Этерион II

Воздух у подножия городской стены Истенхольма был пропитан запахами крови, пота, раскалённого металла и той особой, едкой вони, которую источают раны от эфирного оружия, когда их магия высвобождается бесконтрольно и в огромных количествах. Сандор, прижавшись спиной к каменному зубцу стены на мгновение перевести дух, чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, а лёгкие, сжимающиеся и разжимающиеся в ритме, который он сам не мог контролировать, горели огнём. Его броня была покрыта свежими вмятинами и царапинами, а на левом наплечнике, расплылось тёмное, ещё дымящееся пятно — след от удара огненного шара, который он чудом успел отбить древком копья.

Бой шёл уже, казалось, целую вечность, хотя на самом деле с момента, когда они с Отто присоединились к защитникам стены, прошло от силы полчаса. Но эти полчаса были спрессованы в такую плотную, невыносимо насыщенную субстанцию, что каждая секунда ощущалась как отдельная маленькая жизнь — полная крика, боли, лязга стали и вспышек магии. Стена, на которой они стояли, была одним из ключевых оборонительных рубежей Истенхольма: массивная, сложенная из серого гранита, с широкими боевыми площадками, прикрытыми зубцами, и с башнями, на которых были установлены тяжёлые эфирные баллисты. Но сейчас, глядя вниз, Сандор видел, что всё это великолепие фортификации трещит по швам.

Внизу, у подножия стены, кипело море тел. Ренегаты смешались с немагами, вооружёнными кустарным эфирным оружием. Это оружие выглядело грубо и уродливо: простые клинки, копья, булавы, топоры, инкрустированные эфирными кристаллами, которые были закреплены на лезвиях и рукоятях при помощи кустарной сварки, клёпок, а то и просто обмотаны проволокой. Кристаллы эти, тускло мерцавшие голубым, были не огранёнными, не откалиброванными — они были вырваны из шахтных пород или сняты с разбитых гиперионских механизмов, — и их энергия, высвобождаемая при ударе, была нестабильной и разрушительной. Когда такой клинок встречался с доспехом, раздавался треск, и во все стороны летели искры; когда такое копьё вонзалось в плоть, рана не просто кровоточила — она горела, как от кислоты.

И вся эта орда — ренегаты, наёмники, отступники, просто озверевшие от безнаказанности люди, — штурмовала стену с яростной, почти животной энергией.

Сандор, переведя дух, отлепился от зубца и рванулся вперёд. Его копьё, мерцавшее голубым светом, было продолжением его руки, и он орудовал им с той же сноровкой, с какой дышал. Шаг вперёд, уклон влево, колющий выпад в горло "немагу", который только что перебрался через парапет и замахнулся на него своим уродливым, кристаллическим топором. Топор пролетел мимо, а наконечник копья, пронзив горло, вышел из затылка, и "немаг", захрипев, рухнул обратно вниз, исчезая в бурлящей массе тел. Сандор, не останавливаясь, развернулся и, перехватив копьё обеими руками, отбил удар кристаллического меча, который целил ему в бок. Меч, столкнувшись с древком, выбросил сноп голубых искр, и Сандор почувствовал, как его ладони обожгло вибрацией, но он не выпустил оружия. Вместо этого он шагнул вперёд, внутрь дистанции врага, и ударил его локтем в лицо — хрустнула кость, брызнула кровь, и нападавший, пошатнувшись, полетел вниз.

Всё это время, краем глаза, он следил за Отто.

Старик был там, где кипела самая жаркая часть боя. Он двигался по стене, как призрак и его чёрное пламя, вырывавшееся из ладоней, ревело и пожирало всё на своём пути. Он сражался с несколькими ренегатами одновременно — один из них, маг Огня, пытался забросать его огненными шарами, другой, маг Воздуха, метал в него невидимые лезвия, третий, маг Земли, создавал вокруг себя каменные шипы, — и Отто, не замедляясь, играл с ними, как кошка с мышами. Он уклонялся от огненных шаров с той же ленивой, почти скучающей грацией, с какой уклонялся от ударов Сандора на тренировках; он разбивал воздушные лезвия взмахом руки, создавая на их пути крошечные всполохи чёрного пламени; он проходил сквозь каменные шипы, даже не замечая их, потому что его собственное тело, казалось, было защищено невидимой бронёй из того же пламени. Затем он щёлкнул пальцами — и один из ренегатов, тот, что с огнём, исчез в чёрной вспышке, не успев даже вскрикнуть. Ещё один щелчок — и маг Воздуха, пронзённый чёрным копьём, которое Отто создал из пламени одним движением, рухнул на камни, корчась и исчезая в огне. Ещё одно движение — и маг Земли, которого старик просто схватил за горло, был поднят в воздух, а затем отброшен в толпу нападавших внизу, где его тело, всё ещё объятое чёрным пламенем, взорвалось, разметав вокруг себя десяток врагов.

