Этерион II

Даниэль Драгонхуд крался по улицам Заратраса, как кот, которого только что вычесали против шерсти, — взъерошенный, злой и готовый в любую секунду выпустить когти. Его тёмное пальто, ещё недавно бывшее элегантным, теперь было испачкано кровью боевых магов, что имели глупость ворваться в его комнату, — и покрыто тонкой коркой инея, которая таяла слишком медленно, оставляя на ткани тёмные, влажные разводы. Очки он то и дело поправлял, его глаза, обычно лениво-скучающие, сейчас беспрестанно сканировали пространство выискивая признаки опасности.

Он двигался быстро, но не бежал. Бег привлёк бы внимание. Вместо этого он шёл скользящим, почти танцующим шагом, которому его учили годы тренировок, — шагом, который позволял сливаться с тенями, использовать малейшие укрытия, исчезать из поля зрения за мгновение до того, как случайный прохожий мог бы его заметить. Он жался к стенам зданий, проскальзывал под арками, пережидал в нишах, пока мимо пройдёт очередная группа магов, и всё это время его разум работал с холодной, аналитической чёткостью.

Заратрас, как ни странно, ещё не знал. Новости о резне в башне Рэйна Рувольда, видимо, ещё не успели распространиться — или те, кто их обнаружил, пока не подняли тревогу. Город жил своей обычной, размеренной жизнью, и эта обыденность была для Даниэля лучшей маскировкой. По широким, мощёным светлым камнем улицам, по которым он проходил, всё так же текли потоки людей и никто из них не обращал внимания на молодого человека в тёмном пальто, который шёл чуть быстрее, чем обычно, но в целом ничем не выделялся из толпы.

Двое магов в мантиях с символами стихии Воды остановились у фонтана, украшенного резными фигурами рыб, и оживлённо обсуждали какую-то теоретическую проблему, жестикулируя и тыкая пальцами в раскрытый фолиант. Стайка учеников — совсем ещё юных, с блестящими от восторга глазами, — спешила за своим наставником, который вёл их куда-то, вероятно, на практическое занятие. Вот немолодая женщина-маг, одетая в богато расшитое платье, торговалась с лавочником из-за связки редких трав, и её голос, высокий и пронзительный, разносился по всей улице. Трое ремесленников — судя по мозолистым рукам и простой одежде, из внешнего кольца, — несли на плечах какую-то тяжелую конструкцию из дерева и металла и весело переругивались между собой, обсуждая, как лучше её установить.

Обычный день в Заратрасе, обычные люди, обычные маги. Никто не кричал, не бежал в панике, не указывал на него пальцем. Город, погружённый в свои повседневные заботы, ещё не подозревал, что в одной из башен внутреннего кольца только что произошло событие, которое может изменить всё — и для Заратраса, и для всего континента.

Даниэль, проходя мимо открытого окна какой-то лавки, бросил короткий взгляд на своё отражение в стекле. Бледное лицо. Очки. Пятно крови на воротнике, которое он машинально попытался стереть рукавом, но только размазал ещё сильнее. «Отлично, — подумал он с ленивой иронией. — Выгляжу как бродяга, которого избили в подворотне».

Он свернул в узкий переулок, отходя подальше от основной улицы, и на мгновение остановился, прижавшись спиной к холодной каменной стене. Его дыхание, всё ещё сбитое после произошедшего, начало выравниваться, но мысли в голове продолжали кружиться с бешеной скоростью. Ему нужно было выбраться из города. Это было очевидно. После того, что он сделал, оставаться в Заратрасе было равносильно самоубийству — или, что более вероятно, долгой, мучительной казни, сопровождаемой допросами и пытками. Но как? Как выбраться из города, который был спроектирован как крепость, из города, где каждый второй был магом и где его лицо, скорее всего, уже известно всей страже?

Он закрыл глаза и попытался сосредоточиться. Попытался сделать то, чему его учил Рэйн годами, — то, что у него никогда не получалось. Попытался ощутить эфирные вибрации. Почувствовать магию вокруг себя «эфирным чутьём», которое он никак не мог развить.

Ничего.

Тишина. Пустота. Как всегда.

Он обречённо выдохнул — привычный, полный досады вздох, который за последние дни стал, кажется, его основным способом коммуникации с миром, — и пробормотал себе под нос, тихо, чтобы не услышал никто из случайных прохожих:

— Снова ничего. Как всегда. Сколько лет тренировок — и ни грамма прогресса. Просто замечательно.

