Этерион II

Утро в поместье Альберта Лангра выдалось холодным и ясным. Солнце, едва поднявшееся над заснеженными вершинами гор, окружавших Вестенхольм, заливало комнаты мягким, золотистым светом, который, проходя сквозь высокие, арочные окна, ложился на полы из серого гранита длинными, косыми полосами. В воздухе, всё ещё хранившем ночную прохладу, витал слабый, едва уловимый запах воска, старого дерева и трубочного табака, которым, казалось, были пропитаны стены этой усадьбы — запах, который Сандор уже начал ассоциировать с именем Лангра, хотя самого герцога он никогда в глаза не видел.

Дом просыпался медленно, неспешно, как просыпается любой дом, в котором собрались люди, измученные долгой дорогой и ещё более долгим грузом пережитого.

В одной из спален на втором этаже, перед большим, в полный рост, зеркалом, стояла Фия. Зеркало, обрамлённое в тёмную, почти чёрную деревянную раму с едва заметной резьбой в виде виноградных лоз, было старым — возможно, даже старше самой усадьбы, — и его стекло, слегка помутневшее от времени, придавало отражению какую-то странную, почти призрачную глубину. Фия смотрела на себя — на своё лицо, всё ещё бледное после недель, проведённых в дороге, на тени под глазами, которые, несмотря на вчерашний ужин и ночной сон, так до конца и не исчезли, на свои волосы, рассыпавшиеся по плечам и ещё не убранные в причёску, — и в её взгляде, устремлённом на собственное отражение, читалась задумчивая, почти меланхоличная отстранённость.

Марта, стоявшая за её спиной с расчёской в одной руке и шпильками в другой, работала быстро и уверенно. Её пальцы, тонкие и ловкие, привыкшие к обращению с одеждой, причёсками и тысячей других мелочей, из которых состояла жизнь аристократки, двигались почти автоматически, собирая волосы Фии в строгую, но элегантную причёску — высокий узел на затылке, из которого были выпущены лишь несколько тонких, тщательно уложенных прядей, обрамлявших лицо. Это была причёска не для светского приёма — это была причёска для битвы. Для того, чтобы показать: перед вами — дочь герцога Блэкторна, и она не сломлена.

— Вы сегодня бледнее обычного, леди Фия, — негромко произнесла Марта, продолжая свою работу и не отрывая глаз от причёски. Её голос, тихий и спокойный, прозвучал ровно, без тени упрёка, но в нём слышалась забота.

Фия, глядя на своё отражение, чуть заметно усмехнулась — сухо, без веселья.

— Я знаю. Я не спала почти всю ночь. Думала.

— О чём, позвольте спросить?

— О том, что если сегодня всё пойдёт не так… — Фия не закончила фразу. Она смотрела в зеркало, и в её глазах, тёмных и глубоких, отражалась хорошо знакомая Марте внутренняя борьба, которая всегда происходила в душе её хозяйки перед важными событиями. — Если король Говард откажется нас принять. Тогда всё, через что мы прошли, — всё будет напрасно. Талриан. Ривергард. Дариус. Даниэль. Всё.

Марта на мгновение замерла, держа в руках шпильку. Затем, продолжив свою работу с прежней уверенностью, она ответила — тихо, но твёрдо:

— Не будет напрасно, леди Фия. Вы не одна. За вами — господин Сандор, мистер Отто, господин Винсент и я. И даже Кайл. Мы все — с вами. И мы все верим в вас. Вы справитесь, как справлялись всегда.

Фия ничего не ответила. Она просто смотрела в зеркало, в её глазах, всё ещё хранивших следы бессонной ночи, медленно разгорался огонь.

Платье, которое Марта помогла ей надеть несколько минут назад, было подобрано с безупречным вкусом и безошибочным пониманием ситуации, которое, очевидно, было свойственно людям Альберта Лангра. Это было не бальное платье — не то, в чём выходят в свет, сверкая драгоценностями и затмевая соперниц. Это было нечто среднее — строгое, но подчёркивающее женственность. Тёмно-синее, почти чёрное, с узким, приталенным лифом и юбкой до колен, которая не стесняла движений, но при этом сохраняла элегантность. Воротник-стойка, длинные рукава, тонкий серебряный поясок на талии — ничего лишнего, но каждая деталь была продумана. Одежда для женщины, которая идёт на переговоры с королём, зная, что её положение шатко, но не собираясь этого показывать.

— Вот, — произнесла Марта, втыкая последнюю шпильку и отступая на шаг, чтобы оценить свою работу. — Теперь вы выглядите как наследница дома Блэкторн. А не как беглянка, которой вы, простите мне мою дерзость, были последние несколько недель.

Фия, глядя на своё отражение, медленно кивнула. Из зеркала на неё смотрела не та измученная, бледная женщина, которая ещё вчера вечером сидела за столом. На неё смотрела Фиомелла Блэкторн — дочь одного из трёх Столпов Империи, наследница древнего рода, дипломат и учёный. Она едва узнавала себя. И в то же время — узнавала слишком хорошо. Это была она. Та, кем она была рождена. Та, кем она должна была стать.

В соседней комнате, в это же самое время, воевал со своим отражением Винсент. Ему достался костюм — почти такой же, как тот, что был на нём раньше, но чёрного цвета, с серебряными пуговицами и высоким воротником, который делал его похожим не на дипломата, а на… и он сам не мог подобрать слова. На похоронного распорядителя? На имперского чиновника высшего ранга? На человека, который только что потерял всё, но пытается держать лицо? Так или иначе, костюм сидел на нём идеально — люди Лангра явно знали своё дело, — и это добавляло ему хрупкой, но ощутимой уверенности, которой ему так не хватало в последние дни. Он, одёрнул манжеты, развернулся перед зеркалом, пытаясь разглядеть себя со всех сторон, и, удовлетворившись увиденным, взял свой неизменный портфель и вышел в коридор.