Сандор, почти не отвлекаясь, продолжал свою работу. Отто прикрывал его слепые зоны — он знал это. Он чувствовал это, как чувствуют приближение грозы по изменению давления. Когда один из нападавших, которого Сандор не заметил, зашёл к нему со спины, занеся кристаллический меч для удара, чёрная вспышка, пущенная откуда-то сбоку, превратила этого нападавшего в пепел раньше, чем Сандор успел обернуться. И когда Отто, увлёкшись схваткой с очередным ренегатом, на мгновение подставил свой левый фланг под атаку копейщика, Сандор, метнувшись вперёд, пронзил этого копейщика насквозь, пригвоздив его к каменному зубцу.

— Должок! — выкрикнул Сандор, выдёргивая копьё и уворачиваясь от очередного удара.

— Засчитываю! — проорал Отто в ответ, не оборачиваясь, его голос, перекрывавший грохот боя, звучал почти весело. — Но ты всё равно в минусе, сержантик! Я тебе три жизни спас, пока ты там ковырялся!

Сандор не ответил — он был занят тем, что уклонялся от кристаллической булавы, которая просвистела в дюйме от его виска. Булава ударилась о камень и разнесла часть зубца в крошево, осыпав Сандора градом осколков. Он прыгнул вперёд, перекатился через плечо, и, вскочив на ноги, оказался прямо перед новым противником.

Этот был другим.

Сандор понял это мгновенно — по тому, как лужа, которая образовалась из растаявшего инея, оставленного предыдущей атакой какого-то мага, — вдруг начала подниматься в воздух, превращаясь в десятки крошечных, острых как иглы, водяных снарядов. Маг Воды. Не наемник из тех, что пользовались самодельным оружием, а настоящий маг, обученный, умеющий колдовать.

Сандор бросился на него, не раздумывая.

Маг выбросил вперёд руки, и водяные иглы, все разом, устремились к Сандору — десятки, может быть, сотни крошечных, блестящих на солнце снарядов, каждый из которых мог пробить кожу и войти в плоть, как стрела. Сандор, действуя на одних инстинктах, крутанул копьё перед собой, создавая что-то вроде щита из вращающегося древка, и большинство игл отскочило от него, разбиваясь вдребезги. Те же, что прошли сквозь защиту, царапнули его по щеке, по предплечью, по бедру — неглубоко, но достаточно, чтобы по коже потекла кровь.

Он не замедлился. Он продолжал бежать, сокращая дистанцию, и когда маг, поняв, что его атака не достигла цели, начал формировать новое заклинание — водяной хлыст, извивающийся, как живая змея, — Сандор вдруг понял нечто странное. То, от чего его сердце пропустило удар.

Он видел его движения.

Видел, как пальцы мага сжимаются, начиная пасс. Видел, как его глаза, холодные и голубые, сужаются, фокусируясь на цели. Видел, как водяной хлыст, ещё не сформировавшись до конца, уже начинает свой путь — медленный, слишком медленный, словно застывший в смоле. И он понял, что этот маг двигается гораздо, гораздо медленнее, чем Дариус Фламмен, с которым он сражался в лесу. Медленнее, чем Даниэль Драгонхуд, с которым он скрестил оружие в Ривергарде. Медленнее, чем Отто на тренировках, когда старик, даже не сдерживаясь, позволял себе быть чуть быстрее, чем Сандор мог уследить.

Этот маг был… слабее нынешнего Сандора.

Водяной хлыст, извиваясь, устремился к Сандору. Сандор ушёл в сторону — одно скользящее, плавное движение, которое Отто вбивал в него месяцами, — и хлыст, пролетев мимо, разбился о камень, оставив на нём мокрый след. Маг, явно не ожидавший такого, на мгновение замешкался, и этого мгновения Сандору хватило. Он сделал ещё один шаг вперёд, оказавшись прямо перед магом, и, перехватив копьё для колющего удара, вонзил наконечник прямо в горло врага. Кристалл на навершии вспыхнул ярко-голубым, и маг, захрипев, рухнул на камни, заливая их кровью.

Сандор выдернул копьё и, тяжело дыша, огляделся. Вокруг всё ещё кипел бой, но на мгновение ему показалось, что мир замер. Он только что убил мага. Настоящего мага. Один на один. Без помощи Отто.

— Ого! — раздался откуда-то сбоку голос Отто, в его голосе, несмотря на грохот боя, слышалось искреннее, почти мальчишеское восхищение. — Сержантик! Ты это видел? Ты видел, что ты сделал?! Вот теперь, мать твою, ты убийца магов! Поздравляю! Ты официально вошёл в клуб!

Сандор, не оборачиваясь, хмыкнул и, смахивая кровь с лица, ответил:

— Сочтёмся на выпивке.

Но его голос, когда он это произносил, звучал иначе, чем обычно. В нём была гордость. Та самая, тихая, солдатская гордость, которую он редко позволял себе испытывать. Он действительно только что убил мага. И это что-то значило.