Он отлепился от стены и уже собирался двинуться дальше, вглубь переулка, когда воздух вокруг него изменился.

Глубинная, резонирующая вибрация, которая, казалось, исходила не из одного источника, а отовсюду сразу — от стен, от мостовой, от неба, от самого сердца Заратраса. Она была низкой, утробной, как гудение огромного колокола, в который ударили где-то глубоко под землёй, и она наполняла собой всё: воздух, камень, воду, плоть. Подняли тревогу.

Даниэль замер. Затем его плечи, напряжённые до предела, слегка опустились, и он издал ещё один вздох — на этот раз особенно глубокий, особенно обречённый. Он закатил глаза к небу — туда, где над шпилями Заратраса всё ещё сияло полуденное солнце, — и произнёс, растягивая слова с ленивой, раздражённой интонацией:

— Долбаные обезьяны.

В этот момент, краем глаза, он заметил движение.

Вдалеке, на пересечении двух улиц, мелькнули тёмные силуэты. Они были в плащах, форменных, с глубокими капюшонами, — и двигались быстро, целеустремлённо, явно прочёсывая улицы в поисках кого-то. Боевые маги. Уже здесь. Уже ищут.

А затем здание рядом с ним взорвалось.

Это был магический удар, огненный шар, выпущенный одним из боевых магов, который, судя по всему, заметил Даниэля и не стал тратить время на предупреждения. Огненный шар — огромный, ревущий, ослепительно-алый, с ядром, температура которого была достаточна, чтобы плавить камень, — ударил в стену здания, у которого только что стоял Даниэль, и разорвал её в клочья. Каменная кладка, деревянные балки, черепица — всё это разлетелось в стороны с оглушительным грохотом, и на Даниэля обрушился град осколков, пыли и горящих обломков.

Но он уже был не там.

За мгновение до взрыва он сорвался с места — тело среагировало быстрее, чем разум, — и теперь стоял в двадцати метрах от эпицентра, укрывшись за массивной каменной колонной, поддерживавшей арку одного из зданий. Его лицо, покрытое тонким слоем каменной пыли, было всё таким же ленивым и скучающим, но в глазах, за стёклами очков, теперь горел холодный, опасный огонь. Он посмотрел на боевого мага, который выпустил этот шар — тот стоял на крыше соседнего здания, всё ещё держа руки вытянутыми вперёд, — и, приоткрыв рот, зевнул. Это был самый настоящий, физиологический зевок — широкий, с лёгким причмокиванием в конце, — и он, должно быть, выглядел настолько неуместно посреди этого хаоса, что боевой маг на мгновение замешкался, явно не понимая, что происходит.

— Прошу прощения, — произнёс Даниэль, поправляя очки и глядя на мага поверх стёкол, — не долбаные. Вы косоглазые обезьяны.

Даниэль побежал.

То, что началось дальше, было не просто погоней. Это была симфония разрушения, хореография смерти, бешеная, захватывающая дух гонка, в которой Даниэль Драгонхуд, бывший ученик Рэйна Рувольда и член Драконьего Ордена, а ныне — ренегат, предатель и цель номер один для всех боевых магов Заратраса, — танцевал свой последний танец в этом городе.

Он бежал по улицам, переулкам, площадям, перемахивая через препятствия с грацией, неожиданной для его обычно ленивой, сутулой фигуры, и за ним, по пятам, по крышам, по воздуху, неслись несколько десятков боевых магов. Их было много — гораздо больше, чем он ожидал, — и каждый из них был вооружён не только оружием, но и своей собственной, уникальной магией, которую они обрушивали на него без остановки.

Огненные шары — огромные, ревущие, оставлявшие за собой хвосты искр и пепла — проносились мимо него, врезались в стены зданий, взрывались, разбрасывая во все стороны осколки камня и горящие обломки. Один из них пролетел так близко, что Даниэль почувствовал, как жар опалил его левую щёку, и кончики его волос, слегка обуглились, завоняв палёным. Молнии — ослепительно-белые, извивающиеся, как живые змеи, — били с неба, с крыш, с балконов, оставляя в воздухе запах озона и плавя камень в тех местах, куда попадали. Одна из них ударила в мостовую прямо перед ним, и Даниэлю пришлось резко, на полной скорости, вильнуть в сторону, чтобы не быть поражённым, — его нога поскользнулась на обломках, и он чуть не упал, но каким-то чудом удержал равновесие и побежал дальше.