Сандор и Отто одевались в гостиной на первом этаже, и это было зрелище, которое, вероятно, могло бы позабавить любого, кто видел их в обычной обстановке. Им, как и остальным, была оставлена одежда — но, в отличие от платья Фии или костюма Винсента, это были не гражданские наряды, а военные камзолы. Точно такие же, какие они носили в гарнизоне «Серых плащей» — серые, с прямыми линиями, с жёсткими воротниками-стойками и рядами металлических пуговиц, которые нужно было застёгивать одну за другой, терпеливо и методично. Такие камзолы носили солдаты Гипериона, носил Сандор, когда ещё был сержантом, носил Отто… когда изображал старого, спившегося икладовщика, которым он, по сути, и был — за исключением того, кем он был на самом деле.

Отто, кряхтя и ворча, застёгивал пуговицы на своём камзоле, его лицо, покрытое седой щетиной, выражало глубочайшее, почти комичное недовольство.

— Опять она, — бубнил он, дёргая за непослушную пуговицу, которая отказывалась входить в петлю, —опять она — эта сраная форма. Я думал, что навсегда избавился от неё, когда свалил из гарнизона. И вот, пожалуйста — снова. Как будто и не было нихрена. Как будто я опять молодой, зелёный, который только что вылез из лаборатории и думал, что мир можно исправить, убивая магов.

Он наконец справился с пуговицей и, поверх камзола, накинул на плечи длинный, толстое военное плащ который был оставлен для него вместе с камзолом. Плащ был старым, поношенным, с потёртыми обшлагами и парой заплаток на локтях, но сидел он на Отто так, как сидит одежда, которую носили годами, — удобно, привычно, как вторая кожа.

Сандор, стоявший рядом и облачавшийся в свою собственную броню, которую он получил от Кассиана Блэкторна перед отправлением делегации, — бросил на Отто короткий, оценивающий взгляд и хмыкнул.

— Ты выглядишь как старый, облезлый ворон, который только что выбрался из драки с кошкой.

— А ты, — парировал Отто, не оставаясь в долгу, — выглядишь как солдафон, который думает, что если нацепить побольше железа, то это сделает его круче. Подсказка: не сделает.

Броня Сандора, была почти такой же как когда ему её вручили.. Нагрудник, наплечники, наручи — всё это было подогнано идеально, сделано специально для него. На нагруднике, все там же был герб дома Блэкторн — знак, который когда-то казался Сандору чужим и ненужным, теперь, после всего пережитого, стал для него чем-то вроде талисмана. Он больше не был просто солдатом. Он был телохранителем наследницы этого герба.

Он взял копьё и сунув его в заплечные ножны, закрепил за спиной. Знакомое ощущение холодного древка, упирающегося в лопатки, подействовало лучше любого тонизирующего средства. Он был готов.

В этот момент дверь гостиной отворилась, и вошла Фия. За ней, чуть позади, следовали Марта и Винсент, а за Винсентом, держась за его портфель, семенил Кайл. На мгновение все замерли, глядя друг на друга. Они видели друг друга преображёнными, такими, какими они должны были быть. Они видели команду. Они видели близких людей.

Фия прошла через комнату и остановилась перед большим, в полный рост, зеркалом, висевшим на стене у двери, — похожим на то, в котором она только что рассматривала себя наверху. Сейчас, в окружении остальных, она видела не только себя, но и их отражения.

Она поймала взгляд Сандора в зеркале. На мгновение их взгляды встретились.

— Ты готова? — спросил он. Его голос прозвучал ровно, без нажима.

Фия, всё ещё глядя на его отражение, чуть заметно кивнула.

— Готова. План у меня простой: напомнить королю Говарду, кто он и кому он обязан своей короной. Истенхольм — сателлит Гипериона. Они связаны с нами договорами, которые подписывались веками. Если он попытается сделать вид, что ничего не знает о нашей миссии, я напомню ему. Если он попытается давить на нас... — она сделала паузу, и её голос, до этого ровный, чуть дрогнул.

Она снова замолчала, и когда заговорила опять, её голос был тише, но твёрже:

— Я боюсь, Сандор. Не за себя — за всех нас. За отца. За то, что, если я сегодня ошибусь, всё, что мы пережили, будет напрасно.

Сандор, не отводя взгляда от её отражения, ответил:

— Ты справишься. Ты уже справлялась с вещами похуже. А мы будем рядом. Я буду рядом.

Фия, глядя на него в зеркало, чуть заметно улыбнулась. Затем она расправила плечи, вскинула голову и, повернувшись к остальным, произнесла:

— Идём. Пора напомнить королю Говарду, кто такие Блэкторны.

Отто, который всё это время стоял у дверного косяка, лениво ковыряя в зубах, оттолкнулся от косяка и, хмыкнув, произнёс с ехидной интонацией:

— Птиц красят перья, женщин улыбка, а нас — наши шрамы и вот это старьё, которое здесь называют военной формой. Ну что, идём, что ли? А то я уже начинаю трезветь, а это, как я вам уже говорил, зрелище не для слабонервных.

