну затяжку — медленную, глубокую, — и только затем, выпустив дым и проводив его взглядом, ответил. Его голос, сухой и бесстрастный, звучал так, словно он объяснял очевидную истину ребёнку:

— Потому что мне нужны были доказательства, Кассиан. Неоспоримые доказательства. Не слухи и подозрения. Не мои собственные выводы, какими бы точными они ни были. Доказательства, которые можно было бы предъявить Совету Герцогов, дворянству, армии — и которые они не смогли бы оспорить. Без этого любой мой шаг против кронпринца выглядел бы как попытка узурпации власти. А я, знаешь ли, не стремлюсь к тому, чтобы меня запомнили как второго Маркуса ван Дейка.

Он открыл глаза и, поправив пенсне, которое и так сидело идеально, посмотрел на Кассиана с пронзительным вниманием, которое всегда заставляло собеседников чувствовать себя так, словно их просвечивают насквозь.

— Сговор Казимира с неизвестными силами, — продолжил он, и его голос стал чуть более жёстким, — был очевиден для меня уже давно. Его контакты с магами, поддельные указы, попытки изолировать Людвига — всё это было частью одной картины. Но мне нужно было знать, кто стоит за ним. Кто дёргает за ниточки. И, что ещё важнее, мне нужно было, чтобы Маркус ван Дейк сделал первый ход. Ты понимаешь? Если бы я арестовал Казимира до того, как ван Дейк открыто поддержал его, это выглядело бы как заговор против законного наследника. Но теперь, когда Маркус публично встал на сторону предателя, когда он использовал «Стальную стражу» для ареста одного из трёх Столпов Империи, — теперь его собственный арест будет выглядеть не как узурпация, а как восстановление законности. Как ответ на попытку переворота. А это, Кассиан, две совершенно разные вещи с точки зрения политики.

Кассиан, выслушав его, издал короткий, сухой смешок.

— Ты всегда был мастером подковерных игр, Альберт. Я это признаю. Но пока ты ждал «неоспоримых доказательств», моя дочь была отправлена в показное путешествие с запахом дипломатии. Пока ты просчитывал свои ходы, люди умирали. Так что извини, если я не аплодирую твоему гениальному плану.

Его голос, когда он произносил эти слова, был спокойным — почти ледяным, — но в нём, под этим слоем льда, кипела ярость, которую он редко позволял себе выказывать.

Лангр, не дрогнув, встретил его взгляд. Его лицо, как всегда, было непроницаемым, но в его глазах промелькнуло что-то, отдалённо напоминавшее сожаление.

— Твоя дочь, Кассиан, — произнёс он, и его голос, всё ещё сухой, стал чуть тише, — в относительной безопасности. Я отправил гпослание в Истенхольм ещё до того, как освободил тебя. Мои люди на месте. Агент, которого ты, возможно, помнишь по отчётам, — уже должен был обеспечить ей приём и защиту. Кроме того, с ней телохранитель, которого ты нанял, — тот самый солдат, Сандор, — и... — он сделал короткую паузу, подбирая слова, — ...странный старик с магией, о котором мои агенты докладывали из Талриана и Ривергарда. Судя по всему, он представляет собой нечто гораздо большее, чем кажется на первый взгляд. Так что, полагаю, твоя дочь защищена лучше, чем большинство аристократов в этом городе.

Кассиан хотел что-то ответить, но в этот момент дверь в подземелье отворилась, и в комнату бесшумно, как тени, скользнули двое агентов Лангра. Оба были одеты в тёмные, неприметные плащи с глубокими капюшонами, скрывавшими их лица, а на нижней половине лиц у них были маски. Они двигались абсолютно бесшумно, и их присутствие в комнате можно было бы не заметить, если бы не лёгкое колебание воздуха, вызванное их движением. Следом за ними вошёл офицер «Серых плащей» — капитан, который когда-то командовал фортом, где служил Сандор, и который, несмотря на всё давление, отказался предать своих. Его лицо было напряжённым, а под глазами залегли тёмные круги — следы бессонной ночи, проведённой в подготовке к перевороту.

