Этерион II

Сознание возвращалось к Сандору не как благословение, а как пытка. Оно не вплывало мягко, подобно утреннему свету, просачивающемуся сквозь веки, — оно вгрызалось в него, словно ржавый гвоздь, загоняемый в череп медленными, размеренными ударами. Первым было не зрение или слух — первой была боль. Она не имела ни цвета, ни формы, ни границ; она была всей вселенной, сжавшейся до размеров его изувеченного тела.

Он попытался вдохнуть — воздух, который хлынул в его лёгкие, оказался не живительным, а карающим. Рёбра отозвались острой, пронзительной вспышкой, которая прошила его грудь насквозь и заставила его тело содрогнуться в конвульсивном спазме. Из его горла вырвался какой-то сдавленный, булькающий хрип, похожий на предсмертный всхлип животного, попавшего в капкан. Вкус крови — густой, солёный, с металлическим оттенком, — заполнил его рот, и он почувствовал, как тёплая, вязкая жидкость стекает по его подбородку, смешиваясь с каменной пылью, которая покрывала его лицо толстым, серым слоем.

Сандор попытался пошевелить левой рукой — и тут же пожалел об этом. Предплечье отозвалось не только болью, а тошнотворным, влажным хрустом, от которого его желудок сжался в тугой, болезненный ком. Кости сместились, переломились, и их обломки сейчас терлись друг о друга при малейшем движении, вызывая вспышки такой чистой, незамутнённой агонии, что перед его глазами заплясали тёмные пятна. Он замер, стиснув зубы, и попытался дышать — медленно, не тревожа рёбра. Каждый вдох был крошечной победой. Каждый выдох — крошечным поражением.

В ушах стоял звон. Очертания предметов раздваивались, расплывались, сливались в единую, серую массу, и он не мог сфокусироваться ни на чём, как ни пытался.

Мысль оборвалась, не успев оформиться. Его разум, всё ещё оглушённый болью и шоком, отказывался строить длинные, связные цепочки. Вместо этого в его голове крутились обрывки — образы, слова, ощущения, — которые не складывались в единую картину, а существовали сами по себе, как осколки разбитого зеркала. Вспышка чёрного пламени. Грохот рушащейся стены. Лицо Отто, искажённое яростью. Чей-то крик — может быть, его собственный. А затем — яростная воздушная волна сбила его с ног, и темнота.

Он не знал, сколько времени прошло. Минуты? Часы? Дни? Время в этом сером, пыльном небытии перестало существовать. Он просто лежал, придавленный собственной болью, и смотрел в небо, которое было таким же серым и безжизненным, как и всё вокруг.

Встать.

Эта мысль пришла не как осознанное решение, а как инстинкт. Животный, первобытный инстинкт, который гнал его вперёд через все битвы, через все потери, через всю его жизнь.

Встать.

Он снова попытался пошевелиться — на этот раз осторожнее, медленнее, прислушиваясь к тому, как его тело отзывается на каждое движение. Правая рука до сих пор слушалась его — пусть и с трудом, пусть и отзываясь болью в плече. Он сжал пальцы в кулак и почувствовал, как ногти впиваются в ладонь, как тёплая кровь стекает по запястью. Боль была отрезвляющей. Она возвращала его к реальности, выдёргивала из серого, вязкого тумана, в который он начал проваливаться.

Найти их.

Он упёрся правой рукой в землю и, стиснув зубы так, что челюсти заныли, начал подниматься. Рёбра взорвались болью, которая была настолько сильной, что перед его глазами на мгновение всё побелело. Звон в ушах усилился, превратившись в оглушительный, пульсирующий гул, и он почувствовал, как его желудок снова сжимается в спазме, как к горлу подступает тошнота. Но он не остановился. Он продолжал подниматься — медленно, мучительно, — пока наконец не сел, привалившись спиной к холодному, покрытому трещинами обломку стены.

Мир вокруг него постепенно начал обретать очертания. Он увидел тела. Десятки тел, разбросанных среди каменных глыб и груд щебня, как сломанные куклы, забытые ребёнком после игры. Стражники Истенхольма, с которыми он сражался бок о бок всего несколько минут назад, — лежали вповалку, их доспехи, всё ещё мерцавшие голубым светом эфирных кристаллов, были покрыты кровью и пылью. Кто-то был раздавлен рухнувшей стеной, превратившись в месиво из плоти и металла, которое даже не было похоже на человеческое тело. Кто-то, кому повезло меньше, был ещё жив — он слышал их стоны, тихие и полные боли, доносившиеся откуда-то из-под за-валов, — но он ничем не мог им помочь. У него не было сил. У него не было времени. У него не было ничего, кроме этого единственного, всепоглощающего приказа, который звучал в его голове снова и снова:

Встать. Найти их. Встать.

Он поискал глазами своё копьё. Оно лежало в нескольких футах от него, наполовину засыпанное каменной крошкой. Кристалл на его навершии, тускло мерцавший голубым светом, был покрыт трещинами, но он всё ещё работал. Сандор, превозмогая боль в рёбрах, потянулся к нему правой рукой и, ухватившись за древко, подтянул к себе. Знакомая тяжесть оружия в его ладони подействовала лучше любого тонизирующего средства. У него была опора..

Он использовал копьё как трость — упёр его тупым концом в землю и, опираясь на него всем своим весом, начал подниматься на ноги. Это было мучительно. Каждое движение отдавалось в его теле новой вспышкой боли, и он несколько раз чуть не упал, теряя равновесие на скользких от крови и пыли обломках. Но он продолжал. Потому что где-то там, за этой за этими руинами, за этим адом, были Фия, Марта, Винсент и Кайл. Он должен найти их. Должен убедиться, что они живы. Должен...

Его размышления прервал звук шагов. Тяжёлых, размеренных, приближающихся. Сандор, всё ещё опиравшийся на копьё, напрягся, готовясь к худшему. Его правая рука сжала древко, и он, превозмогая боль, начал разворачиваться в сторону звука, ожидая увидеть очередного ренегата или "немага" с кустарным эфирным оружием.

Но это был не враг.

Из дыма и пыли, окутывавших руины стены, появилась фигура — сгорбленная, но всё ещё смертоносная, в обгоревшем, покрытом копотью военном пальто, которое совсем недавно было серым, а теперь было чёрным от сажи и гари. Отто. Его лицо, покрытое слоем копоти и пыли. Его левая бровь была рассечена, и кровь, смешиваясь с копотью, стекала по виску, но он, казалось, даже не замечал этого. Он двигался с знакомой Сандору экономной грацией — походка человека, который прошёл через ад и вышел из него, даже не запыхавшись.

Он остановился в нескольких шагах от Сандора и, окинув его быстрым, профессиональным взглядом, — констатировал то, что и так было очевидно:

— Ты ходячий труп, сержантик.

Его голос прозвучал хрипло, но без обычной издёвки.

Сандор, всё ещё опиравшийся на копьё, поднял на него глаза.

— Стена... — его голос прозвучал слабо, хрипло, и каждое слово давалось ему с трудом. — Что со стеной?