Они вышли из поместья в ясное, холодное утро Истенхольма, где улицы, которые вчера вечером были погружены в сумерки, сейчас сияли в лучах горного солнца. Путь до замка короля Говарда пролегал по центральной улице, которая взбиралась вверх, терраса за террасой, ярус за ярусом, и каждый шаг приближал их к тому моменту, ради которого они проделали весь этот долгий, опасный путь. По бокам от дороги тянулись всё те же мастерские и кузницы, из которых валил дым и доносился лязг металла, но теперь, при свете дня, всё это выглядело не мрачным, а скорее величественным — как часть огромной, сложной машины, которая работала без остановки, подчиняясь воле своих создателей. Где-то вдалеке, над крышами домов, виднелись силуэты дирижаблей, которые медленно покачивались на своих сборочных площадках, и их серебристые оболочки, подсвеченные солнцем, сияли так ярко, что на них было больно смотреть. Город жил, работал, дышал — это было лучшим фоном для того, что должно было произойти.

Замок короля Говарда, возвышавшийся на вершине холма, был виден почти с любой точки Истенхольма, но вблизи он производил впечатление, совершенно отличное от того, что они видели в Талриане. Если замок короля Мартина был древней, приземистой крепостью, вросшей в скалу и напоминавшей о временах, когда мореплаватели сражались с пиратами на абордажных саблях, то замок Говарда был чем-то иным. Это был гибрид. С одной стороны — массивные, базальтовые стены, бойницы, башни с зубцами, всё, что полагается замку. С другой — широкие, застеклённые галереи, эфирные фонари на кованых кронштейнах и огромные, стальные ворота, украшенные не гербами и статуями, а шестернями, поршнями и прочими механическими деталями, которые, казалось, были не просто декором, а работающими элементами какого-то сложного механизма. Замок короля-инженера. Замок человека, который, очевидно, верил в прогресс не меньше, чем в традиции.

У ворот их уже ждали. Стражники в тех же доспехах с металлическими вставками и шлемах с плюмажами из горного козла расступились, пропуская их внутрь, и один из них — офицер, судя по более богатой отделке доспехов, — коротко кивнул им и произнёс:

— Его величество король Говард ожидает вас в зале для переговоров. Следуйте за мной.

Они вошли в замок и проследовали за офицером через вереницу широких, сводчатых коридоров, освещённых эфирными светильниками. Стены коридоров были увешаны не гобеленами и не картинами, а чертежами — огромными, в человеческий рост, листами пергамента, на которых тушью и серебрянкой были вычерчены схемы механизмов, сечения шахт, планы дирижаблей и какие-то сложные, непонятные диаграммы. Кое-где между чертежами висели инструменты — старые, потемневшие от времени циркули, линейки, угломеры, — явно не бутафорские, а настоящие, которыми, возможно, пользовался сам король или его предки, когда строили свои первые машины. В воздухе витал запах чернил, старой бумаги, металла и угля.

Наконец, офицер остановился перед массивными двустворчатыми дверями, выкованными из тёмного, почти чёрного металла и украшенными гравировкой в виде переплетённых шестерён. Он толкнул их, и они отворились — бесшумно, плавно, на хорошо смазанных петлях, — открывая взгляду зал для переговоров.

Этот зал, в отличие от Малого Тронного Зала в Талриане с его суровой, воинственной простотой, был совершенно иным. Он был роскошен — но не той кричащей, позолоченной роскошью, какую любили выставлять напоказ некоторые аристократы Гипериона. Его роскошь была функциональной, инженерной, почти заводской. Стены, облицованные панелями из тёмного, полированного гранита, были увешаны картами — огромными, во всю стену, картами континента, на которых разноцветными булавками и нитями были отмечены месторождения, торговые пути, границы и, судя по всему, дислокации войск. В центре зала, на массивном столе из чёрного дуба, занимавшем почти всё пространство, громоздились макеты — дирижаблей, шахтных вышек, каких-то сложных механических конструкций, — и рядом с ними лежали стопки чертежей, циркули, линейки, куски руды и кристаллов. Вдоль стен стояли люди — не праздные придворные в пышных нарядах, а советники в строгих костюмах, генералы в военной форме, мастера-инженеры в кожаных фартуках, с руками, испачканными в масле и саже. Это был не тронный зал. Это был штаб. Центр управления королевством, которое жило не за счёт податей и дани, а за счёт труда, изобретений и производства. И в центре этого штаба, на невысоком, но массивном троне, больше похожем на кресло капитана на мостике корабля, восседал король Говард.

Он был под стать обстановке. Седой. Мощный. Старик, но старик, который мог бы, наверное, голыми руками согнуть подкову — или, по крайней мере, когда-то мог. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, было обветренным, грубым, как у человека, проведшего полжизни на горных склонах или в шахтах, но его осанка, прямая и гордая, и его глаза, серые и холодные, как штормовое небо, были глазами аристократа. Он был одет в простой, но добротный камзол из тёмно-красного сукна, с серебряными пуговицами и высоким воротником, его руки, лежавшие на подлокотниках трона, были руками шахтёра — мозолистыми, с въевшейся под ногти угольной пылью. Рядом с ним, чуть позади и слева, стоял человек в доспехах , которые Сандор узнал с первого взгляда. Они были почти точной копией доспехов «Стальной стражи» Гипериона: тёмные, матовые, с эфирными кристаллами, вмонтированными в нагрудник и наплечники. Только герб на груди был не Гипериона, а горный баран Вестенхольма.

Говард встретил их взглядом, который не выражал ни тепла, ни враждебности — только холодное, оценивающее внимание. Он не поднялся с трона. Не сделал приветственного жеста. Он просто смотрел, как они входят, и молчал, ожидая, когда они подойдут ближе.