Лангр, заметив их, отложил трубку в сторону и, сложив руки на столе, произнёс:

— Докладывайте.

Один из агентов — тот, что был повыше и, судя по всему, старше по званию, — шагнул вперёд и заговорил. Его голос, приглушённый маской, звучал низко и монотонно:

— Мой господин. «Стальная стража» разделилась. Примерно треть офицеров готова поддержать кронпринца Казимира и герцога ван Дейка — в основном те, кто обязан своим положением лично Маркусу. Ещё треть колеблется — они не хотят ввязываться в гражданскую войну и ждут, чья сторона возьмёт верх. Оставшиеся — в основном младшие офицеры и рядовые — ждут сигнала. Наши люди в казармах готовы. По вашему приказу они начнут действовать.

Лангр медленно кивнул, переваривая информацию. Затем перевёл взгляд на офицера «Серых плащей».

— Капитан?

Офицер вытянулся по стойке «смирно» — привычка, выработанная годами службы, — и, глядя прямо перед собой, доложил:

— Патрули «Серых плащей» переведены в казармы, как вы и приказывали. Все ключевые посты вокруг дворца — входы, выходы, ведущие к проходам в замок, — заменены на проверенных людей. Те, кто мог бы оказать сопротивление, изолированы или нейтрализованы. Мои люди ждут приказа.

Лангр снова кивнул. Затем, поднявшись из-за стола, он обвёл взглядом всех присутствующих и заговорил. Его голос, сухой и бесстрастный, звучал как приговор:

— Через два часа мы входим во дворец. Никакой резни, если не понадобится. Казимир — трус. Он сдастся без боя, как только поймёт, что его игра окончена. Маркуса мы возьмём под стражу в его собственных покоях — он не станет драться, когда увидит, что армия не за ним. Всё должно пройти тихо. Быстро, эффективно, без лишнего шума. Мы не устраиваем революцию. Мы восстанавливаем порядок.

Кассиан выдержал паузу и, переведя взгляд на Альберта, добавил — с лёгкой, почти незаметной иронией:

— А если всё же станет?

Лангр, выпуская очередную струйку дыма, ответил — спокойно, почти буднично:

— Тогда он умрёт. Как и любой, кто встанет между Гиперионом и порядком.

Кассиан, глядя на него, медленно кивнул.

...

Дворец Санвелл в этот предрассветный час был погружён в обманчивую тишину, которая всегда предшествует буре. За высокими, арочными окнами ещё царила темнота, лишь на востоке, над крышами Креатоса, начинала разгораться тонкая, бледная полоска зари — первое, ещё робкое обещание рассвета. Но внутри дворца, в его роскошных, отделанных золотом и бархатом коридорах, время, казалось, застыло. Слуги, которые обычно начинали свою работу задолго до пробуждения господ, сегодня отсутствовали — их отослали под разными предлогами, и теперь коридоры были пусты, если не считать редких, молчаливых фигур в броне «Стальной стражи», которые стояли на постах с выражением сосредоточенной, напряжённой готовности на лицах.

Покои кронпринца Казимира располагались в самом сердце дворца, в том крыле, которое традиционно отводилось наследникам престола. Это были огромные, роскошно обставленные комнаты, которые, однако, сейчас носили на себе отпечаток запустения. Спальня, в которую вошли Кассиан и Лангр в сопровождении четверых вооружённых агентов, была именно такой: смятая, давно не менявшаяся постель, пустые бутылки из-под вина на прикроватном столике, погасший камин, в котором уже несколько дней не разводили огонь, и портьеры, задёрнутые так плотно, что в комнату не проникало ни лучика света. Единственным источником освещения служила эфирная лампа на прикроватном столике — её пламя, колеблющееся и неровное, отбрасывало на стены пляшущие тени, которые делали портреты предков, висевшие на стенах, похожими на призраков.

Казимир сидел на краю постели, в ночной рубашке, растрёпанный и дрожащий, несмотря на то, что в комнате было тепло. Его лицо, обычно такое надменное и самовлюблённое, сейчас было бледным, осунувшимся, а под глазами залегли глубокие, тёмные мешки — следы многих бессонных ночей, проведённых в страхе и паранойе. Его глаза, лихорадочно горящие, метались по комнате, не задерживаясь ни на чём подолгу, и когда дверь в его спальню распахнулась без стука, он вздрогнул так сильно, что чуть не упал с кровати.