Отто мрачно хмыкнул и, сплюнув в сторону густую, тёмную слюну ответил, не глядя на Сандора:

— Прорыв не удержать. Мы её потеряли. — Он обвёл рукой окружающие руины, этот хаос из тел, камней и дыма. — Уёбки прорвались. Сейчас они уже в городе. Я слышал взрывы у посадочных площадок — похоже, рвутся к дирижаблям. Если захватят их... — он не закончил, но Сандор понял. Если враги захватят дирижабли, Истенхольм падёт. И тогда всё, за что они сражались, всё, ради чего они проделали этот долгий, опасный путь, — всё это будет напрасным.

Сандор, превозмогая боль, выпрямился насколько мог. Его лицо было обращено к Отто.

— Фия... — его голос сорвался на хрип: — Марта... Винсент... Кайл... Поместье... Мы должны...

— Не знаю, — резко перебил его Отто. — И не узнаем, пока мы стоим здесь и сопли жуём. Понял? А теперь шевелись. Я прикрою. Ты — впереди.

Он сделал паузу и, глядя Сандору прямо в глаза, спросил:

— Сможешь драться?

Сандор, не колеблясь ни секунды, кивнул. Затем, перехватив копьё одной рукой — левая висела плетью, отзываясь болью при малейшем движении, — он повторил, на этот раз твёрже:

— Смогу.

Это был жест отчаяния, а не уверенности. Он знал это. Отто знал это. Они оба знали, что в его нынешнем состоянии он не сможет сражаться, но это не имело значения. Потому что у него не было выбора. Там, в поместье, были те, кого он должен защитить. И он дойдёт до них — даже если для этого ему придётся ползти. Даже если для этого ему придётся умереть.

Отто, глядя на него, хмыкнул и в этом жесте, лишённом обычной издёвки, прозвучало что-то, отдалённо напоминавшее уважение. Или, может быть, гордость. Затем он развернулся и, не говоря больше ни слова, двинулся вперёд,. Сандор, стиснув зубы и опираясь на копьё, последовал за ним.

Они двинулись через разрушенный, горящий Истенхольм.

Это был труп королевства. Улицы, которые ещё вчера были полны жизни, движения, звуков, теперь лежали в руинах, похожие на развороченные внутренности гигантского зверя, которого выпотрошили и бросили гнить под серым, равнодушным небом. Эфирные фонари были разбиты вдребезги или свисали с покосившихся столбов, как сломанные конечности. От них не исходило ни света, ни жизни — только слабое, умирающее мерцание, которое то вспыхивало, то гасло, словно пытаясь и не в силах бороться с наступающей тьмой.

Повсюду горели пожары. Огонь, вырвавшийся из разрушенных кузниц, из подожжённых складов, из опрокинутых эфирных генераторов, пожирал всё на своём пути: деревянные балки, тюки с тканью, брошенные телеги, тела. Запах — удушливый, многослойный, — был запахом ада. Горящее дерево, плоть, металл — всё это смешивалось в единый, тошнотворный коктейль, который проникал в лёгкие. Дым, густой и чёрный, стелился по земле, как живое существо, заползая в каждую щель, в каждую подворотню, и видимость не превышала нескольких десятков футов.

Они двигались быстро — настолько быстро, насколько позволяли раны Сандора. Их путь был непрерывной чередой стычек. Коротких. Жестоких. Смертельных.

Первая произошла почти сразу, как только они спустились с руин стены и углубились в лабиринт узких, извилистых переулков, которые вели к центру города. Сандор, ковылявший впереди и опиравшийся на копьё, первым заметил движение — тень, метнувшуюся из-за угла обгоревшего здания, которое когда-то было пекарней. Бандит-мародёр — один из тех, кто, пользуясь хаосом, решил поживиться чужим добром, — выскочил на них, размахивая ржавым, зазубренным мечом, который, вероятно, стащил с трупа. Его глаза, дикие и безумные, горели жаждой наживы, и он, очевидно, не ожидал встретить здесь кого-то, кто мог бы дать отпор.

Он ошибся.

Отто, который шёл чуть позади, даже не замедлился. Его рука метнулась вперёд с нечеловеческой скоростью, — и короткое, смазанное движение закончилось тем, что бандит захрипел, выронил меч и схватился за горло, из которого хлестала кровь. Отто, не останавливаясь, перешагнул через падающее тело и, бросив на Сандора короткий, нетерпеливый взгляд, процедил сквозь зубы:

— Не тормози. Их здесь больше, чем крыс в помойке.

Сандор, стиснув зубы и игнорируя боль в рёбрах, ускорил шаг.

Вторая стычка произошла через несколько минут, когда они, миновав лабиринт переулков, вышли на относительно открытое пространство — небольшую площадь, которая когда-то была рынком, а теперь превратилась в поле боя. Здесь, среди опрокинутых прилавков, разбросанных товаров и тел, их ждали двое. Это были наемники — судя по их слаженным движениям и по тому, как они держали своё оружие, они были обучены сражаться вместе. Один из них, высокий и худощавый, с длинным, изогнутым мечом в руке, двинулся на Сандора, явно намереваясь прикончить раненого. Второй, более коренастый, с булавой, инкрустированной эфирными кристаллами, зашёл с фланга, пытаясь отрезать им путь к отступлению.

Сандор, действуя на одних инстинктах, поднял копьё одной рукой — левая всё так же висела плетью, — и, когда высокий наёмник сделал выпад, целясь ему в горло, он встретил этот удар древком, блокировав его с оглушительным лязгом стали о сталь. Боль, пронзившая его тело от этого столкновения, была такой силы, что он чуть не выронил копьё, но удержал его, стиснув зубы и зарычав от напряжения. Он знал, что долго не продержится. Его реакция замедлена, его сила на исходе, его тело отказывается подчиняться. Но ему не нужно было держаться долго.

Потому что Отто уже был рядом.

Он, двигаясь с той же нечеловеческой скоростью, сократил дистанцию до коренастого наёмника и, прежде чем тот успел замахнуться своей булавой, выбросил вперёд руку, из которой вырвался короткий, экономный язык чёрного пламени. Пламя это, едва заметное в дыму и хаосе, коснулось груди ренегата — и тот исчез. Оставив после себя лишь облачко серого пепла, которое тут же развеялось на ветру. Высокий наёмник, увидев это, на мгновение отвлёкся — и этого мгновения хватило Сандору, чтобы, собрав остатки сил, ткнуть копьём вперёд, целясь в неприкрытое горло врага. Наконечник, всё ещё острый и смертоносный, несмотря на все передряги, вошёл в плоть с тошнотворным, чавкающим звуком, и ренегат, захрипев, рухнул на землю, заливая мостовую кровью.

Сандор, выдернув копьё, пошатнулся. Его рёбра взорвались новой вспышкой боли, и он, не удержавшись на ногах, начал заваливаться набок. Мир перед его глазами поплыл, и он уже был готов рухнуть в грязь, когда сильная, жилистая рука схватила его за шиворот и рывком поставила на ноги.