Битва продолжалась, и с каждой минутой становилось всё яснее: они проигрывают. Сандор, оглядываясь по сторонам между атаками, видел, как ряды стражников Истенхольма редеют. Эти люди — крепкие, хорошо обученные, в добротных эфирных доспехах, — сражались отчаянно и умело. Их доспехи, оснащённые кристаллами, давали им преимущество в прямом столкновении: они могли выдерживать удары, которые убили бы обычного человека, и их оружие, усиленное эфиром, пробивало кустарную броню нападавших, как бумагу. Но врагов было слишком много. На каждого стражника приходилось от трёх до пяти нападавших, и численное превосходство, как бы ни были хороши доспехи, постепенно брало своё. Сандор видел, как один из стражников — молодой парень, почти мальчишка, с отчаянно горящими глазами, — сражался сразу с тремя "немагами", вооружёнными кристаллическими клинками. Он убил двоих, прежде чем третий, зайдя со спины, вонзил ему в шею уродливый, зазубренный кинжал. Стражник захрипел и рухнул, и его доспехи, всё ещё мерцавшие голубым, были тут же залиты кровью.

Единственными, кто ещё хоть как-то сдерживал натиск, были Сандор и Отто. Сандор, перемещавшийся по стене как молния, пронзал одиночные цели, уклонялся от атак, прикрывал стражников, когда те оказывались в тяжёлом положении, — но он чувствовал, как его силы начинают таять. Его мышцы, перенапряжённые до предела, горели огнём; его дыхание, ещё недавно размеренное, стало прерывистым и хриплым; его реакция начала замедляться на неуловимую долю секунды. Он знал, что это плохо. В таком бою доля секунды решала всё.

Отто, в свою очередь, тоже не мог взять на себя всех. Он был силён — чудовищно, нечеловечески силён, — но его сила была слишком разрушительной. Он мог бы, наверное, сжечь всю эту орду одним движением, — но вместе с ней он сжёг бы и стену, и стражников, и, возможно, часть города. Драконье Пламя не различало своих и чужих. Оно просто пожирало всё, к чему прикасалось. И Отто, стиснув зубы, вынужден был сдерживаться, используя лишь малую толику своей истинной мощи, — ровно столько, чтобы не нанести урон по своим, но достаточно, чтобы враги продолжали умирать.

— Сержантик! — проорал он, и в его голосе, Сандор услышал то, чего никогда раньше не слышал: нотку отчаяния. — Сандор! Убегай! Сейчас же! За стеной — концентрация эфира! Огромная! Я чую её так же ясно, как…

Он не договорил. Земля под ногами Сандора вздрогнула.

Это было не похоже на удар молнии или взрыв огненного шара. Это было что-то иное — глубинное, утробное, как будто сама гора, на склоне которой стоял Истенхольм, проснулась от векового сна и решила потянуться. Камни, из которых была сложена стена, заскрежетали, застонали, и в следующее мгновение основание стены, которое казалось нерушимым, — раскололось. Трое магов Земли, которые прятались за рядами нападавших, объединили свою магию и ударили в одну точку — в фундамент, который держал на себе весь этот массивный, каменный бастион.

Трещина, зигзагообразная и чёрная, побежала вверх по стене, расширяясь с каждой секундой. Затем раздался оглушительный грохот — такой, от которого заложило уши и задрожало всё тело, — и часть стены начала падать. Огромные, в несколько тонн весом, каменные блоки, из которых она была сложена, отрывались от кладки и с рёвом обрушивались вниз, на головы тех, кто стоял у подножия. Стражники, которые ещё секунду назад сражались на боевой площадке, были сметены этим каменным дождём. Их крики — короткие, полные ужаса — тонули в грохоте. Кто-то был раздавлен мгновенно, превратившись в кровавое месиво под тяжестью рухнувшей глыбы. Кто-то, цепляясь за осыпающиеся камни, пытался удержаться, но камни уходили из-под ног, и люди падали вниз, исчезая в облаке пыли и щебня.

Сандор увидел, как один из огромных осколков стены — целая секция, увенчанная зубцом, — отрывается от кладки и летит прямо на него. Он двигался медленно, слишком медленно, как в кошмарном сне, его тень, огромная и чёрная, уже накрыла Сандора. Времени убежать не было. Времени уклониться тоже. Сандор понял это в то же мгновение, когда его ноги, всё ещё пытавшиеся двигаться, отказались подчиняться. Он просто смотрел, как эта гигантская каменная глыба, вращаясь в воздухе, приближается к нему, и в его голове, перегруженной усталостью и адреналином, мелькнула одна-единственная мысль: «Вот как, значит. Вот так я умру».

В этот момент за его спиной раздался крик.

— ТВОЮ МАТЬ, СЕРЖАНТИК! ЧЕГО ТЫ ЗАСТРЯЛ КАК КОБЕЛЬ В СУКЕ?!