— Что... что это значит?! — его голос, сорвавшийся на фальцет, прозвучал в тишине комнаты как крик испуганной птицы. Он попытался встать, но его ноги, ослабевшие от страха и многодневного пьянства, подкосились, и он снова рухнул на постель. — Как вы смеете?! Я — кронпринц! Я — наследник престола! Я прикажу казнить вас всех! Стража! Стража!

Он закричал, срывая голос, но его крик остался без ответа. Двое охранников, которые до этого стояли у дверей его покоев, при приближении Лангра и Кассиана опустили оружие и молча отошли в сторону — их, как и многих других, уже перекупили люди Лангра. Казимир, увидев это, замер, и его лицо, и без того бледное, стало белым как полотно.

Лангр, который вошёл в комнату первым, остановился в нескольких шагах от кровати и, глядя на Казимира произнёс:

— Ваше высочество. Совет дворянства, собравшись на экстренное заседание, принял решение. Вы отреклись от престола в пользу вашего брата, Людвига. Вот документ. — Он достал из внутреннего кармана камзола сложенный лист бумаги и, развернув его, показал Казимиру. — Вам нужно лишь поставить подпись.

Казимир уставился на бумагу, и его глаза, лихорадочно горящие, расширились до предела. Затем он перевёл взгляд на Кассиана — на его лицо, холодное и непроницаемое, — и на его губах появилась гримаса, в которой смешались страх, ненависть и отчаяние.

— Это... это заговор! — выкрикнул он, и его голос, сорвавшийся на визг, эхом разнёсся по комнате. — Вы не можете так поступить! Я — законный наследник! Мой отец... мой отец никогда бы не позволил... Вы все — предатели! Вы все в сговоре с моим братом! Вы...

— Ваш отец, — перебил его Лангр, и в его голосе появилась ледяная сталь, которая не оставляла места для возражений, — был отравлен. И у нас есть все основания полагать, что вы, ваше высочество, приложили к этому руку. У нас есть доказательства вашего сговора с неизвестными магами, которые напали на делегацию леди Блэкторн и которые, по всей видимости, манипулировали вами с самого начала. У нас есть поддельные указы, которые вы рассылали от имени мёртвого императора. У нас есть свидетельства того, что вы планировали узурпировать трон в обход Совета Герцогов и дворянства. Так что, ваше высочество, советую вам проявить благоразумие. Это — единственное, что может смягчить вашу участь.

Казимир смотрел на него, в его глазах, полных ужаса, медленно, очень медленно начало проступать осознание. Он понял, что его игра окончена. Понял, что его союзники — те самые таинственные маги, которые обещали ему трон, — бросили его. Понял, что сопротивление бессмысленно. Его плечи, напряжённые до предела, опустились, и он, издав какой-то сдавленный, полный отчаяния всхлип, начал сползать с кровати на пол.

— Но... но ван Дейк... — пробормотал он, цепляясь за последнюю надежду, как утопающий цепляется за соломинку. — Маркус... он не позволит... у него армия... он раздавит вас...

Кассиан, который всё это время стоял молча, глядя на Казимира с выражением глубочайшего, ледяного презрения, наконец заговорил. Его голос, низкий и резкий, прозвучал как приговор:

— Маркус сейчас сам сидит под замком. Твои друзья бросили тебя, мальчик.

Казимир, услышав это, замер. Его лицо, обращённое к Кассиану, исказилось гримасой, которая бывает у людей, когда их последняя надежда рушится, — и он, потеряв последние силы, рухнул на колени. Из его глаз потекли слёзы — не слёзы раскаяния, а слёзы бессильной ярости и жалости к самому себе, — и он, захлёбываясь ими, начал бормотать что-то неразборчивое: о том, что его обманули, что он не хотел, что он не знал, что это всё они...