— Рано падать, — раздался над ухом хриплый, недовольный голос Отто. — Ещё не всё.

Они двинулись дальше.

Весь путь до поместья, который вчера казался таким коротким и безопасным, — теперь растянулся в вечность. Каждый шаг давался Сандору с неимоверным трудом. Его тело, израненное и измученное, отказывалось служить ему, и он передвигался лишь на чистом упрямстве, которое Отто называл «ослиным» и которое, как он утверждал, было единственным качеством Сандора, достойным уважения. Адреналин, который в начале их пути немного глушил боль, теперь начал отступать, и на его место приходила тяжесть — свинцовая, давящая, невыносимая. Каждый вдох давался с трудом. Каждое движение отзывалось болью. Каждый шаг был маленькой смертью.

Они миновали ещё несколько улиц, превратившихся в руины. Прошли мимо опрокинутой кареты, из которой всё ещё вырывались языки пламени. Пересекли небольшую площадь, на которой лежали тела — стражники, ренегаты, мирные жители, все вперемешку, — и Сандор, глядя на эти тела, чувствовал, как внутри него, где-то глубоко, разрастается холодная, глубокая яма. Он видел слишком много смертей за последние недели. И каждая новая смерть, каждый новый труп, каждая новая лужа крови на мостовой делали её глубже и темнее.

Наконец, впереди показались знакомые очертания. Поместье Альберта Лангра. Теперь оно выглядело совсем иначе. Высокий каменный забор, окружавший усадьбу, был частично разрушен — в него, очевидно, попал то ли огненный шар, то ли какой-то другой магический снаряд, и теперь в нём зияла огромная, рваная дыра. Ворота были сорваны с петель и валялись на земле, расколотые пополам. Окна особняка, ещё недавно сиявшие чистотой, были разбиты, и изнутри не доносилось ни звука.

Отто, остановившись у входа, окинул поместье быстрым, цепким взглядом, которым он обычно сканировал пространство в поисках угрозы, его лицо, и без того мрачное, стало ещё мрачнее. Он ничего не сказал. Просто молча двинулся вперёд, перешагивая через обломки.

Сандор последовал за ним. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как кровь стучит в висках, как холодный пот стекает по спине. Он не знал, что он увидит внутри. Но он чувствовал, нутром, что хорошего там не будет.

Внутри поместья царил хаос. Гостиная, где они ещё вчера вечером ужинали и смеялись, теперь была похожа на поле боя. Мебель была опрокинута и разломана. Стены, обитые панелями из тёмного дуба, были исцарапаны и покрыты какими-то странными, обугленными отметинами — следами магии. Ковры, ещё недавно бывшие чистыми и ворсистыми, были пропитаны кровью и покрыты слоем каменной пыли. Повсюду была кровь.

Отто, войдя в зал первым, замер на пороге. Его глаза, широко раскрытые, метались по комнате, выхватывая фрагменты картины, которую Сандор ещё не видел.

— Твою мать... — едва слышно, почти шёпотом, выдохнул старик.

В этом шёпоте было столько боли, столько ужаса и бессилия, что Сандор, услышав его, почувствовал, как его собственное сердце пропускает удар.

Он сделал шаг вперёд и вошёл в зал.

Первое, что он увидел, — это портфель Винсента, с которым барон не расставался никогда. Он лежал на полу, у стены, небрежно отброшенный в сторону и из него высыпались бумаги. Десятки, может быть, сотни листов, покрытых аккуратным, каллиграфическим почерком барона: заметки, расчёты, протоколы, статьи законов, цитаты из трактатов. Вся его жизнь была разбросана по полу, как мусор. И сейчас эти бумаги впитывали лужу крови, которая растеклась по гранитным плитам и которая всё ещё была тёплой.

Затем он увидел Винсента Лорена.

Его лицо, бледное и неподвижное, застыло в выражении последнего, отчаянного страха и решимости, которое было на нём, когда он сделал этот шаг.

Его тело было разрублено пополам.
Сандора затошнило. Его желудок, и без того сжатый в тугой, болезненный ком, содрогнулся в спазме, и он, не удержавшись на ногах, рухнул на колени прямо здесь, среди этого ужаса, и его вырвало. Это была конвульсия, вывернувшая его наизнанку и заставившая его тело содрогаться вновь и вновь, пока из его рта не вышла лишь жёлчь, смешанная с кровью. Его рёбра, звенели болью от этих спазмов, и он, упёршись руками в пол, пытался дышать — но не мог. Воздух застревал в его горле, и звон в его ушах стал оглушительным, перекрывая всё остальное.

Он попытался отвести взгляд, пытался не смотреть, но его глаза, словно заворожённые, двигались дальше, выхватывая из полумрака новые и новые фрагменты этого кошмара.

Фия.

Она была там, у стены, куда её, очевидно, отбросило последним ударом. Её ноги были вывернуты под неестественным углом и одна из них, судя по тому, как она лежала, была сломана в нескольких местах. Её платье было порвано и покрыто пятнами крови. Её волосы, ещё утром собранные в строгую причёску, рассыпались по плечам и были спутаны, слипшись от крови. Её лицо было белым, как мел, и на нём, на правой щеке, расплылось тёмное, багровое пятно от удара об стену. Из её рта, чуть приоткрытого, стекала тонкая струйка крови, и её дыхание было слабым, прерывистым, как у раненой птицы.

Но хуже всего было то, что она была в сознании.

Её глаза — серые, холодные, которые всегда смотрели на мир с ледяной, аристократической уверенностью, — были открыты. Они были устремлены в потолок, в одну точку, и в них не было ни боли, ни страха, ни мольбы. В них была пустота. Её разум просто отключился, не в силах справиться с реальностью. Её ледяное самообладание было разбито вдребезги. Фиомелла Блэкторн, дочь герцога, наследница одного из трёх Столпов Империи, дипломат, учёный, — была сломлена. Психологически. Она смотрела в пустоту.

Марта.

Она стояла на коленях в нескольких метрах от Фии, склонившись над маленькой, неподвижной фигуркой, которую она прижимала к себе, как мать прижимает ребёнка. Её лицо было изуродовано. Левая половина представляла собой сплошное, багрово-чёрное месиво из обожжённой плоти. Глаз на этой стороне лица больше не существовал — на его месте была лишь обугленная глазница. Другая половина её лица была бледна, как полотно, и по ней, из единственного уцелевшего глаза, текли слёзы. Тихо, беззвучно, не переставая.

Кайл.

Он лежал на полу, уткнувшись лицом в колени Марты, и его маленькое тело, было неподвижным. Из его рта, чуть приоткрытого, текла струйка крови и она пузырилась при каждом его слабом, едва заметном вдохе. Его глаза были закрыты, а его лицо было лицом не ребёнка, а старика, который только что прошёл через нечто, что не должен был пережить. Он был жив — Сандор видел, как его грудь, слабо и неравномерно, вздымается и опускается, — но он был на грани. На грани, за которой — только тьма.

И вся эта картина была освещена тусклым, серым светом, пробивавшимся сквозь разбитые окна и дыру в стене. Светом, который делал всё ещё более бледным, ещё более призрачным, ещё более нереальным.