Фия, войдя в зал, не замедлила шага. Она прошла прямо к центру, остановилась напротив трона Говарда и, слегка склонив голову — ровно настолько, насколько того требовал этикет, — произнесла:

— Ваше величество король Говард. Я — Фиомелла Блэкторн, дочь герцога Кассиана Блэкторна, Столпа Империи. Я прибыла к вам с дипломатической миссией, утверждённой покойным императором Эдвардом Первым и подтверждённой моим отцом. Моя свита и я просим аудиенции.

Говард долго, очень долго смотрел на неё. Его лицо было непроницаемым, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес — или, может быть, на удивление. Он явно не ожидал, что «девчонка», как он, вероятно, мысленно её называл, заговорит с такой прямотой и такой уверенностью.

— Леди Фиомелла Блэкторн, — произнёс он наконец, и его голос, низкий и рокочущий, эхом разнёсся по залу. — Я слышал о вас и о вашей миссии. Я также слышал… — он сделал паузу, — …о многом другом. О том, что император мёртв. О том, что ваш отец, герцог Кассиан Блэкторн, арестован и взят под стражу. О том, что вы — не посол, а беглянка. И о том, что человек, поднявший восстание в Айронфордже и захвативший часть шахт, — он продолжал, и его голос становился всё жёстче, — недавно снова пришёл в движение. Его люди атаковали несколько рудников на границе с Гиперионом и захватили их. Рокбэлл расширяет свою зону контроля, леди Фиомелла. Империя трещит по швам. И вы, наследница дома, который сейчас находится под ударом, приходите ко мне и просите аудиенции. Какой вес имеют ваши слова?

В зале повисла тишина. Советники, стоявшие у стен, переглядывались. Генералы, скрестившие руки на груди, смотрели на Фию с холодным, оценивающим вниманием. Инженеры, оторвавшиеся от своих чертежей, замерли, ожидая, что будет дальше. Даже человек в доспехах чуть заметно напрягся, его рука легла на эфес меча.

Фия не дрогнула. Она выдержала взгляд Говарда — спокойно, прямо, не отводя глаз, — и затем сделала шаг вперёд. Этого было достаточно, чтобы все в зале поняли: эта женщина не собирается защищаться. Она будет наступать.

— Да, — произнесла она, и её голос, чистый и твёрдый, разнёсся по залу, как звон колокола. — Вы правы, ваше величество. Всё, что вы сказали, — правда. Император мёртв. Мой отец арестован по ложному обвинению — по обвинению, которое высосано из пальца теми, кто хочет разрушить империю изнутри. Я — была в бегах. Я не скрываю этого. Но именно поэтому я должна быть здесь.

Она сделала ещё один шаг вперёд, и её глаза, устремлённые на Говарда, горели холодным, несгибаемым огнём.

— Империя в кризисе. Вы правы и в этом. Но кризис — это не повод для паники. Кризис — это проверка. Проверка на верность и стойкость. На умение видеть дальше собственного носа. Вы говорите о Рокбэлле, который захватывает шахты. Вы говорите о том, что империя трещит по швам. Но пока два стервятника ссорятся в небе, на земле уже потушили огонь? Или вы позволите ему разгореться сильнее?

Говард нахмурился. Его пальцы, лежавшие на подлокотниках трона, сжались, и он, чуть наклонившись вперёд, спросил:

— Что вы имеете в виду?

Фия выдержала короткую, но многозначительную паузу, обвела взглядом зал, задержалась на мгновение на картах, висевших на стенах, на макетах, стоявших на столе, и затем, переведя взгляд обратно на Говарда, произнесла — тихо, но так, что услышали все:

— Вы говорите о кризисе, ваше величество. О росте цен в общественном секторе. О перебоях с кристаллами. Но почему же ваши шахты, которые должны отгружать уголь и руду нам — Гипериону, вашему сюзерену, — работают лишь вполсилы? Может быть, весь металл уходит не на экспорт, а на усиление ваших кузниц? На новые орудия? На броню для… вашего собственного войска?

В зале стало так тихо, что слышно было, как где-то за стенами замка скрипит флюгер под горным ветром. Советники Говарда, которые до этого стояли с непроницаемыми лицами, начали переглядываться, и в их взглядах читалось выражение людей, чьи тайны только что были выставлены на всеобщее обозрение. Генералы мрачнели. Инженеры, которые до этого с любопытством разглядывали незнакомцев, теперь смотрели на Фию с опаской. Человек в доспехах «Стальной стражи» чуть заметно переступил с ноги на ногу, и его рука на эфесе меча сжалась крепче.

Фия продолжала, и каждое её слово било точно в цель:

— Вы мобилизуетесь, король Говард. Вы готовитесь. Но готовитесь не для того, чтобы помочь Гипериону в час нужды. Вы готовитесь к возможной обороне. Отдельно от Гипериона. Вы думаете, что если империя падёт, вы сможете устоять в одиночку. Вы думаете, что ваши горы, шахты, дирижабли и ваши стены защитят вас от того, что грядёт. И, возможно, вы правы. Возможно, Истенхольм продержится дольше других. Но что, если нет? Что, если Рокбэлл, или Заратрас, или те силы, ко которых мы ещё не знаем, придут за вами с той же неумолимостью, с какой они пришли за нами? Что тогда? Вы будете сражаться в одиночку, без союзников, без ресурсов, без надежды.