Лангр, глядя на эту жалкую сцену, сделал короткий, едва заметный жест одному из своих агентов. Тот шагнул вперёд и, взяв Казимира под руку поднял его, потому что ноги кронпринца отказывались держать его вес. Казимир, всё ещё всхлипывая и бормоча, позволил увести себя из комнаты. Его участь была решена: домашний арест в более удобных покоях, но без права выхода. Без права переписки. Без права голоса. Он переставал существовать как политическая фигура.

Когда дверь за ним закрылась, Кассиан и Лангр остались в комнате вдвоём. Несколько секунд они молчали. Затем Кассиан, глядя на ту дверь, за которой исчез Казимир, произнёс — тихо, почти шёпотом:

— И это — сын Эдварда. Сын человека, который правил империей тридцать лет. Жалкое зрелище.

Лангр, который уже снова раскуривал свою трубку, пожал плечами.

— Эдвард был хорошим императором. Но плохим отцом. Он слишком поздно понял, что власть — это не наследство, которое можно передать по завещанию. Это бремя, которое нужно учиться нести с детства. Он не научил своих сыновей этому. И вот результат.

Он выпустил струйку дыма и, поправив пенсне, добавил с лёгкой иронией, означавшей, что он уже думает о следующем шаге:

— Впрочем, у Людвига ещё есть шанс. Он, по крайней мере, не замешан в убийстве. И он не настолько глуп, чтобы довериться Маркусу. А это уже кое-что.

Кассиан ничего не ответил. Он стоял, глядя в окно, за которым занимался рассвет, и думал. Думал о своей дочери. О том, что он, только что ставший одним из самых могущественных людей в империи, не может сделать самого простого: защитить своего ребёнка. И эта мысль, холодная и беспощадная, не давала ему покоя.

...

Арест Маркуса ван Дейка прошёл именно так, как и предсказывал Лангр, — тихо, быстро и без единого обнаженного клинка. Покои герцога, расположенные в том же крыле дворца, что и покои Казимира, были обставлены в совершенно ином стиле — грубом, военном, лишённом той вычурной роскоши, которую так любили другие аристократы. Стены, вместо гобеленов и картин, были увешаны оружием: мечами, алебардами, щитами, некоторые из которых, судя по следам битв на их поверхности, были не просто декоративными. Эфирные светильники, вмонтированные в стены, горели тусклым, голубоватым светом, и в этом свете комната казалась холодной и неприветливой.

Маркус спал в кресле, не раздеваясь. Его парадный мундир, украшенный орденами за десятки кампаний, был измят, а на его лице, грубом и обветренном, застыло выражение угрюмой, настороженной тревоги, которая не покидала его даже во сне. Он, очевидно, ожидал чего-то подобного. Возможно, не сегодня. Возможно, не таким образом. Но он ожидал.

Когда агенты Лангра, безликие и безымянные, в масках и тёмных плащах, — вошли в его комнату в сопровождении капитана «Серых плащей», Маркус проснулся мгновенно. Его рука, рефлекторно дёрнувшаяся к эфесу меча, который стоял у кресла, замерла на полпути, когда он увидел, что его окружили. Он обвёл взглядом вошедших — спокойно, оценивающе, без тени страха, — и на его губах появилась усмешка.

— Альберт всё-таки решился, — произнёс он, и его голос прозвучал в тишине комнаты, как отдалённый гром. — Ну что ж. Я проиграл.

Он не сопротивлялся. Просто встал — тяжело, грузно, опираясь на подлокотники кресла, — и, поправив мундир, произнёс, глядя на капитана:

— Передайте Кассиану, чтобы берёг девчонку. Слышите? Скажите ему: «Береги дочку».

Больше он не сказал ни слова. Его увели и его фигура, грузная и массивная, исчезла в темноте коридора, оставив после себя лишь запах металла, пота и едва уловимого аромата поражения.

...

Людвиг, младший сын покойного императора, был найден в дальнем флигеле дворца, куда его заточил Казимир после того, как отстранил от участия в собраниях знати. Его покои, в отличие от покоев брата, были скромными — почти аскетичными, — и в них царил идеальный порядок, говоривший о том, что их обитатель, даже находясь под домашним арестом, не позволял себе опускаться. Людвиг встретил Кассиана и Лангра стоя — бледный, с мешками под глазами, но с прямой спиной и спокойным достоинством, которое так разительно отличало его от истеричного, сломленного брата.