Сандор стоял на коленях и смотрел. Мир вокруг него потерял звук. Крики, взрывы, звон оружия — всё это исчезло, сменившись абсолютной, звенящей тишиной, которая, казалось, давила на него со всех сторон, как толща воды. Он не мог пошевелиться. Не мог дышать. Не мог думать. Всё его существо, всё его сознание сузилось до этой сцены — до этой единственной, невыносимой сцены, — и он чувствовал, как внутри него что-то рвётся. Что-то, что держало его на ногах всё это время.

Он открыл рот, чтобы закричать, чтобы сказать что-нибудь, чтобы хоть как-то выплеснуть эту боль, — но из его горла вырвался лишь хрип. Жалкий, сдавленный, полный отчаяния хрип, который был тише шёпота и который не выражал ничего, кроме беспомощности.

Удар отрезвил его сознание.

Сильная, жилистая ладонь впечаталась в его щёку с такой силой, что голова Сандора дёрнулась в сторону, а перед глазами вспыхнули белые искры. Боль была острой, мгновенной, и она вырвала его из оцепенения, заставив его снова видеть, слышать и чувствовать.

— Сопли блядь, подбери! — голос Отто, хриплый и резкий, прогремел над его ухом. В нём не было ярости. — Они живы! Слышишь меня?! Фия, Марта, парень — живы! Но если ты сейчас раскиснешь, они умрут! Прямо сейчас! Потому что ублюдки, которые это сделали, всё ещё могут быть здесь!

Он схватил Сандора за ворот брони и, рывком притянув к себе, заглянул ему прямо в глаза.

— Соберись! Мне нужна твоя голова, а не твои сопли! Ты понял?!

Сандор смотрел на него. Его щека, по которой только что пришёлся удар, горела огнём. В ушах всё ещё стоял звон. Но его взгляд, мутный и расфокусированный, начал проясняться. Он слышал слова Отто. Он понимал их.

Он медленно, с трудом, кивнул.

Отто, удовлетворившись этим, отпустил его и выпрямился. Но прежде чем он успел сказать что-то ещё, прежде чем Сандор успел подняться на ноги и начать действовать, с улицы раздался голос.

Он был не громким, но он был неестественно чётким. Каждое его слово, произнесённое с той особой, властной интонацией, звучало так, словно оно исходило не от человека, а от самого воздуха. Этот голос проникал в голову, минуя уши, и резонировал в костях, вызывая странную, неприятную вибрацию.

— Выходи, старый друг, — произнёс он, и в его тоне, спокойном и почти ласковом, слышался оттенок удовлетворения, граничащего с наслаждением. — Я чувствую твоё Пламя. Ты, без сомнения, не из того сброда, что я нанял. Выйди, поговорим. Как в старые добрые времена.

Отто замер. Его лицо, ещё секунду назад бывшее сосредоточенным и напряжённым, изменилось в одно мгновение. Его глаза расширились, а затем сузились, и в них, в этих древних, видевших слишком много глазах, промелькнула целая гамма эмоций — осознание, недоверие, и, наконец, глубокая, древняя ненависть. Такая глубокая, что она, казалось, исходила из самой его сути, из самых тёмных, забытых глубин его существа, которые он так долго прятал за слоем цинизма и пьяного безразличия.

— Нет... — прошептал он. — Не может быть...

Сандор, всё ещё стоявший на коленях, поднял на него глаза. Он никогда не видел такого выражения на лице старика. Даже когда они сражались с Дариусом Фламменом. Даже когда Даниэль Драгонхуд явился в Ривергард. Даже когда они бежали через горящий Истенхольм. Даже тогда Отто не выглядел так. Сейчас же это было лицо человека, который только что увидел призрака. Призрака, которого он надеялся никогда больше не встретить.

— Кто это? — спросил Сандор, и его голос, хриплый и слабый, прозвучал в тишине зала, как шорох опавших листьев.

Отто не ответил. Он просто стоял, глядя в сторону выхода и его лицо, освещённое тусклым светом, медленно, очень медленно менялось. Страх уходил, уступая место чему-то иному. Чему-то холодному и смертоносному.

Затем, не сказав ни слова, он развернулся и вышел наружу.

Сандор, превозмогая боль в рёбрах и в левой руке, начал подниматься. Его тело протестовало, кричало, умоляло его остаться на месте, но он заставил себя встать. Он не мог позволить Отто идти туда одному. Даже если он не мог драться — даже если он был бесполезен, обузой, ходячим трупом, — он должен был быть там. Должен был видеть. Должен был знать.

Он, шатаясь, опираясь на копьё, проковылял к выходу и, переступив через обломки двери, вышел на улицу.

То, что он увидел, заставило его замереть.

Посреди разрушенной улицы, среди дымящихся руин и тел, стоял человек. Он был высок и одет в тёмный, длинный плащ, который ниспадал до самой земли и который, несмотря на царящий вокруг хаос, был удивительно чистым. Его лицо, освещённое багровыми отсветами пожаров, полыхавших в отдалении, было лицом аскетаи, с высоким лбом, тонкими, плотно сжатыми губами и шрамом, который тянулся от виска к скуле, бледный и гладкий, как старый воск. Но самым страшным в его облике были глаза.

Они горели.

Из его глазниц, заменяя собой зрачки и радужки, исходил мягкий, пульсирующий свет. Аура мощи, исходившая от него, была настолько ощутимой, что воздух вокруг него, казалось, дрожал и плавился, и даже камни под его ногами, казалось, трескались от напряжения.

Виктор Рокбэлл. Но не тот , которого знали по восстанию в Айронфордже, — не тот харизматичный лидер, который поднимал народ на борьбу. Это был кто-то иной. Кто-то, кто прошёл через трансформацию и вышел из неё совершенно другим существом.

Отто стоял напротив него, на расстоянии примерно двадцати метров. Его фигура казалась почти жалкой по сравнению с этим существом, излучавшим силу. Но в его глазах, устремлённых на Виктора, не было страха. Только ненависть. Только боль, которую он носил в себе полтора столетия и которую никогда не показывал.

— Ты... — начал Отто, и его голос, хриплый и дрожащий от едва сдерживаемой ярости, прозвучал в тишине разрушенной улицы как скрежет металла о камень. — Тварь. Как ты выжил? Ты, сука... это ТЫ превратил нас в оружие! Это ты придумал эксперимент! Это ты создал Кос Смерти! А теперь, спустя столетие, ты сменил имя и устроил этот цирк?! Как ты нахер выжил?!

Последние слова он почти прокричал, и его голос, сорвавшийся на рёв, эхом разнёсся по разрушенной улице, отразившись от стен полуразрушенных зданий.

Виктор — или тот, кто когда-то решил себя так называть, — выслушал эту тираду с выражением спокойной, почти старческой усталости на лице. Его губы тронула лёгкая, едва заметная усмешка.