Она сделала ещё один шаг вперёд — теперь она стояла прямо перед троном, на расстоянии вытянутой руки, — и, глядя Говарду прямо в глаза, произнесла:

— Истенхольм — сателлит Гипериона не просто так. У вас есть технологии, знания, мастера и инженеры, которые способны создавать вещи, недоступные ни одному другому королевству. Но у вас мало энергоресурсов. Мало кристаллов. И, откровенно говоря, мало армии. Вам нужен Гиперион. Так же, как Гипериону нужны вы.

Говард молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но что-то в его глазах изменилось. Что-то, что было похоже на уважение — неохотное, вынужденное, но всё же уважение. Он явно не ожидал такой проницательности от «девчонки». Он явно не ожидал, что она сможет прочитать его планы, как открытую книгу. Не ожидал, что наследница дома Блэкторн, которую он считал просто беглянкой, окажется… такой.

— Вы проницательны, леди Фиомелла, — произнёс он наконец, и его голос стал чуть тише, чуть менее враждебным. — Более проницательны, чем я предполагал. Да. Вы правы. Я мобилизуюсь. Я готовлюсь к обороне. Потому что Гиперион может пасть в любой момент. Новый император так и не был объявлен. Трон пуст, и стервятники, как вы удачно выразились, уже слетаются. Рокбэлл в Айронфордже подчинил себе большую часть шахт и продолжает наступление. Когда он придёт сюда — а он придёт, я в этом уверен, — я должен быть уверен, что мои границы устоят. Гиперион не придёт мне на помощь. Гиперион сейчас сам нуждается в помощи. Вы предлагаете мне союз с трупом, леди Фиомела. С империей, которая дышит на ладан.

— С империей, которая ещё жива, — твёрдо возразила Фия. — Которая борется. Которая не сдалась и не сдастся, пока есть те, кто готов за неё сражаться. Вы говорите, что Рокбэлл придёт сюда. Я не знаю, правы ли вы. Его цель до сих пор до конца не известна. Но в одном вы совершенно правы: он захватывает ресурсы. Он придёт за вашими кристаллами. За вашими шахтами. За вашими дирижаблями. За каждым, кого можно убедить встать на его сторону. И когда он придёт, вы будете сражаться в одиночку. Если только…

Она сделала паузу, и в зале снова воцарилась тишина. Советники замерли. Генералы затаили дыхание. Даже Отто, который всё это время стоял у двери с самым скучающим видом, чуть заметно приподнял бровь.

— …если только вы не согласитесь на союз, который я вам предлагаю, — закончила Фия. — Тяжёлые времена требуют тяжёлых решений. Я понимаю это. Я не прошу вас верить мне на слово. Я прошу вас заключить сделку. Я, как наследница рода Блэкторн, предлагаю вам от имени моего дома следующее: больший доступ к шахтам нашей семьи — тем, которые находятся под нашим контролем и которые, поверьте, ещё не исчерпаны. Совместные разработки военной кристальной экипировки, которую вы, я вижу, уже начали производить, ориентируясь на гиперионские образцы. И, наконец, промышленные технологии. Обмен знаниями. Обмен мастерами. Взаимовыгодное сотрудничество, которое укрепит и вас, и нас.

Она выпрямилась в полный рост и, глядя Говарду прямо в глаза, произнесла:

— Я прошу от вас лояльности и верности, король Говард. В обмен на это я предлагаю вам будущее. Решать вам.

В зале стало так тихо, что звон этой тишины, казалось, можно было резать ножом. Все взгляды были устремлены на Говарда. Его советники, генералы, инженеры — все ждали, что он скажет. А он молчал. Смотрел на Фию — долго, изучающе, — и молчал.

Затем он медленно откинулся на спинку трона и произнёс:

— Вы хорошо говорите, леди Фиомелла. Очень хорошо. Ваш отец — герцог Кассиан — всегда славился своими аналитическими способностями. Вижу, вы унаследовали их в полной мере. Но вы забываете об одном. О гарантиях. Ваш отец по-прежнему глава рода. Он по-прежнему тот, кто принимает решения. А он, как я уже упоминал, взят под стражу. Вы — наследница, но в данный момент вы не можете говорить от имени дома Блэкторн. Вы не можете дать мне гарантий, что обещанное вами будет выполнено.

Фия открыла рот, чтобы ответить, но не успела.

Потому что в этот самый момент Отто и Сандор, стоявшие у двери, начали о чём-то тихо, но напряжённо переговариваться. Их голоса были едва слышны, но выражение их лиц — сосредоточенное, тревожное, — было вполне различимо. Отто, наклонившись к уху Сандора, шептал что-то быстро и отрывисто, и Сандор, слушая его, мрачнел с каждой секундой.

Говард заметил это. Его глаза, всё ещё сохранявшие холодную, оценивающую остроту, метнулись в их сторону, и он, чуть нахмурившись, произнёс — с лёгким, но явным недовольством:

— В чём дело? Почему ваше сопровождение нарушает ход переговоров?

Сандор, встретив взгляд короля, выпрямился и сделал шаг вперёд.

— Прошу прощения, ваше величество, — произнёс он, — но, похоже, нам придётся временно остановить переговоры. За стенами королевства — скопление магов. Они приближаются.

Говард уставился на него. Его лицо, только что бывшее напряжённым, но контролируемым, выразило глубокое, почти комичное недоумение.

— Что? — переспросил он. — Каких магов? Откуда ты, чёрт возьми, это знаешь?!