Отто выпрыгнул перед ним — старая, сгорбленная фигура в поношенном военном пальто, которая казалась такой хрупкой по сравнению с надвигающейся каменной глыбой, — и сложил руки в жесте, которого Сандор никогда раньше не видел. Это был сложный, выверенный, почти неестественный жест: ладони развёрнуты друг к другу, пальцы переплетены в какой-то древней, забытой комбинации, большие пальцы прижаты к запястьям. В момент, когда его руки замкнули этот жест, из них вырвалась волна чёрного пламени.

Это было словно черное, огненное цунами. Ревущий, всепоглощающий поток абсолютной черноты, — это была сама смерть, вырвавшаяся на свободу. Пламя ударило в падающую глыбу и буквально испарило её. Огромный кусок гранита, весивший несколько тонн, исчез в одно мгновение, не оставив ни пыли, ни пепла, ни даже намёка на то, что он когда-либо существовал. И вместе с ним исчезли ещё несколько глыб, летевших следом, и часть стены, которая всё ещё рушилась, — всё это было поглощено чёрной вспышкой, которая на мгновение затмила солнце.

Сандор, оглушённый, стоял на месте, не в силах пошевелиться. Его уши заложило, перед глазами всё плыло, а в носу стоял запах гари и озона, который всегда сопутствовал Драконьему Пламени. Он огляделся по сторонам и увидел хаос. Кругом был хаос. Стена, которая ещё недавно была целой и неприступной, теперь зияла огромным, рваным проломом. В этом проломе, как муравьи через прорванную плотину, уже кишели люди — "немаги" с кустарным эфирным оружием и ренегаты, которые пережили обрушение и теперь рвались внутрь города. Повсюду лежали тела — раздавленные, изуродованные, окровавленные. Кровь, смешанная с каменной крошкой и пылью, текла по мостовой ручьями. Оставшиеся в живых стражники Истенхольма пытались собраться в строй и перегруппироваться. Кто-то из них выкрикивал приказы, кто-то пытался вытащить раненых из-под обломков, кто-то просто стоял, ошарашенный, не в силах понять, что произошло.

А затем, прежде чем стражники успели выстроиться, из пролома, обгоняя толпу нападающих, вылетели несколько ренегатов. Маги Воздуха. Сандор видел, как они поднимают руки, как воздух вокруг них начинает дрожать и закручиваться в спираль, как их магия сплетается воедино — четверо или пятеро магов, объединивших свою силу в одну, чудовищную атаку. И в следующее мгновение в стражников ударил воздушный поток.

Это был ураган. Сжатый до размеров туннеля, разогнанный до скорости, которую невозможно было вообразить, он ударил в остатки стражников, и тех — вместе с обломками, оружием, телами, — смело, как сухие листья. Сандора, который стоял ближе всех к эпицентру, тоже подхватило и швырнуло назад с такой силой, что он не успел даже вскрикнуть. Мир перед его глазами превратился в мешанину из серого неба, тёмных стен и кружащихся обломков, а затем его спина с оглушительным, костедробящим хрустом врезалась в каменную стену какого-то здания.

Боль была такой силы, что он не мог дышать. Не мог думать. Не мог даже потерять сознание, хотя эта тьма уже подступала к краю его зрения, мягкая и манящая, обещая покой. Он видел, как Отто тоже был сбит этим потоком и, пролетев несколько метров, рухнул на брусчатку, перекатившись через голову, как толпа нападавших, которая уже прорвалась через пролом, течёт по улицам, как река, сметая всё на своём пути, как где-то вдалеке, над крышами домов, поднимаются столбы дыма от пожаров.

А затем его сознание накрыла тьма.

...

В поместье Альберта Лангра, в самом сердце Истенхольма, было тихо. Та тишина, которая царила в этих стенах, была напряжённой, звенящей, как натянутая до предела струна. За окнами, задёрнутыми тяжёлыми, тёмно-зелёными портьерами, слышался ад. Крики. Грохот рушащихся зданий. Взрывы — магические, которые ни с чем невозможно спутать: оглушительный треск молний, рёв пламени, свист воздушных лезвий. И всё это, сливаясь в единую, ужасающую какофонию, доносилось до тех, кто прятался в поместье, как отдалённый, но неумолимо приближающийся шум шторма.

Фия, Марта, Винсент и Кайл сгрудились в центре главного зала, подальше от окон, подальше от дверей, — в том самом зале, где они ещё вчера вечером ужинали, смеялись и чувствовали себя почти безопасно. Теперь этот зал казался им ловушкой. Стены, которые ещё недавно были защитой, сейчас были не более чем декорацией, за которой скрывались смертельные опасности. Пол, выложенный серым полированным гранитом, дрожал от отдалённых ударов, и каждый новый толчок отзывался в груди глухой, животной тревогой. Воздух, всё ещё хранивший запах воска и трубочного табака, теперь был пропитан ещё и запахом страха — того самого, липкого, холодного, который невозможно скрыть.