— Прошлое имя не имеет значения, — произнёс он, его голос был полон неестественной чёткости, которая заставляла слова резонировать в воздухе ещё несколько секунд после того, как они были произнесены. — Отто... мальчик мой... ты так постарел. А я ведь помню тебя ребёнком. Помню твои глаза, полные ужаса, когда ты лежал на операционном столе. Помню, как ты кричал. Помню, как ты просил меня остановиться.

Он сделал паузу, и его улыбка стала чуть шире — чуть более печальной.

— Жаль, что вы все так и не поняли моего замысла. Не идиоты у власти, не ты, не даже Сара. Все вы мыслили мелко. Все вы видели только боль, только смерть, только разрушение. Вы не видели великой цели. Вы не видели будущего, которое я пытался построить.

Он посмотрел на свою грудь, туда где должно быть сердце.

— Но теперь... после стольких лет опытов на себе... после всех этих десятилетий проб и ошибок... я нашёл способ. Способ уменьшить риски вживления. Способ, который позволил мне завершить то, что я начал полтора столетия назад.

— Ты дьявол, — произнёс Отто, и в его голосе, полном ужаса и отвращения, не было ни капли преувеличения. — Ты сумасшедший.

Виктор перевёл взгляд на него, и его глаза, горевшие синим огнём, на мгновение вспыхнули ярче.

— Сумасшедший? — переспросил он, растягивая это слово, словно пробуя его на вкус. — Нет. Я — эволюция.

Он наклонился и поднял с земли небольшой обломок камня — обычный кусок гранита, покрытый пылью и сажей. Затем, глядя на него, он произнёс — тихо, почти небрежно, как будто приказывал слуге подать ему стакан воды:

— Гори.

И мироздание подчинилось.

Камень в его руке вспыхнул. Оно плясало на поверхности камня, как живое существо, и камень, вместо того чтобы раскалиться и расплавиться, начал рассыпаться. Медленно, слой за слоем, он превращался в мелкий, серый пепел, который струйкой стекал между пальцев Виктора и исчезал, развеиваясь на ветру.

Сандор, стоявший в дверях поместья, смотрел на это, не в силах отвести взгляд. Он видел, как Отто использовал своё Пламя. Он знал, на что оно способно. Но то, что он видел сейчас, было чем-то совершенно иным. Это была сила не Косы Смерти. Это была сила того, кто стоял над Косами. Того, кто создал их. Того, кто теперь обладал мощью, превосходившей всё, что Сандор мог себе вообразить.

Виктор, удовлетворившись эффектом, отбросил остатки камня в сторону и, стряхнув с ладони невидимую пылинку, снова перевёл взгляд на Отто.

— Видишь? — спросил он, и в его голосе прозвучала почти отеческая интонация. — Теперь у меня всё получилось. Теперь я и вправду Рокбэлл. Прямо как Сара. Я пришел сюда опробовать новые силы, но когда почувствовал тебя, не смог пройти мимо.

Отто, который всё это время стоял неподвижно, сжал кулаки. Его лицо, освещённое багровыми отсветами пожаров, было искажено яростью, которую он копил в себе полтора столетия и которая теперь, наконец, нашла выход.

— Чего ты хочешь?! — прорычал он, и его голос, низкий и рокочущий, был полон такой ненависти, что даже воздух вокруг него, казалось, задрожал. — Сколько ещё людей ты собираешься сломать или убить?! Сколько ещё детей ты превратишь в оружие?! Сколько ещё крови ты прольёшь ради своей безумной идеи?!

Виктор, выслушав его, вздохнул — медленно, устало, как вздыхает учитель, которому приходится в сотый раз объяснять очевидную истину непонятливому ученику.

— Ты не можешь понять красоту леса, оценивая лишь одно дерево, — произнёс он, и его голос, всё ещё спокойный, стал чуть более жёстким. — Люди — это ресурс. Удобрение для будущего. Важна конечная цель. Мир без магии. Мир без лжи и страданий, которые она приносит. Мир, в котором не будет ни Кос Смерти, ни ренегатов, ни Заратраса. Мир, в котором люди станут равными. Ты спрашиваешь, сколько ещё людей я убью? Ответ прост: столько, сколько потребуется. Потому что когда работа будет завершена, когда последний маг испустит дух и последний кристалл будет запечатан в недрах земли, — тогда наступит покой. Тогда наступит справедливость. Тогда наступит то, ради чего я живу уже второе столетие.

Он сделал паузу и, глядя Отто прямо в глаза, добавил со спокойной, непоколебимой уверенностью, которая была страшнее любого фанатизма:

— Ты хочешь знать, чего я хочу? Я хочу завершить начатое. Я хочу, чтобы работа всей моей жизни была закончена. И я хочу, чтобы те, кто пытался мне помешать, наконец поняли: они не могут меня остановить. Никто не может.

Отто, глядя на него, медленно покачал головой. В его глазах, всё ещё полных ненависти, промелькнуло что-то похожее на жалость — или, может быть, на печаль.

— Ты безумен, — произнёс он, и его голос, тихий и усталый, прозвучал как приговор. — Ты потерял рассудок ещё тогда, полтора столетия назад, когда решил, что имеешь право играть в Бога. И с тех пор ты только глубже погружался в это безумие. Ты говоришь о мире без страданий — но ты сам принёс страданий больше, чем кто-либо из ныне живущих. Ты говоришь о справедливости — но ты сам уничтожил больше невинных жизней, чем любая война. Ты — чудовище. И я... — он выпрямился, и вокруг его рук начало сгущаться чёрное пламя, — ...я положу этому конец. Здесь и сейчас.

Отто не стал ждать ответа. Он атаковал первым.

Это была не та атака, которую он использовал на стене, не те экономные, точечные удары, которыми он поражал ренегатов. Это была самая мощная, самая разрушительная атака, которую он мог произвести. Чёрное пламя, которое он так долго скрывал, вырвалось из его рук стеной. Огромной, ревущей, всепоглощающей стеной абсолютной черноты, которая устремилась к Виктору с такой скоростью и такой силой, что воздух вокруг неё, казалось, закипел. Земля под ногами Отто пошла трещинами, и камни, попадавшие в это пламя, исчезали, испарялись, переставали существовать. Вся улица, ещё недавно бывшая ареной разрушения, теперь превратилась в преисподнюю — в море чёрного, ревущего огня.

Но Виктор был готов.

Он не двинулся с места. Он просто поднял руку и, когда стена чёрного пламени была уже в нескольких метрах от него, произнёс спокойно, почти небрежно:

— Защити!

И перед ним, из ниоткуда, возникла стена. Это была стена из искажённого пространства, из спрессованного воздуха, из самой ткани мироздания, которая подчинилась его приказу. Чёрное пламя, ударившись об эту стену, взревело, заклокотало, но не пробило. Оно разбилось о неё, как волна разбивается о скалу, и разлетелось в стороны, поджигая всё вокруг.

Отто не остановился. Он знал, что первая атака не пробьёт защиту. Она и не должна была. Она была отвлекающим манёвром. В тот самый момент, когда Виктор держал стену, Отто уже был в воздухе. Он подпрыгнул — неестественно высоко, используя своё пламя как реактивную силу, — и, оказавшись над защитой Виктора, обрушил на него сверху шквал чёрных, ревущих шаров. Десятки, сотни снарядов из Драконьего Пламени устремились вниз, нацеленные прямо в Рокбэлла.