В следующий момент над Истенхольмом раздался звук тревоги. Это был не тот резкий, металлический лязг, к которому привыкли в Гиперионе, — не вой сирен и не грохот барабанов. Это был низкий, утробный гул, похожий на звук огромного горна, прорезавший воздух и отразившийся от горных склонов многократным эхом. И почти одновременно с этим дверь в зал для переговоров распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, и внутрь ворвался человек в эфирных доспехах — его лицо было бледным, глаза — расширенными от ужаса, а дыхание сбитым.

— Ваше величество! — выкрикнул он, задыхаясь. — Стены Истенхольма вот-вот будут атакованы! К королевству приближаются с десяток ренегатов и почти сотня обычных людей, вооружённых кустарным эфирным оружием! По предварительным предположениям, они попытаются прорваться к дирижаблям!

В зале мгновенно воцарился хаос. Советники, которые только что стояли с непроницаемыми лицами, начали переговариваться в панике. Генералы вскакивали с мест, выкрикивая приказы. Инженеры хватали чертежи и сворачивали их, чтобы защитить от возможного пожара. Говард, вскочив с трона с той неожиданной для его возраста быстротой, которую дают только годы военной подготовки, рявкнул — и его голос, усиленный гневом, перекрыл общий шум:

— Тихо! Всем тихо! Мобилизовать гарнизон! Поднять резервы! Занять оборону у стен! Дирижабли — под защиту! Немедленно!

Сандор и Отто переглянулись. Безмолвный обмен мыслями, произошёл за долю секунды. Сандор повернулся к Фие и, глядя ей прямо в глаза, произнёс:

— Мы с Отто присоединимся к защите. Это подтвердит наши намерения лучше любых слов. Ты, Винсент, Марта и Кайл — возвращайтесь в поместье. Ждите нас там. Оставаться в замке опасно. Он — явная и легкая цель, если они прорвутся. Если что-то пойдёт не так — используйте любые средства, чтобы уйти из города. Деньги, которые оставил Кларк, у Винсента. Их должно хватить.

Фия, которая уже открыла рот, чтобы возразить — протест был написан на её лице, — встретила его взгляд и осеклась. Она знала этот взгляд. Она видела его слишком много раз за последние недели. Этот взгляд означал, что Сандор уже всё решил. И спорить с ним было бесполезно.

— Я… — начала она, но голос дрогнул. Она сглотнула и, взяв себя в руки, кивнула — коротко, резко. — Будьте осторожны. Оба.

— Как всегда, — ответил Сандор, и его губы тронула лёгкая, едва заметная усмешка.

Отто, стоявший рядом, хмыкнул и, поправив своё старое, поношенное пальто, произнёс с едкой, но странно тёплой интонацией:

— Не жили спокойно — нехрен начинать. Уже вторые переговоры идут через жопу. Пойдём, сержантик. Пора на людей посмотреть, себя показать.

И они вышли из зала присоединяясь к потоку гвардейцев и ополченцев, которые уже стекались к стенам Истенхольма, готовясь отразить атаку.

Фия проводила их взглядом. Её лицо, всё ещё хранившее следы той ледяной аристократической выдержки, на мгновение дрогнуло, и на нём промелькнуло выражение глубокой, всепоглощающей тревоги. Но затем она сжала зубы, расправила плечи и, повернувшись к Винсенту, который всё ещё стоял с открытым ртом, прижимая к груди портфель, произнесла:

— Уходим. Немедленно.

...

В королевской тюрьме Креатоса, расположенной в одном из глухих, отдалённых крыльев императорского дворца, время текло иначе. Оно не бежало и не летело и каждый час, проведённый в этих стенах, был похож на предыдущий, а следующий обещал быть точно таким же. Тюрьма для аристократов — так её называли за глаза, с той смесью презрения и зависти, которая всегда сопровождает любые привилегии в глазах тех, кто их лишён. Здесь, в отличие от обычных камер для простолюдинов и преступников низкого происхождения, не было сырости, не было грязи и вездесущей угольной пыли, не было крыс, которые по ночам шныряли по полу, и не было того особого, тошнотворного запаха отчаяния, которым были пропитаны общие тюрьмы Айронфорджа и Креатоса. Здесь было тепло. Была мебель — простая, но добротная: кровать с относительно чистым матрацем и шерстяным одеялом, небольшой стол, стул, даже книжная полка, на которой стояли несколько старых, зачитанных до дыр фолиантов — не для развлечения, а скорее для того, чтобы узник мог занять свой разум чем-то, кроме паники. Здесь были даже застеклённые окна — узкие, забранные решётками, но всё же пропускавшие дневной свет, который в этот час, ближе к вечеру, лился в камеру косыми, золотистыми лучами, полными медленно танцующих пылинок.

Кассиан Блэкторн сидел на краю кровати, опустив голову и сцепив руки в замок. Его лицо, обычно такое холодное и бесстрастное, сейчас было лицом человека, который провёл слишком много времени наедине со своими мыслями — и эти мысли не были приятными. Его волосы, серебристые и всегда аккуратно причёсанные, теперь были растрёпаны, а на подбородке проступила колючая щетина. Одет он был в свои привычные серые брюки и рубашку — любимый им, сдержанный, но дорогой стиль.