Винсент, пригнувшись, стоял у одного из окон и, чуть отодвинув портьеру, осторожно выглядывал наружу. Его лицо, освещённое багровыми отсветами пожаров, полыхавших где-то в городе, было напряжённым до предела, а глаза, расширенные и блестящие, бегали по улице, пытаясь оценить обстановку. Его портфель, с которым он не расставался никогда, сейчас лежал на полу у его ног — небрежно брошенный, забытый, — и это, возможно, было самым красноречивым признаком того, насколько всё плохо.

— Похоже, они пытаются прорваться к дирижаблям, — произнёс он шёпотом, не оборачиваясь. Его голос дрожал, но в нём слышалась профессиональная аналитическая нотка, которая не покидала его даже в самые критические моменты. — Я вижу, как основные силы движутся в сторону сборочных площадок. Если они захватят дирижабли… это будет катастрофа.

Фия, стоявшая рядом с Мартой и Кайлом, стиснула зубы. Её руки, сжатые в кулаки, дрожали, но она заставляла себя дышать ровно и глубоко — так, как учил её отец перед важными переговорами. «Паника — враг разума. Если ты не можешь контролировать ситуацию, контролируй хотя бы своё дыхание». Она повторяла эти слова про себя, как мантру, и это помогало.

— Сандор и Отто там, — сказала она, и её голос, прозвучал глухо, сдавленно. — Они сражаются. А мы здесь, прячемся, как…

Она не закончила фразу. Марта, стоявшая рядом и прижимавшая к себе Кайла, положила руку ей на плечо.

— Они справятся, леди Фия, — тихо произнесла она, — Господин Сандор и мистер Отто… они сильные. Очень сильные. Они вернутся.

Кайл, прижатый к боку Марты, молчал. Его лицо сейчас было напряжённым, а в тёмных, бездонных глазах читался страх, который он никогда не показывал, но который, несомненно, испытывал. Он смотрел на занавешенные окна, за которыми бушевал ад, и его маленькие пальцы, вцепившиеся в юбку Марты, побелели от напряжения.

Прошло ещё несколько минут. Звуки снаружи становились всё ближе — теперь к крикам и взрывам прибавились ещё и голоса. Грубые, хриплые, полные азарта и злобы голоса людей, которые явно не были стражниками Истенхольма.

— …не просто же так пришли, — донёсся один из них сквозь стены, и в этом голосе была, маслянистая, самодовольная интонация. — Сразу видно: район тут богатенький. Значит, и в домах есть чем поживиться.

— Ты сдурел? — ответил ему второй, более низкий и грубый. — Если главный узнает, что мы дурью маялись вместо захвата дирижаблей, — по стенке нас размажет. Даже слушать не будет.

— Ничего он не узнает, — со смешком ответил третий, — Ты глянь, что творится. Кругом резня, хаос, все заняты. Кто нас хватится? Главное — быстро набрать, что плохо лежит, и назад. Всё, решено. Ломай.

Раздался треск выламываемой двери — входная дверь поместья, массивная дубовая, — с грохотом слетела с петель. Послышались шаги — тяжёлые, уверенные, — и в следующее мгновение трое ренегатов вошли в зал.

Все трое были одеты в то, что когда-то, вероятно, было обычной дорожной одеждой, а теперь превратилось в лохмотья, покрытые грязью, сажей и засохшей кровью. Их лица были лицами людей, которые провели слишком много времени в бегах, в лесах и подворотнях, и которые давно забыли, что такое жалость. Но самым страшным был не их внешний вид, а их глаза — холодные, оценивающие, полные животной хищности, которая не сулила ничего хорошего.

Фия, Марта, Винсент и Кайл, которые всё это время стояли в центре зала, начали пятиться к дальней стене. Их движения были медленными, осторожными, как у загнанных животных, которые знают, что бежать некуда, но всё равно пытаются оттянуть неизбежное. Марта прижимала Кайла к себе, заслоняя его своим телом; Винсент, сам того не замечая, выступил на полшага вперёд, прикрывая женщин; Фия, стиснув зубы, смотрела на ренегатов с ледяным выражением лица.

Тот из ренегатов, что был повыше, обвёл комнату оценивающим взглядом и, заметив Фию и Марту, расплылся в хищной, отвратительной ухмылке.

— Ты посмотри, — произнёс он, и его голос, хриплый и маслянистый, прозвучал почти мечтательно, — искали медь, а нашли золото. Сразу две сочных бабёнки. — Он сделал шаг вперёд, и его глаза, уставленные на Фию, блестели в полумраке зала, как у голодного волка. — Я почти полгода по лесам прятался. Уж и забыл, как бабу-то щупать. Вот щас и вспомню.

Фия не ответила. Её лицо, бледное как полотно, было обращено к ренегату, и в её глазах, широко раскрытых и полных ужаса, не было ни мольбы, ни капитуляции.

Второй ренегат, сплюнул в сторону и, скрестив руки на груди, произнёс — с оттенком брезгливости, но без намёка на вмешательство:

— Мать твою, давай только быстрей. Время поджимает.