Воздушные лезвия — невидимые, но смертоносные, оставлявшие за собой лишь едва заметное дрожание воздуха — рассекали пространство, срезали углы зданий, перерезали верёвки с бельём, натянутые между домами, и одно из них, пролетев особенно близко, рассекло рукав его пальто и порезало предплечье — не глубоко, но достаточно, чтобы кровь начала стекать по руке, горячая и липкая. Даниэль стиснул зубы, но не замедлился.

Ледяные копья — ирония судьбы! — летели в него, пущенные магами, которые, видимо, решили, что смогут побить его его же оружием. Эти атаки он отражал легче всего — просто взмахом руки, даже не оборачиваясь, он создавал за своей спиной стену чёрного льда, и обычные ледяные копья, ударяясь об неё, разбивались вдребезги, не причиняя ему никакого вреда.

А он, в свою очередь, отвечал.

Его чёрный лёд, который он так долго скрывал и подавлял, так долго считал просто «редкой формой криомантии», — теперь вырывался наружу с яростью, которую он сам от себя не ожидал. На бегу, не сбавляя темпа, он выбрасывал руки в стороны — и из его ладоней вылетали глыбы, иглы, копья, стены чёрного, матового льда.

Один из преследователей — маг Огня, который особенно рьяно гнался за ним, забрасывая его огненными шарами, — получил ледяное копьё прямо в грудь. Чёрный лёд, пронзив его тело, не просто убил его — он поглотил его магию. Огненная аура, окружавшая мага, погасла, как задутая свеча, и его тело, всё ещё объятое инеем чёрного льда, рухнуло на мостовую и рассыпалось в дребезги.

Двое других — маг Воздуха и маг Земли, которые пытались зажать его с двух сторон, — были нанизаны на острые, как бритва, грани ледяной стены, которую он воздвиг прямо перед ними. Стена выросла из мостовой мгновенно, без предупреждения, и они, не успев затормозить, врезались в неё на полной скорости. Их тела, пронзённые десятками ледяных кромок, задёргались в агонии, а затем замерли, скованные льдом изнутри.

Четвёртый маг — тот, что пустил молнию, едва не поразившую Даниэля, — попытался атаковать снова, но Даниэль, развернувшись на бегу и вскинув руку, выпустил в него облако ледяных игл — сотни крошечных, тонких, как волос, осколков чёрного льда, которые пронзили его тело, плащ, кожу, глаза, превратив его в подобие подушечки для булавок. Маг закричал — страшным, булькающим криком, — и рухнул с крыши, на которой стоял, на землю, где его тело продолжило корчиться, пока чёрный лёд делал своё дело.

Погоня продолжалась, и Даниэль бежал, петляя по улицам, как загнанный зверь. Его лёгкие горели. Его ноги, мышцы которых были перенапряжены до предела, начинали неметь. Кровь из пореза на предплечье всё текла, смешиваясь с потом и каменной пылью. Ещё одна атака — огненный шар, пущенный сбоку, из переулка, — задела его правое плечо, и он почувствовал, как кожа на этом месте вздувается волдырями, как одежда прилипает к ожогу. Боль была ослепительной, но он подавил её, задвинул глубоко внутрь.

Он убил больше трети из тех, кто гнался за ним. Тела — или то, что от них осталось, — усеивали улицы позади него: кто-то лежал, пронзённый льдом, кто-то был погребён под обломками рухнувших стен. Но оставшиеся не отступали. Они продолжали преследование с той же яростной, безжалостной настойчивостью, и их атаки становились всё более скоординированными, всё более точными. Они учились на его приёмах. Они адаптировались.

Он пробегал через рынок, где ещё недавно торговались маги и ремесленники, — и теперь это был не рынок, а поле боя. Прилавки были опрокинуты, товары разбросаны, повсюду горели огни, и люди в панике разбегались кто куда, крича и прикрывая головы руками. Даниэль перепрыгнул через опрокинутую телегу, увернулся от очередного огненного шара и пробегая мимо фонтана, когда-то украшавшего центр площади, а теперь наполовину разрушенного, заморозил воду в нём одним движением, превратив её в град ледяных осколков, которые веером разлетелись в его преследователей. Двое из них упали, сражённые этими осколками, но остальные продолжали бежать.