Виктор поднял голову. Его глаза, горевшие синим огнём, сузились. Он не успевал отдать приказ — шары были слишком быстры. Вместо этого он рванулся в сторону неестественно быстрым, рваным движением, которое, казалось, противоречило самой физике человеческого тела. Шары ударили в землю, где он только что стоял, и взорвались фонтанами чёрного огня и расплавленного камня. Но один из них всё же задел его — прочертил глубокую, дымящуюся борозду на его левом предплечье, разорвав рукав плаща и обнажив плоть, которая начала гореть. Виктор стиснул зубы, но не издал ни звука.

— Вспыхни! — произнёс он, и его голос, всё ещё спокойный, приобрёл металлический оттенок.

Воздух взорвался светом.

Это была не обычная вспышка — не та, которую создают маги Огня или Воздуха для дезориентации противника. Это была вспышка такой силы, что она на мгновение затмила солнце, залила всю улицу ослепительным, бело-синим сиянием, и Сандор, стоявший в дверях поместья, инстинктивно зажмурился, но даже сквозь закрытые веки этот свет был настолько ярок, что он почувствовал, как его глаза обжигает боль. Отто, находившийся в воздухе и не успевший приземлиться, был застигнут врасплох. Он вскрикнул — коротко, сдавленно, — и этот крик, полный боли, был таким чуждым, таким несвойственным старику, что сердце Сандора пропустило удар. Отто рухнул на землю, приземлившись на одно колено, и его руки, всё ещё вытянутые вперёд, дрожали.

Виктор не дал ему передышки. Он использовал момент.

— Рухни! — произнёс он, и его голос стал громче, напряжённее.

Здание позади Отто — представлявшее собой обгоревший остов, — начало рушиться. Его стены, и без того повреждённые пожаром, застонали, затрещали и с оглушительным грохотом начали падать прямо на старика. Отто, который всё ещё стоял на коленях и пытался прийти в себя, увидел это краем глаза. В последний момент, собрав остатки сил, он рванулся в сторону, уходя из-под обломков, и одновременно выбросил вверх руку, создавая над собой купол из чёрного пламени. Камни рухнули на этот купол и исчезли, испарились, но Отто был вынужден оставаться на месте, защищаясь, и Виктор использовал эти секунды.

Он исчез.

Виктор переместился — неестественно быстрым, рваным рывком, который человеческий глаз не мог отследить. Одно мгновение он стоял в нескольких десятках метров от Отто. В следующее — он был уже в паре метров, заходя с фланга, и его пальцы, сложенные в причудливый жест, были нацелены на старика.

— Гори! — выкрикнул он.

И воздух вокруг Отто воспламенился. Таким жарким пламенем, что даже на расстоянии Сандор почувствовал, как его кожа начинает гореть. Отто, оказавшийся в эпицентре этого огненного ада, взревел и его собственное пламя, чёрное и всепоглощающее, вырвалось из него во все стороны одновременно, пожирая огонь Виктора и заставляя самого Рокбэлла отшатнуться назад, прикрывая лицо рукой.

Они снова оказались на расстоянии друг от друга. Оба тяжело дышали. Оба были ранены — Отто сильнее, но Виктор тоже пострадал. Его левое предплечье всё ещё горело чёрным огнём, и он, стиснув зубы, сорвал с себя остатки рукава, обнажив обугленную, дымящуюся плоть.

— Ты всё так же силён, Отто, — произнёс он, и в его голосе, впервые за весь бой, прозвучало что-то, отдалённо напоминавшее уважение.

Он поднял обе руки и, глядя прямо на Отто, произнёс приказ:

— Сожмись!

Мир вокруг Отто сошёл с ума. Земля под его ногами треснула и начала разверзаться, пытаясь поглотить его. Воздух сгустился, стал вязким, лишая его возможности двигаться.

Отто оказался в ловушке.

Но он не запаниковал. Вместо этого он сделал единственное, что мог: он использовал своё собственное пламя не для атаки, а для движения. Он выбросил его вниз, в разверзающуюся под ним землю, создавая опору, от которой оттолкнулся. Одновременно он выпустил пламя в стороны, разрывая сгустившийся воздух, как гнилую ткань. И в тот самый момент, когда пространство схлопнулось, он уже был в воздухе, перелетая через эпицентр взрыва и обрушиваясь на Виктора сверху.

Его удар был молниеносным. Он приземлился прямо перед Рокбэллом и, не давая ему времени на новый приказ, нанёс серию ударов. Кулак в солнечное сплетение. Локоть в висок. Колено в живот. Виктор, не ожидавший такой смены тактики, пошатнулся, отступил на шаг, и Отто, используя это мгновение, схватил его за горло и швырнул на землю с такой силой, что камни мостовой треснули.

Но Виктор не был бы тем, кем он был, если бы позволил застать себя врасплох надолго. Даже лёжа на земле, с рукой Отто на своём горле, он ухмыльнулся — и произнёс:

— Прочь!

Невидимая сила ударила Отто в грудь, отбрасывая его назад. Старик пролетел несколько метров и тяжело рухнул на спину, подняв облако пыли. Виктор, не теряя ни секунды, вскочил на ноги и, тяжело дыша, снова разорвал дистанцию.

Бой продолжался.

Тактика Виктора была очевидна. Он не просто стоял на месте и позволял Отто атаковать себя. Он двигался — неестественно быстрыми, рваными движениями, постоянно меняя позицию. Он использовал свои «Приказы» коротко и экономно, чередуя защиту и нападение, и прятался за своими же разрушениями, за руинами зданий, за облаками дыма, используя всё это как прикрытие. Он ещё не полностью освоил кристалл — Сандор видел это по тому, как его движения иногда становились неуклюжими, как его лицо искажалось от напряжения, когда он отдавал особенно сложный приказ. Но даже так, даже не в полную силу, он был чудовищно силён. Сильнее всех, с кем Сандор когда-либо сталкивался.

Отто больше не пытался поразить Виктора прямым ударом — он понял, что это бесполезно. Вместо этого он начал изматывать его. Он бил не по самому Виктору, а по площади. Его чёрное пламя, вырывавшееся из его рук, превращало поле боя в ад: земля плавилась под ногами, камни обращались в лаву и стекло, воздух дрожал от жара. Он создавал огненные смерчи — огромные, ревущие вихри чёрного пламени, которые он направлял на Виктора один за другим, заставляя того тратить силы на защиту, а не на атаку. Он кружил вокруг него, как волк вокруг медведя, — быстрый, смертоносный, неуловимый, — и каждый раз, когда Виктор отдавал приказ, Отто уже был в другом месте, уклоняясь от удара и отвечая своей собственной, ещё более яростной атакой.