Первый ренегат, не сводя глаз с Фии, сделал ещё один шаг вперёд. Его ухмылка стала шире, обнажив жёлтые, прокуренные зубы. Фия, Марта, Винсент и Кайл продолжали пятиться, пока их спины не упёрлись в холодную, каменную стену зала. Дальше отступать было некуда. Марта, прижав Кайла к себе ещё крепче, закрыла его голову рукой, словно пытаясь уберечь от того, что должно было произойти. Фия, стоявшая рядом, чувствовала, как её сердце бьётся где-то в горле, и как ноги, ещё недавно бывшие послушными, становятся ватными и чужими.

Винсент, прижатый к стене рядом с ними, тяжело, судорожно дышал. Его лицо было неестественно красным, а на лбу выступили капли пота. Он смотрел на Фию — на её бледное, но решительное лицо. На Марту — на её спокойные, меланхоличные глаза, в которых сейчас, впервые за всё время, застыл страх. На Кайла — на этого маленького, молчаливого мальчика, который прижался к Марте и дрожал.

И затем он сделал несколько быстрых, глубоких вдохов — о которых он читал в своём трактате «О военной психологии», — и, прежде чем кто-либо успел его остановить, выступил вперёд, заслоняя собой девушек.

— Пока я жив, — произнёс он, его голос, дрожащий и срывающийся, прозвучал в тишине зала так громко, что даже ренегат остановился, — я не позволю вам обесчестить этих девушек.

Ренегат, который уже было протянул руку к Фие, замер. Его ухмылка, только что бывшая хищной и самодовольной, на мгновение сменилась выражением лёгкого, почти комичного недоумения. Он посмотрел на Винсента — на этого тощего, бледного человека в чёрном костюме, — и вдруг расхохотался.

— Пфф, — произнёс он, даже не пытаясь скрыть презрения. — Так это не проблема.

И он сделал небрежный, почти ленивый взмах рукой.

Это было похоже на звук в мясных лавках — влажный, чавкающий, разрезающий человеческое тело, как мясник разрезает тушу на бойне. Этот был более тошнотворным.

Лезвие, сотворённое ренегатом, одним лишь движением пальцев, прошло сквозь тело Винсента Лорена, барона Гипериона, дипломата, человека, который ещё несколько недель назад дрожал от страха при одной мысли о драке, а теперь стоял, заслоняя собой тех, кого он любил. Оно рассекло его пополам — наискось, от правого плеча до левого бедра, — и его тело, разделённое на две части, с глухим, мерзким стуком ударилось об пол. Кровь хлынула во все стороны, заливая гранитные плиты пола. Портфель, который Винсент уронил несколькими минутами ранее, лежал рядом, и кровь, достигнув его, начала впитываться в дорогую, хорошо выделанную кожу.

Марта закричала.

Это был визг — высокий, пронзительный, полный такого ужаса и такой боли, что он, казалось, пронзил саму ткань мироздания. Она смотрела на тело Винсента и её лицо, обычно такое спокойное и меланхоличное, было искажено гримасой, в которой смешались шок, неверие и абсолютное, всепоглощающее горе. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с каплями крови, попавшими на её лицо.

Фия стояла рядом, оцепенев от ужаса. Её глаза, широко раскрытые и невидящие, были устремлены на то, что осталось от Винсента, и её разум, привыкший анализировать и просчитывать, на мгновение просто отключился. Она не могла говорить. Не могла думать. Не могла даже плакать. Она просто стояла, прижавшись спиной к стене, и смотрела на эту картину. Он заслонил их собой. Этот неловкий, дрожащий, вечно краснеющий барон. Он закрыл их своим телом. И теперь это тело лежало на полу.

Ренегат, убивший Винсента, даже не взглянул на свою жертву. Его глаза, всё ещё полные похоти и предвкушения, были устремлены на Фию. Он сделал ещё один шаг вперёд, протягивая руку, и его ухмылка стала ещё шире.

И в этот самый момент Кайл закричал.

Нет. Не закричал. Он отдал приказ.

— РАЗОРВИСЬ!

Эфир, пропитанный гневом Кайла сотряс воздух в усадьбе с такой силой, что стены задрожали, а лампы, висевшие на потолке, закачались и погасли. Слова Кайла, произнесённые его тихим, детским голосом, прозвучали как глас самого мироздания, — как приказ, которому невозможно не подчиниться. И мироздание подчинилось.

Ренегата — , который только что убил Винсента и который теперь стоял, протянув руку к Фие, — разорвало. Буквально. Разорвало на части. Его тело, ещё секунду назад бывшее целым и невредимым, взорвалось изнутри, разлетевшись на десятки, сотни ошмётков, которые разбрызгались по стенам, по потолку, по полу, по тем, кто стоял рядом. Кровь, внутренности, осколки костей — всё это веером разлетелось по залу, заливая всё вокруг. Голова ренегата, всё ещё сохранявшая выражение хищной, самодовольной ухмылки, отлетела в сторону и, ударившись о стену, покатилась по полу, оставляя за собой кровавый след.