Он свернул в узкий проулок, надеясь оторваться, но здесь его уже ждали. Трое магов — один с молнией, другой с воздушными лезвиями, третий с пылающими ладонями, — перегородили ему путь. Даниэль не остановился. Он, продолжая бежать прямо на них, выбросил вперёд обе руки, и из его ладоней вырвались два потока чёрного льда — не просто глыбы, а струи, текучие, как вода, но твёрдые, как сталь, — которые смели всех троих, впечатав их в стены проулка с такой силой, что камни треснули.

Наконец, после погони, что показалось вечностью впереди показались внешние стены Заратраса. Они были высокими, массивными, сложенными из того же светлого камня, что и весь город, и их верхние края были увенчаны зубцами и башенками, на которых, несомненно, стояли стражники. Но сейчас, после всего, что произошло, Даниэля это не волновало.

Количество преследователей заметно поредело. Из тех нескольких десятков, что гнались за ним в начале, осталось, может быть, человек девять — остальные либо были мертвы, либо отстали, не выдержав темпа. Но эти девять были самыми упорными, самыми сильными, самыми безжалостными. Они не собирались сдаваться.

Даниэль, приближаясь к стене, выбросил вперёд руку, и из его ладони вырвался широкий, плоский луч чёрного льда, который ударил в стену и начал формировать нечто вроде пандуса — наклонной плоскости, ведущей вверх. Он вбежал на этот пандус, продолжая создавать его под своими ногами, и побежал вверх, к вершине стены, как по гигантскому, чёрному трамплину.

Преследователи, поняв, что он уходит, удвоили свои усилия. Огненные шары, молнии, воздушные лезвия, какие-то тёмные, свистящие снаряды — всё это летело в него со всех сторон, и некоторые из этих атак достигали цели. Одна молния ударила его в левое бедро, и он, вскрикнув от боли, чуть не упал с ледяного "пандуса", но удержался, стиснув зубы и продолжая бежать. Огненный шар разорвался прямо над его головой, и град горящих обломков обрушился на его плечи, поджигая пальто. Он сбросил его на бегу, оставшись в одной рубашке, которая тут же пропиталась потом и кровью.

Достигнув вершины стены, он развернулся и, вскинув руки, метнул в преследователей, которые всё ещё бежали за ним, шквал ледяных копий. Трое из них, пронзённые насквозь, упали вниз, на мостовую. Затем Даниэль, не теряя ни секунды, перемахнул через зубец стены и, используя свой чёрный лёд, создал ещё один пандус — на этот раз ведущий вниз, с внешней стороны стены. Он скатился по нему, как по ледяной горке, и, достигнув земли, побежал дальше, в поля, простиравшиеся за пределами Заратраса.

Он бежал ещё несколько километров прежде чем наконец понял, что за ним больше не гонятся. Звуки погони — крики, взрывы, грохот разрушений, — остались далеко позади, и теперь вокруг него была только тишина. Глубокая, почти неестественная тишина, нарушаемая лишь его собственным, прерывистым дыханием да отдалённым пением каких-то птиц.

Он перешёл на шаг. Его тело, всё ещё дрожащее от перенапряжения и адреналина, начало остывать, и вместе с этим пришла боль, которую он загонял глубоко внутрь во время погони. Ожог на плече, порез на предплечье, удар молнией в бедро, бесчисленные синяки и ссадины — всё это теперь давало о себе знать одновременно, и он, стиснув зубы, заставлял себя идти дальше.

Он был один. Посреди малознакомой, пустынной местности, без карты, еды, воды и денег. Его пальто осталось где-то на стенах Заратраса, сожжённое огненным шаром. Его одежда была пропитана кровью и потом. Он стал ренегатом. Врагом и Гипериона, и Заратраса. Человеком, у которого не было ни дома, ни друзей, ни будущего.

Он шёл и думал о том, что ему теперь делать. Куда идти, к кому обратиться за помощью — если вообще существовал кто-то, кто мог бы ему помочь. Думал о наставнике, который лгал ему всю жизнь, но всё же защищал его — и который теперь был мёртв. Думал о старейшинах, которые всегда казались ему добрыми и лояльными, а на самом деле считали его «ересью» и «выродком».