Один раз, когда Виктор приказал «Схвати!», и из земли вырвались каменные щупальца, пытаясь поймать Отто за ноги, старик не стал уклоняться. Вместо этого он позволил им схватить себя — и в тот же момент выпустил Драконье Пламя прямо в землю, заставляя щупальца расплавиться и взорваться фонтаном расплавленного камня, который полетел в Виктора. Рокбэлл был вынужден отдать новый приказ — «Защити!» — и потратить на это ещё больше сил.

В другой раз, когда Виктор попытался приказать «Ослепни!», целясь в глаза Отто, старик предугадал это и закрыл лицо рукой за мгновение до атаки, а затем, используя момент замешательства Рокбэлла, обрушил на него град чёрных, ревущих сфер. Виктор уклонился от большинства, но одна всё же попала в цель — ударившись о его правое бедро, и он вскрикнул, отступая назад и оставляя за собой кровавый след.

Пламя оставшееся от сферы жгло рану, и Виктор, стиснув зубы, осел. Чёрное пламя, попавшее в его тело, продолжало гореть, пожирая плоть, и он был вынужден потратить драгоценные силы на то, чтобы остановить это распространение.

Сандор, прижавшись спиной к дверному косяку, смотрел на эту битву, не в силах пошевелиться. Он видел, как два титана, две легенды, два существа, обладавшие силой, сравнимой с богами, сражаются друг с другом, и всё, что он мог, — это наблюдать. Его левая рука, сломанная и бесполезная, висела плетью. Его рёбра, повреждённые при ударе о стену отдавались болью при каждом вдохе. Его кожа, покрытая ожогами и ссадинами, горела от жара, который исходил от их битвы. Но он не мог отвести взгляд.

Бой шёл уже, казалось, целую вечность, хотя на самом деле с момента первой атаки прошло не больше нескольких минут. Но эти минуты были настолько насыщены, настолько полны разрушения и магии, что они ощущались как часы. Ландшафт вокруг них изменился до неузнаваемости. То, что когда-то было улицей — мостовой, домами, фонарями, — теперь превратилось в выжженную пустошь, покрытую раскалённым камнем, осколками стекла и чёрными, дымящимися воронками. Воздух, пропитанный гарью, озоном и пылью, был настолько горячим, что каждый вдох обжигал лёгкие.

И тогда Сандор заметил это.

После особенно сильного приказа Виктора — «Истлей!», который он выкрикнул, целясь в Отто, и который старик чудом сумел избежать, уйдя в перекат за остатки каменной стены, — Виктор вдруг споткнулся. Его нога, обутая в тяжёлый сапог, зацепилась за обломок камня, и он, пошатнувшись, чуть не упал. Он опёрся рукой о землю, пытаясь восстановить равновесие, и на мгновение его поза стала уязвимой. А затем — Сандор увидел это даже с того расстояния, на котором он находился, — из его носа потекла кровь. Сначала тонкая струйка, которую Виктор попытался стереть рукавом плаща, но она становилась всё сильнее, всё обильнее, и вскоре весь его подбородок был перепачкан алым. Он закашлялся и из его рта, вместе с кашлем, вылетели брызги крови, которые разлетелись в воздухе и упали на камни мостовой, мгновенно испаряясь от жара.

Перегрузка. Отдача. Точно такая же, как у Кайла, когда он исцелил Сандора в карете. Тело Виктора, ещё не адаптировавшееся к кристаллу Короля Драконов, начинало давать сбои. Каждый приказ, каждое использование этой чудовищной силы высасывало из него энергию, забирало часть его самого, и этот долг, рано или поздно, должен был быть оплачен.

Отто тоже это увидел. Его глаза, устремлённые на Виктора, сузились, и по тому, как его поза изменилась, став более агрессивной, более сосредоточенной, Сандор понял: он заметил брешь, заметил слабость. Он увидел свой шанс.

— Ты слабеешь, ублюдок, — прохрипел Отто, поднимаясь с колен. Его хриплый голос был полон ненависти. — Твоё тело не выдерживает. Ты думал, что сможешь стать богом, но ты — всего лишь человек. У нас ушли десятки лет на покорение этой силы. И ты заплатишь. За всё. За каждого ребёнка, которого ты сломал. За каждую жизнь, которую ты отнял.

Виктор выпрямился, вытирая кровь с подбородка тыльной стороной ладони. Его лицо, искажённое болью и напряжением, всё ещё хранило выражение холодной, непоколебимой уверенности, но в его глазах, горевших синим огнём, промелькнуло что-то новое — что-то, похожее на сомнение. Или, может быть, на усталость.

— Ты не понимаешь, Отто, — произнёс он, и его голос, всё ещё спокойный, стал чуть тише, чуть менее уверенным. — Ты никогда не понимал. Всё, что я делал, я делал ради будущего. Ради мира, в котором не будет таких, как мы. Ради мира, в котором дети не будут умирать на операционных столах. Ты думаешь, я не страдал? Ты думаешь, я не платил свою цену? Я отдал всё. Всю свою жизнь. Всю свою человечность. Я стал чудовищем, чтобы чудовищ больше не было.

— Ты не стал чудовищем, — прорычал Отто, делая шаг вперёд, — ты им всегда был. Задолго до экспериментов. Задолго до Кос Смерти. Ты был чудовищем в тот самый момент, когда решил, что жизни других людей — это разменная монета. И сейчас, — его руки начали светиться чёрным пламенем, которое становилось всё ярче, всё интенсивнее, — ты заплатишь последнюю цену.

Он начал собирать эфир для финальной атаки.

Это было видно невооружённым глазом. Чёрное пламя, которое до этого вырывалось из его рук волнами и вспышками, теперь начало концентрироваться вокруг него, собираясь в единый, плотный, ревущий шар, который становился всё больше и больше. Воздух вокруг Отто начал вибрировать, дрожать, искажаться от невероятного жара, который исходил от этой концентрации Драконьего Пламени. Камни под его ногами плавились и текли, как расплавленный воск. Его лицо, освещённое снизу этим чёрным, потусторонним светом, было лицом не человека, а древнего, первобытного существа, которое наконец-то выпустило на свободу всю свою мощь. Виктор, увидев это, побледнел. Он понял: если эта атака достигнет цели, он не выживет. Даже с кристаллом Короля. Даже со всей своей силой. Он начал отдавать приказы — один за другим, быстро, лихорадочно, пытаясь создать защиту. «Защити!» — и перед ним возникла стена искажённого пространства. «Укрепи!» — и стена стала толще, плотнее. «Отведи!» — и он попытался приказать самому пламени отвернуть в сторону.

Но Отто не атаковал. Он ждал. Он видел, как с каждым приказом Виктор становится всё бледнее, как кровь течёт из его носа и ушей, как его тело начинает трястись от перенапряжения. Он знал: чем больше приказов Виктор отдаст сейчас, тем слабее он будет, когда наступит решающий момент. И он ждал, собирая свою энергию, концентрируя свою ярость, готовясь к последнему, завершающему удару, который должен был покончить с этим кошмаром раз и навсегда.