В следующее мгновение Кайл упал на колени и закашлялся кровью. Его маленькое тело, которое только что пропустило через себя чудовищную, нечеловеческую силу, не выдержало напряжения. Кровь текла из его рта, из его носа, стекала по подбородку, капала на пол, смешиваясь с кровью Винсента. Он пытался вдохнуть, но его лёгкие, казалось, отказывались работать, и каждый вдох сопровождался булькающим, влажным звуком.

— Кайл! — Марта, которая только что смотрела на тело Винсента, бросилась к мальчику и, опустившись на колени, прижала его к себе. Её лицо, всё ещё мокрое от слёз, было обращено к нему. — Кайл, не надо! Пожалуйста, не надо!

Двое оставшихся ренегатов, которые на мгновение застыли, ошарашенные произошедшим, теперь пришли в себя. Тот, что с кристаллическим кинжалом, смотрел на то, что осталось от его товарища, и его лицо было искажено яростью и ужасом.

— Какого хера! — заорал он, переводя взгляд с останков своего товарища на Кайла, который всё ещё кашлял кровью в руках Марты. — Этот пиздюк разорвал моего брата! Ты видел?! Моего брата! — Он обернулся ко второму ренегату, тому, что держал меч. — Какого хера ты стоишь?! Убей пацана! Убей его сейчас же!

Второй ренегат, чьё лицо выражало смесь шока и недоверия, вышел из оцепенения и сделал шаг вперёд. Его рука, вокруг которой сверкали искры эфира, напряглась.

Кайл, всё ещё стоя на коленях и прижимаясь к Марте, попытался отдать ещё один приказ. Его губы шевельнулись, и из его рта, перепачканного кровью, начал вырываться слабый, едва слышный звук — начало слова, которое должно было стать командой. Но воздух, который он пытался вдохнуть, снова застрял в его горле, и он закашлялся — мучительно, судорожно, — не в силах произнести ни звука. Его глаза были полны слёз от бессилия. Он пытался. Он так сильно пытался. Но его тело больше не слушалось.

Двое ренегатов двинулись к нему. Марта, увидев это, бросилась вперёд, заслоняя Кайла своим телом, и, обхватив его руками, прижала к себе так крепко, как будто пыталась спрятать его внутри себя. Она не кричала, не молила о пощаде. Она просто держала его, закрывая собой, и ждала.

Фия, которая всё это время стояла у стены, оцепенев, вдруг вышла из оцепенения и бросилась вперёд, вставая между ренегатами и Мартой с Кайлом. Её лицо, бледное и залитое слезами, было обращено к ним, и в её глазах, полных отчаяния, была мольба.

— Пожалуйста! — её голос, срывающийся и дрожащий, прозвучал в тишине зала как крик раненой птицы. — Пожалуйста, не трогайте их! Я — Фиомела Блэкторн, дочь герцога Кассиана Блэкторна! Мой отец заплатит вам всё, что вы захотите! Любые деньги! Любые ресурсы! Только не трогайте их!

Один из ренегатов — тот, что с мечом, — даже не взглянул на неё. Но второй — тот, чей брат только что был разорван на части, — посмотрел на Фию, и в его глазах, полных ярости и горя, не было ни капли жалости.

— Заткнись, сука, — процедил он сквозь зубы и взмахнул рукой.

Магия Гравитации — редкий подвид магии, которой владел этот ренегат, — подхватила Фию и оторвала её от пола. Она вскрикнула, но её крик оборвался, когда невидимая сила швырнула её вверх, в потолок. Её тело, облачённое в тёмно-синее платье, ударилось спиной о каменные плиты потолка с глухим, тошнотворным хрустом ломающихся костей. Затем, прежде чем она успела упасть, та же невидимая сила швырнула её вниз, на пол, и её тело, ударившись о гранит, издало ещё один хруст — более влажный, более страшный. Затем — в стену. Её голова, дёрнувшись назад, ударилась о камень, и по стене растеклось тёмное, алое пятно.

Обездвиженное, изломанное тело Фии осталось лежать на полу. Кровь из её рта, из её ушей, из её ран текла по гранитным плитам, смешиваясь с кровью Винсента и останками первого ренегата. Её глаза, всё ещё открытые, были устремлены в потолок.

Марта, всё ещё прижимавшая к себе Кайла, закричала. Этот крик был тише первого, но в нём было больше боли. Больше отчаяния. Больше всего того, что словами описать невозможно. Она потеряла Винсента. Она видела, как умирает Фия. Теперь она прижимала к себе Кайла и знала, что следующей будет она.

Второй ренегат — тот, что с мечом, — сделал шаг вперёд. Его лицо было холодным и безжалостным. Он не ухмылялся. Он просто выполнял приказ. Марта, сидевшая на коленях и заслонявшая собой Кайла, подняла на него глаза. В её взгляде, полном слёз, не было мольбы. Только спокойная, непоколебимая готовность принять свою судьбу.