— Герцог Блэкторн, — произнёс он, и его голос, тихий и чуть дрожащий, звучал искренне, — я... я рад, что вы на свободе. Я знал, что обвинения против вас ложны. Я пытался протестовать, но Казимир... — он осёкся, не в силах закончить фразу.

Кассиан, глядя на него, коротко кивнул. В его взгляде, холодном и оценивающем, не было ни тепла, ни сочувствия — только трезвая, прагматичная оценка. Людвиг был слаб. Людвиг был не готов править. Но он был законным наследником — единственным, кто мог занять трон, не вызвав новой гражданской войны. И этого было достаточно.

— Ваше высочество, — произнёс Лангр, выходя вперёд, — мы здесь, чтобы сообщить вам: ваш брат отрёкся от престола. Он скоро подпишет документ. Вы — единственный законный наследник. Через несколько часов в Зеркальном зале состоится церемония. Вы будете провозглашены императором.

Людвиг смотрел на него, и в его глазах, всё ещё хранивших следы многодневного заточения, медленно разгоралось осознание. Он не выглядел радостным. Скорее — испуганным. И в то же время — решительным.

...

Церемония в Зеркальном зале была именно такой, какой её задумал Лангр: короткой, деловой, лишённой лишней помпы. Никаких толп придворных, никаких пышных речей, никаких фанфар. Только несколько ключевых лордов — те, кто не был замешан в заговоре и чья лояльность не вызывала сомнений, — несколько офицеров «Стальной стражи» и «Серых плащей», и пара слуг, которые стояли в стороне, стараясь занимать как можно меньше места. За окнами уже занимался рассвет, и его лучи, пробиваясь сквозь высокие витражные окна, заливали зал мягким, золотистым светом, который, казалось, смывал с него тени прошедшей ночи.

Людвиг, одетый в простой, но достойный императора камзол, сидел на троне, на котором ещё недавно восседал его отец. Его поза была неловкой, неуверенной — он явно ещё не привык к этому месту.

Лангр, стоя перед ним с развёрнутым свитком в руках, зачитывал составленный заранее указ, который теперь обретал силу закона. Его голос, сухой и бесстрастный, эхом разносился по залу, и каждое его слово резонировало в воздухе, — весомо, необратимо, окончательно:

— «...и посему, в соответствии с волей покойного императора Эдварда Первого и решением Совета Герцогов, кронпринц Людвиг, второй сын императора, провозглашается законным наследником престола и принимает титул императора Гипериона. Для обеспечения стабильности и порядка в переходный период будет назначен регент, в лице герцога Альберта Лангра, который будет осуществлять функции верховной власти до тех пор, пока его величество не будет готов править самостоятельно. Герцог Кассиан Блэкторн восстанавливается во всех правах и назначается главой по безопасности и промышленности, а также восстанавливает полный контроль над всеми шахтами и фабриками, принадлежащими его дому...»

Когда церемония закончилась и лорды начали приносить присягу, Людвиг, воспользовавшись короткой паузой, наклонился к Кассиану и тихо, почти шёпотом, спросил:

— Герцог Блэкторн... простите, что спрашиваю... но ваша дочь... леди Фиомелла... есть ли новости о ней?

Кассиан, не оборачиваясь, ответил — коротко, сухо:

— Пока нет, ваше величество.

Людвиг кивнул и, помедлив, добавил:

— Если появятся новости... пожалуйста, сообщите мне. Я... я окажу любое возможное содействие.

Кассиан ничего не ответил. Он просто стоял, глядя в окно, и думал.

Лангр, который слышал этот разговор, подошёл к ним и, положив руку на плечо Людвига — жест, который был настолько несвойственен ему, что даже Кассиан на мгновение отвлёкся от своих мыслей, — произнёс:

— Ваше величество. Сейчас главное — порядок внутри. Внешние угрозы мы обсудим позже, когда у нас будет больше информации. А пока... позвольте мне делать то, что я умею лучше всего. Обеспечивать стабильность. Власть — это не венец, ваше величество. Это бремя. И я намерен взять его на себя, чтобы вы смогли править, когда наступит время.