Это было похоже на то, как собирается гроза. Воздух вокруг Отто начал сгущаться, тяжелеть, наполняться зловещей вибрацией, которая предвещала высвобождение Драконьего Пламени во всей его мощи. Чёрное пламя начало растекаться по всему его телу, окутывая его, как кокон. Оно ревело, оно пело — этот низкий, басовитый, зловещий напев, от которого земля дрожала и воздух вибрировал. Камни под ногами Отто начали трескаться, плавиться, обращаться в стекло.

— Мразь! — проревел он, и его голос, усиленный Драконьим Пламенем, прозвучал как глас самой смерти. — Ты хотел увидеть, на что способно чудовище?! Смотри мне в глаза, когда будешь умирать!

И он начал свою атаку.

Но Виктор, вытирая кровь с губ, смотрел не на него. Его глаза, горевшие синим огнём, были устремлены на Сандора. И на его губах играла ухмылка.

— У всех людей одна и та же слабость, — произнёс он, и его голос, тихий и полный удовлетворения, прозвучал в наступившей тишине, как приговор. — Они привязываются.

Он открыл рот, чтобы отдать приказ. Сандор видел, как его губы начинают формировать первое слово, которое должно было стать командой, направленной против него. Сандор видел, как его глаза, полные силы, фокусируются на нём, как на мишени. И Сандор знал, что он не сможет уклониться. Не в его состоянии, не с его ранами, не с его сломанным телом.

Но Отто тоже это видел.

В долю секунды, в то самое мгновение, когда Виктор уже начал произносить свой приказ, Отто изменил вектор атаки. Вместо того чтобы поразить Виктора — вместо того чтобы нанести тот самый, решающий удар, к которому он готовился, — он выбросил руки вперёд и выпустил чёрное пламя не в своего врага, а в пространство между ним и Сандором. Пламя создало стену, завесу, которая перекрывала Виктору обзор, которая не давала ему увидеть Сандора, которая не давала приказу достичь цели.

В то самое мгновение, когда Отто отвлёкся на спасение Сандора, Виктор использовал этот момент. Его движения, всегда быстрые, стали почти мгновенными. Он сократил дистанцию в слепящей вспышке скорости и оказался прямо перед стариком. Лицом к лицу. Глаза в глаза. На расстоянии вытянутой руки.

Отто, который только что исчерпал огромное количетво силы на этот отчаянный, самоубийственный выброс пламени, посмотрел на него. На его лице, покрытом ожогами и копотью, не было страха. Только усталость. Та самая, глубокая, всепоглощающая усталость, которую он так долго скрывал за слоем цинизма и пьяного безразличия. И что-то ещё — что-то, похожее на облегчение. Словно он, прожив полтора столетия в бегах, наконец-то остановился. Словно он, всю свою жизнь сражавшийся, наконец-то мог отдохнуть. Старик едва заметно улыбнулся:
— Прости Сандор. Дальше ты сам.

Виктор, глядя ему прямо в глаза произнёс. Его голос, тихий и спокойный, был почти печальным.

— Стань прахом.

И Отто рассыпался.

Его тело, облачённое в обгоревшее военное пальто, начало терять очертания, распадаться, крошиться, как старая, высохшая глина. От его ног, рук и головы начали отделяться мельчайшие частицы — серые, невесомые, похожие на пепел, — и они, подхваченные ветром, закружились в воздухе, образуя столб, который становился всё выше и всё шире. А затем, когда последние частицы его тела исчезли, когда от него не осталось ничего, кроме этого серого, кружащегося облака, ветер подхватил его и унёс — прочь от этого места, прочь от этой битвы, прочь от этого мира.

На земле, на том месте, где только что стоял Отто Дракенрот, Третья Коса Смерти, последний выживший из Ордена, хранитель Драконьего Пламени, — остался лишь его сердечный кристалл. Тёмный, почти чёрный, но светящийся изнутри сине-чёрным светом. Он лежал на покрытой пеплом мостовой и, казалось, всё ещё пульсировал — всё ещё жил.

Виктор, тяжело дыша, наклонился и поднял его. Его рука, дрожавшая от напряжения, сомкнулась вокруг кристалла, и он, глядя на него с выражением, которое трудно было описать словами, убрал его во внутренний карман плаща. Затем, издав ещё один приступ кашля — на этот раз настолько сильный, что его тело содрогнулось и он чуть не упал на колени, — он вытер кровь с губ и развернулся, собираясь уходить.

Сандор, видевший всё это, окончательно сломался.

Это была слепая, животная истерика, которая приходит, когда человек теряет всё, что у него было, и когда его разум, перегруженный болью и горем, просто отказывается функционировать. Он, забыв о своей сломанной руке, забыв о своих рёбрах, забыв обо всём на свете, схватил копьё и, издав дикий, нечеловеческий крик, швырнул его в Виктора.

Это был бросок не воина. Это был бросок обезумевшего от горя человека, который вложил в этот метательный снаряд всю свою боль, всю свою потерю, всю свою жизнь. Копьё, всё ещё мерцавшее голубым светом, пронеслось в воздухе, целясь прямо в спину Виктора, — и почти долетело до цели.

Но в последний миг с неба ударила молния.

Она была ветвистой, яркой, ослепительной — и она поразила копьё в полёте с такой силой, что то разлетелось вдребезги. Древко, выкованное из тёмного металла, разорвалось на десятки обломков; кристалл, тускло мерцавший на навершии, раскололся надвое и, рассыпавшись мелкими осколками, упал на землю. Всё, что осталось от его оружия, — всё, что связывало его с домом Блэкторнов, с Фией, с их миссией, — лежало перед ним в пыли.

С крыш дымящихся домов, откуда-то сверху, спустились несколько фигур в тёмных плащах — ренегаты, верные Рокбэллу. Они подхватили своего лидера под руки и начали оттаскивать его, прикрывая отход. Один из них — тот, кто пустил молнию, — задержался на мгновение, окидывая Сандора холодным, оценивающим взглядом, а затем исчез вместе с остальными.

Сандор попытался встать, чтобы броситься за ними. Но его тело отказало. Сломанная рука предательски висела, ноги не держали, рёбра пронзили его болью при первом же движении, и он, не удержавшись на ногах, рухнул лицом в пыль. Его тело накрыло несколько огромных теней. Высоко в небе, — прямо над Сандором, — летели дирижабли.

Мир вокруг него начал меркнуть. Звуки — отдалённые крики, гул пожаров, треск рушащихся зданий, — становились всё тише, всё дальше, словно он погружался на дно глубокого, тёмного колодца. Боль, которая ещё недавно была всепоглощающей, начала отступать, сменяясь странным, почти приятным онемением. Он чувствовал, как тьма — мягкая, тёплая, манящая — подступает к краю его сознания, и знал, что если он закроет глаза, то, возможно, уже не откроет их.

Но прежде чем тьма поглотила его, прежде чем его сознание окончательно погасло, его губы, пересохшие и потрескавшиеся, шевельнулись, и из его рта вырвался тихий, полный боли шёпот:

— Блядь...

Последний, отчаянный выдох, полный горя, боли, ярости и бессилия повис в воздухе на мгновение, а затем исчез, растворившись в тишине.

Сандор потерял сознание.