Он снова и снова прокручивал в голове события последних дней. Как он разрабатывал план по возвращению контроля над шахтами в близи Гипериона — сложный, многоступенчатый план, который требовал координации с «Серыми плащами» и который, если бы он сработал, мог бы переломить ход восстания. Как он сидел в своём кабинете, склонившись над картами и отчётами, когда в дверь постучали — не тихо и почтительно, как стучали слуги, а громко, властно, с той особой интонацией, которая не предвещала ничего хорошего. Как он открыл дверь и увидел на пороге Казимира — бледного, трясущегося, с лихорадочно горящими глазами, — а рядом с ним Маркуса ван Дейка, который ухмылялся мерзкой, самодовольной ухмылкой, от которой его лицо, и без того грубое и неприятное, становилось почти отталкивающим. И как позади них, в коридоре, стояли люди — дворяне чином пониже, чиновники, офицеры «Стальной стражи», — и все они смотрели на Кассиана с тем же выражением, с каким смотрят на осуждённого преступника.

«Кассиан Блэкторн, — произнёс тогда Казимир, и его голос, срывающийся, звучал как голос человека, который сам не верит в то, что говорит, — вы обвиняетесь в пособничестве заговорщикам, в измене империи и в подготовке государственного переворота. Вы арестованы».

Кассиан не сопротивлялся. Не потому, что признавал вину и не потому, что боялся. А потому, что в тот момент, глядя в холодные, торжествующие глаза Маркуса ван Дейка, он понял: сопротивление бесполезно. Всё это было подстроено. Весь этот арест, всё это обвинение, весь этот фарс — всё это было частью плана, который был приведён в действие задолго до того, как он открыл дверь. Если бы он сопротивлялся, его убили бы на месте — и тогда он никогда не узнал бы, что случилось с Фией.

И теперь он сидел здесь, в этой камере, которая была слишком хороша для обычного преступника, но слишком унизительна для герцога, и ждал. Ждал новостей. Ждал хоть какого-то знака. Ждал… он сам не знал, чего именно.

— Прости, Мэри, — прошептал он, глядя в пол и сжимая руки так, что костяшки побелели. — Я не смог защитить тебя. И, похоже, я не смог защитить нашу Фию.

Он замолчал, и в камере стало очень тихо. Только где-то далеко, в конце коридора, слышались шаги — размеренные, неторопливые, — которые, впрочем, скоро стихли. Мэри. Имя его жены. Имя женщины, которую он любил так, как не любил никого и никогда. Женщины, которая умерла, когда Фия была ещё ребёнком, оставив его одного с дочерью, империей на грани развала и вечным, незаживающим шрамом на сердце. Он обещал ей на смертном одре, что защитит Фию, вырастит её, не позволит никому и никогда причинить ей вред. И теперь, сидя в этой камере, он чувствовал, как это обещание, единственное, что у него осталось, рассыпается в прах.

Шаги в коридоре раздались снова — на этот раз ближе, чётче, — и остановились прямо перед дверью его камеры. Зазвенели ключи. Скважина провернулась с глухим, металлическим стуком, и тяжёлая дубовая дверь, обитая железными полосами, отворилась.

На пороге стоял Альберт Лангр.

Герцог Лангр был таким же как всегда, — сухим, подтянутым. Одет он был не в тюремную робу, а в свой обычный, строгий костюм — тёмно-зелёный, с серебряными пуговицами и высоким воротником-стойкой, который делал его похожим на дипломата, явившегося на похороны. Его лицо, узкое и тонкое, с острыми, аристократическими чертами, было, как всегда, непроницаемым, но в его глазах, серых и холодных, промелькнуло что-то, отдалённо напоминавшее сочувствие. Позади него, в тени коридора, стояла фигура в тёмной одежде и с маской на лице — один из его знаменитых агентов, безликий и безымянный, о котором ходили легенды по всему Креатосу.

Альберт вошёл в камеру, аккуратно притворил за собой дверь и, окинув Кассиана долгим, изучающим взглядом, тяжело, почти обречённо вздохнул.

— Кассиан, Кассиан, — произнёс он, и в его голосе, сухом и бесстрастном, появилась почти неуловимая нотка разочарования. — Ты хороший мужик. Честное слово. И гений в разработках мануфактурного производства — тут я спорить не буду. Твои фабрики, твои шахты, твои исследовательские центры — это то, на чём держится экономика Гипериона. Но когда дело касается твоей дочери… — он сделал паузу и, достав из кармана платок, начал методично протирать им стёкла своего пенсне, — …ты превращаешься в сопливую тряпку. Прости за прямоту, но это правда.

Кассиан медленно поднялся с кровати. Его лицо, только что бывшее подавленным и мрачным, в одно мгновение изменилось. Оно стало холодным. Сосредоточенным. Лицом, которое знали все, кто когда-либо имел дело с герцогом Блэкторном, — лицом человека, который никогда не прощает обид и не забывает долгов.

— Ты пришёл, чтобы позлорадствовать, Альберт? — спросил он, и его голос, низкий и резкий, прозвучал с лёгким, едва заметным вызовом. — Или чтобы обсудить мои сопли? Если второе — то ты опоздал. Я их уже высморкал.

Альберт, не удостоив его ответом, повернулся к своему агенту и коротким, едва заметным жестом приказал ему открыть дверь камеры. Агент, который до этого стоял неподвижно, как статуя, сделал шаг вперёд и, достав из складок своего плаща ключ вставил его в замок и провернул. Замок щёлкнул, и дверь, которая только что была закрыта, снова отворилась.

Кассиан смотрел на это с выражением, которое трудно было описать словами. Недоумение. Подозрение. И — где-то глубоко, на самом дне его холодных, серых глаз, — искра надежды, которую он не позволял себе зажечь уже много дней.

— Зачем ты это делаешь? — спросил он, и его голос прозвучал глухо, почти шёпотом. — За организацию побега тебя самого посадят в такую же камеру. Или сразу казнят. Ты это понимаешь?