Он сказал это искренне — в его голосе прозвучало что-то, что было похоже на убеждённость. На веру в то, что он делал. И это, возможно, было самым пугающим в Альберте Лангре — то, что он действительно верил в Гиперион. В порядок и стабильность для империи. И ради этого он был готов на всё.

...

Солнце уже поднялось над горизонтом и заливало Креатос ярким светом, когда в кабинете Альберта Лангра появился агент. Его появление было настолько внезапным и настолько не соответствовало обычному, размеренному ритму работы герцога, что даже Кассиан, который всё это время сидел в кресле, погружённый в свои мысли, поднял голову.

Агент вошёл без стука — это само по себе было нарушением протокола, которое Лангр не позволял никому, — и по его виду, по его запыхавшемуся дыханию, по дорожной пыли, покрывавшей его плащ, было ясно: новости, которые он принёс, не терпели отлагательств. Он остановился в нескольких шагах от стола и, склонив голову, произнёс — быстро, отрывисто:

— Мой господин. Новости из Истенхольма. Битва. Королевство атаковано.

Лангр, который до этого сидел за столом, просматривая какие-то бумаги, замер. Его рука, державшая перо, остановилась на полуслове, и он медленно поднял глаза на агента. Его лицо, как всегда, было непроницаемым, но в его взгляде, устремлённом на говорившего, промелькнуло, особенное выражение — выражение человека, который только что понял, что его худшие опасения подтвердились.

— Подробности, — произнёс он, и в его голосе появилась металлическая жёсткость. — Докладывай.

Агент, всё ещё тяжело дыша, начал говорить. Его голос, приглушённый маской, звучал монотонно, но в его словах, пробивались нотки ужаса, который он, вероятно, испытал, узнав эти новости.

— Нападение отбито, — начал он, и Кассиан, услышав это, почувствовал, как его сердце, сжатое в тугой, болезненный ком, чуть-чуть расслабилось. — Но с огромными потерями. Королевство частично разрушено — южные и восточные кварталы, особенно те, что примыкают к стенам и к сборочным площадкам дирижаблей. Дирижабли не захвачены — нападавшие были отброшены до того, как смогли прорваться к ангарам, а дирижабли были подняты в воздух инженерами Истенхольма — но несколько цехов сожжены, а запасы кристаллов на складах разграблены. Потери среди защитников значительны, но точные цифры пока неизвестны.

Он сделал паузу, собираясь с духом перед самой тяжёлой частью доклада, и затем продолжил — чуть тише, чуть медленнее:

— Имперская делегация пострадала. Леди Фиомелла Блэкторн в критическом состоянии.

Кассиан, который до этого сидел неподвижно, как статуя, вздрогнул. Его пальцы, сжимавшие подлокотники кресла, сжались так, что костяшки побелели, а лицо, и без того бледное, стало совсем белым. Но он не проронил ни звука. Он просто сидел и слушал, и в его глазах, холодных и серых, происходила мучительная работа.

— У неё сломаны шея, спина и обе ноги, — продолжал агент, — множественные переломы рёбер, травма головы, внутренние повреждения. Она в сознании, но состояние усугубляется. Местные лекари делают всё возможное, но их ресурсы ограничены — большая часть медицинских припасов была уничтожена во время атаки. Её личная фрейлина, Марта, обожжена — магический огонь. Потеряла левый глаз, половина лица сильно повреждена. Барон Винсент Лорен жестоко убит.

Он произнёс эти слова — «убит» — без интонации, без эмоций, просто констатируя факт, и от этого они прозвучали ещё более страшно. Кассиан сжал зубы, подавляя волну горечи и гнева, которая поднималась в его груди.

— Ребёнок, который находился с делегацией, — мальчик по имени Кайл, обладающий необычными способностями, согласно предыдущим донесениям, — без сознания. Истощён. Причина — магическое перенапряжение. Телохранитель леди Фиомеллы, Сандор, без сознания. Множественные переломы, травма грудной клетки, потеря крови. Но жив.