Ренегат протянул руку и схватил её за лицо. Его грубые, мозолистые пальцы, пахнущие гарью и железом, сжали её челюсть, заставляя поднять голову. Она безуспешно пыталась сопротивляться.

Его ладонь загорелась огнём.

Огненная вспышка — яркая, ослепительная, невыносимо горячая — охватила лицо Марты. Она закричала — впервые за всё время по-настоящему, — и этот крик, полный боли и ужаса, разнёсся по залу, отразившись от стен. Когда ренегат убрал руку, половина её лица была обожжена до неузнаваемости. Кожа на левой стороне лица — превратилась в сплошное, багрово-чёрное месиво, из которого сочилась кровь и сукровица. Глаз, которым она только что смотрела на ренегата, больше не было — на его месте была лишь обугленная глазница.

Марта рухнула на пол, всё ещё прижимая Кайла к себе, и её тело, содрогавшееся от боли, больше не издавало ни звука. Она потеряла сознание.

Кайл, оказавшийся под ней, смотрел на всё это своими тёмными, бездонными глазами, и его лицо, перепачканное кровью — своей и чужой, — было мокрым от слёз. Он не мог говорить. Не мог приказывать. Его тело, и без того истощённое исцелением Сандора и недавним приказом, больше не слушалось его. Он мог только смотреть — на тело Винсента, на тело Фии, на обожжённое лицо Марты, — и чувствовать, как внутри него, где-то глубоко, под слоем усталости и боли, разрастается холодное, всепоглощающее отчаяние.

Ренегаты, сломавшие Фию и искалечившие Марту, посмотрели на Кайла. Их лица, всё такие же холодные и безжалостные, не выражали ни злобы, ни удовлетворения. Только жажду убийства. Только желание отомстить и поглумиться. Один из них занёс руку для последнего удара.

В следующий момент температура в поместье упала.

Это была зима — внезапная, необъяснимая, явившаяся из ниоткуда, которая превратила воздух в ледяное крошево, а стены покрылись инеем в ту же секунду, как он появился. Оба ренегата, всё ещё стоявшие на ногах, выдохнули изо рта густые облака пара и, не понимая, что происходит, начали озираться по сторонам. Их лица, только что бывшие холодными и безжалостными, выразили растерянность — а затем страх.

Потому что из их грудных клеток, пробив тела насквозь, вырвались два копья из чёрного льда.

Чёрный лёд пронзил их насквозь, выйдя из спин и застыв в воздухе, как два чёрных, изломанных крыла. Ренегаты даже не успели вскрикнуть. Их тела, всё ещё стоявшие на ногах, начали покрываться толстыми корками того же чёрного льда — от груди, от ран, от кончиков пальцев рук и ног, — и через несколько секунд они превратились в две ледяные статуи. Затем раздался треск — тихий, почти неслышный, — и статуи разбились в дребезги, рассыпавшись на тысячи чёрных, блестящих осколков.

Кайл, всё ещё лежавший под телом Марты, терял сознание. Его глаза закрывались, и последнее, что он видел, — это фигура, стоявшая на пороге поместья. Фигура в рубашке, покрытой засохшей кровью, с прямоугольными очками на носу и с лицом, которое выражало глубокую, всепоглощающую усталость.

Даниэль Драгонхуд вошёл в зал и остановился.

Он смотрел на эту картину и его лицо, обычно такое ленивое и скучающее, было лицом человека, который только что понял, что опоздал. Что все его усилия, весь его путь через поля и горы, всё его желание «найти того засранца и вернуть ему должок» — всё это было напрасно.

Он подошёл ближе и остановился над телом Винсента. Его губы, всегда готовые к саркастической усмешке, сейчас были плотно сжаты. Он смотрел на кровь, всё ещё растекавшуюся по полу, и молчал. Очки, покрытые инеем и перекошенные, он поправил привычным, машинальным жестом, но в этом жесте, таком знакомом и таком обыденном, сейчас не было ни лени, ни скуки. Только усталость.

Со стороны улицы, за открытой дверью поместья, начали раздаваться звуки — лязг металлических доспехов, топот ног, крики команд. Приближались стражники Истенхольма. Те, кто пережил бойню у стены, и те, кто пришёл им на смену. Даниэль, услышав эти звуки, на мгновение замер. Объяснить им сейчас, что он маг, но не враг, было сумасшествием. Затем он посмотрел на Кайла — на этого маленького, израненного мальчика, который был целью его задания, причиной всех его бед и, возможно, единственным существом в этом мире, способным понять, что такое быть «не как все». На мгновение в его глазах промелькнуло что-то, похожее на сожаление. Или, может быть, на раскаяние.

— Простите, — произнёс он тихо, и в его голосе прозвучала неожиданная теплота. — Мне жаль.

Затем он развернулся и, прежде чем стражники успели приблизиться к дому, растворился в хаосе улиц.