Альберт, наконец перестав протирать свои очки и водрузив их обратно на нос, посмотрел на Кассиана.

— Я, кажется, уже говорил тебе, Кассиан, — произнёс он, и его голос звучал как приговор или, возможно, как клятва, — всё, что я делаю, я делаю во благо Гипериона.

Он сделал паузу, подошёл к столу, который стоял в углу камеры, и, стряхнув с него невидимую пылинку кончиком пальца, продолжил:

— Мальчишка, — он имел в виду Казимира, и в его голосе, когда он произнёс это слово, прозвучало столько презрения, что его можно было резать ножом, — похоже, совсем рехнулся. Сначала он отдавал приказы от имени мёртвого отца, причём, судя по всему, по чьей-то указке. Затем он намеренно сорвал план по возвращению контроля над шахтами, арестовав тебя. Затем он запер своего брата, Людвига, в его покоях и запретил ему выходить, тем самым отрезав его от собраний знати — а Людвиг, как ты знаешь, был единственным, кто мог бы составить ему конкуренцию. А теперь… — Альберт сделал паузу, и его голос стал ещё суше, ещё жёстче, — …теперь он наобещал что-то Маркусу ван Дейку и, при поддержке «Стальной стражи», собирается провозгласить себя императором. В обход всего дворянства, Совета Герцогов и закона.

Кассиан выслушал это молча. Его лицо, освещённое косыми лучами закатного солнца, было непроницаемым, но в его глазах, холодных и серых, происходила сложная, мучительная работа. Наконец, он издал короткий, едкий смешок.

— Мальчишка всегда был дураком, — произнёс он, и в его голосе прозвучала смесь презрения и усталости, — но я не думал, что он настолько глуп, чтобы довериться Маркусу. Этот лысый ублюдок сожрёт его и костей не выплюнет. Как только Казимир станет императором, Маркус устроит «несчастный случай», и трон освободится. А затем он сам на него сядет. Или посадит кого-то, кто будет его марионеткой.

— Именно, — кивнул Альберт, и в его голосе прозвучало мрачное удовлетворение человека, чьи худшие прогнозы подтвердились. — Поэтому я здесь. Поэтому я открываю твою камеру. Потому что ты — один из трёх Столпов Империи, и ты нужен мне, чтобы остановить этот фарс.

Он подошёл к Кассиану почти вплотную и, глядя ему прямо в глаза, произнёс:

— Я выполнил свою часть сделки, Кассиан. Твоя дочь найдена. Она жива. Она находится в Истенхольме, и с ней всё в порядке — по крайней мере, по последним данным. Позже я смогу устроить вам сеанс связи, чтобы ты сам убедился. А теперь — ты мой должник. И ты должен сыграть на моей стороне.

Кассиан замер. Его лицо, только что бывшее холодным и сосредоточенным, в одно мгновение изменилось. Маска треснула. На его лице промелькнуло выражение которое могло бы показаться облегчением, если бы сам Кассиан не считал это чувство давно похороненным. Он выдохнул — медленно, глубоко, как будто сбрасывая с плеч невидимый груз, который давил на него все эти дни.

— Она жива, — прошептал он, и его голос, всегда такой твёрдый и уверенный, дрогнул. Затем, взяв себя в руки, он выпрямился и, глядя на Альберта, спросил: — Что от меня требуется?

Альберт, чуть заметно усмехнувшись, поправил пенсне и ответил:

— Я бы не назвал это революцией. Скорее, внутренним переворотом. Небольшая корректировка курса. Устранение нескольких… э-э-э… недоразумений в руководстве империи. Ты, я, наши люди, несколько преданных офицеров «Серых плащей» и "Стальной стражи", которые ещё помнят, что такое верность присяге, — и, возможно, мы сможем навести порядок. Без лишнего шума. Без гражданской войны. Во всяком случае, я на это надеюсь.

Кассиан, выслушав его, пустил короткую, сухую усмешку. Он подошёл к стулу, на спинке которого висел его пиджак и, накинув его на плечи, развернулся к Альберту.

— Пойдём, — уверенно произнёс он, — Руки чешутся вернуть должок этой лысой гниде.

Альберт, услышав это, наигранно поморщился и, достав из кармана платок, снова начал протирать своё пенсне.

— Кассиан, Кассиан, — произнёс он с лёгким, укоризненным вздохом, — не пристало аристократу твоего ранга так выражаться. «Лысая гнида» — это, знаешь ли, моветон.

Кассиан, уже направлявшийся к двери, бросил короткий, но выразительный взгляд.

— Пока император не видит, можно.

Они переглянулись. В этой короткой, молчаливой паузе, в этом обмене взглядами между двумя людьми, которые никогда не были друзьями, но которые теперь оказались по одну сторону баррикад, было что-то, отдалённо напоминавшее взаимное уважение. Затем Альберт коротко хмыкнул, убрал платок в карман и, жестом приказав своему агенту следовать за ними, вышел из камеры первым. Кассиан, в последний раз окинув взглядом эту комнату, которая была его тюрьмой последние несколько дней, последовал за ним.

Тюремный коридор, освещённый редкими эфирными лампами, был пуст. Агент Альберта, очевидно, позаботился о том, чтобы стража не мешала им — возможно, с помощью взяток, возможно, с помощью угроз, а возможно, с помощью какой-то изощрённой шпионской тактики, о которой Кассиан не знал и не хотел знать. Их шаги — размеренные, уверенные, — гулко отдавались в каменных сводах.