Агент сделал ещё одну паузу, и когда он заговорил снова, его голос стал ещё тише, ещё напряжённее:

— И ещё одно. В битве участвовал неизвестный маг огромной силы. По описаниям выживших, это был человек с горящими синими глазами, способный творить магию при помощи слов. Он вступил в бой с союзником делегации — седым стариком в военной форме, который, по предварительным данным, также обладал магическими способностями. Старик пропал без вести. Тело не было обнаружено. Маг скрылся после боя. Их личности устанавливаются.

В кабинете наступила тишина. Глубокая, давящая тишина, которая бывает только в моменты, когда слова, которые были произнесены, настолько тяжелы, что их невозможно переварить сразу. Кассиан сидел, не двигаясь, в его голове, перегруженной информацией, крутились обрывки мыслей: «Винсент мёртв. Старик тоже. Фия на грани. А он, только что получил власть, но в очередной раз не смог защитить единственное, что по-настоящему важно...»

Лангр нарушил молчание первым. Он медленно снял пенсне и, достав из кармана платок, начал методично протирать стёкла.

— Виктор Рокбэлл, — произнёс он. — Все указывает на него. Я не знаю, как ему это удалось, но он, очевидно, заполучил силу, о которой мы даже не догадывались. Если он теперь способен использовать магию... это пускает по ветру всю предыдущую стратегию. Это меняет абсолютно всё.

Кассиан медленно поднялся с кресла. Он повернулся к Лангру и заговорил. Его голос, низкий и резкий, прозвучал спокойно — слишком спокойно:

— Я отправляюсь в Истенхольм. Немедленно. А ты, Альберт, займись тем, чтобы найти того, кто это сделал. И узнать, как с ним справиться. Потому что если он придёт сюда — а он придёт, я в этом уверен, — твои интриги не помогут. Твои заговоры не помогут. Твои бумаги не помогут. Поможет только сила.

Лангр, выслушав его, кивнул. Он не спорил. Не пытался отговорить. Он просто кивнул и, поднявшись из-за стола, подошёл к карте, висевшей на стене.

— Я отправлю лучших лекарей и эскорт, — произнёс он, и его голос стал чуть более энергичным, подкреплённый деловым тоном, который означал, что он уже начал действовать. — Я свяжусь с тобой, как только появятся новости.

Он сделал паузу и, повернувшись к Кассиану, добавил:

— И ещё одно. Я свяжусь с Заратрасом. Если этот человек — действительно Рокбэлл, то он угроза не только нам. Маги Драконьего Ордена, при всей их неприязни к Гипериону, тоже не захотят видеть его на троне мира. Возможно, они станут временными союзниками. В конце концов, даже у врагов есть общие интересы.

Кассиан, глядя на него, ничего не ответил. Он просто протянул руку — коротким, резким движением, — и Лангр, без колебаний, пожал её. Рукопожатие было крепким, сухим, лишённым каких-либо эмоций — точно таким, какими были их отношения. Но в этом рукопожатии, в этом коротком обмене взглядами, было что-то, отдалённо напоминавшее взаимное уважение. Два человека, которые никогда не были друзьями, которые никогда не доверяли друг другу полностью, но которые теперь оказались по одну сторону баррикад. И которые были готовы идти до конца.

Кассиан развернулся и, не говоря больше ни слова, вышел из кабинета. Его шаги простучали по коридору и стихли где-то в отдалении.

Альберт Лангр остался один. Он стоял у окна, глядя на залитый солнцем Креатос, и его лицо, освещённое ярким, дневным светом, было непроницаемым. В его глазах происходила сложная работа, которая всегда предшествовала его самым блестящим и самым безжалостным ходам.

Затем он развернулся, подошёл к столу и, взяв чистый лист бумаги, начал писать. Его перо скользило по бумаге быстро и чётко, оставляя за собой строки, которые вскоре станут приказами, ультиматумами, запросами. Империя, которую он только что спас от гражданской войны, теперь стояла перед угрозой, которая была страшнее любой войны.