Небо над ним, ещё недавно бывшее ясным и солнечным, начало затягиваться тучами. Тяжёлыми, серыми, набухшими влагой, которые наползали с запада, закрывая солнце и окрашивая мир в мрачные, монохромные тона. Воздух стал холодным, поднялся ветер, и Даниэль невольно поёжился.

Из размышлений его выбила первая капля дождя — тяжёлая, холодная, упавшая прямо на макушку. Затем вторая. Третья. И через несколько секунд небеса разверзлись, и на землю обрушился ливень, который мгновенно промочил его до нитки и превратил дорогу под ногами в месиво из воды грязи.

Даниэль остановился. Он стоял посреди этого ливня, подняв лицо к небу, и чувствовал, как холодные струи стекают по нему, смывая кровь и пот, но не смывая усталости и пустоты. Он был насквозь мокрым. Смысла куда-то торопиться, искать укрытие, прятаться от дождя уже не было — он всё равно промок до нитки, и хуже уже не будет.

— Судьба, — произнёс он вслух, и его голос, тихий и усталый, был почти не слышен за шумом ливня, — если ты существуешь… ты тоже обезьяна.

Он уже собирался продолжить свой путь, когда его нагнали. Низенькая, сгорбленная старушка, которая, казалось, возникла из ниоткуда, из самой стены дождя, и теперь шла за ним по пятам, шлёпая по лужам маленькими, но удивительно быстрыми ногами. На ней был старый, потёртый плащ с капюшоном, который когда-то, вероятно, был зелёным, а теперь выцвел до серо-бурого оттенка, и в руках она несла корзину, прикрытую тряпкой.

— Чего встал, олух?! — прокричала она ворчливым, скрипучим голосом, перекрывая шум дождя. — Если планируешь промокнуть до нитки и помереть от пневмонии, то нечего идти посреди дороги и мешать другим добраться до укрытия!

Она на удивление быстро нагнала его и, грубо, без всяких церемоний, толкнула плечом в бок, обгоняя. Толчок был неожиданно сильным для такой маленькой и старой женщины, и Даниэль, застигнутый врасплох, чуть не потерял равновесие, пошатнувшись на скользкой дороге. Старушка, не оборачиваясь и продолжая что-то бормотать себе под нос, зашлёпала дальше, быстро удаляясь в пелене дождя.

Даниэль остался стоять, глядя ей вслед. Затем, запрокинув голову к небу и подставив лицо дождю, он произнёс — едва слышно, хотя его никто, кроме дождя и, может быть, уже удалившейся старухи, не мог слышать:

— Как же всё достало. Какой вообще интерес этой бабке куда-то торопиться? Ей жить-то осталось — хрен да маленько.

Он замолчал. Его собственные слова эхом отозвались в его голове. Интерес. Какой интерес? А действительно — какой ему, Даниэлю, был интерес хоть в чём-то? Вся его жизнь была построена на отсутствии интереса. Ему было лень. Ему было скучно. Ему было всё равно. Он выполнял приказы. Учился. Тренировался. Делал то, что говорили. Но когда ему было по-настоящему интересно? Когда последний раз что-то вызывало у него не ленивое любопытство, а настоящий, живой, жгучий интерес?

И тут его накрыло озарение.

Точно. Интерес. А ведь когда ему было что-то интересно, это что-то переставало быть «достало». Это что-то становилось… увлекательным. Захватывающим. Живым. Когда ему было интересно, у него находились силы. Когда ему было интересно, он не вздыхал обречённо, а действовал. Когда ему было интересно, он был не просто инструментом, выполняющим приказы. Он был собой.

В этот момент в его памяти всплыли воспоминания. Не о наставнике, не о старейшинах, не о предательстве и лжи. А о том солдате. О том упрямом, молчаливом засранце из Ривергарда, с которым он дрался во внутреннем дворе борделя, когда его магия была подавлена и они сражались как обычные люди — сталь против стали, навык против навыка, человек против человека. Тот бой был… интересным. Очень интересным. Таким, какого у Даниэля не было никогда за всю его жизнь. Без магии, без эфира, без превосходства. Только он, тот солдат, и их оружие. Он дрался как мужчина. Он дрался со спокойной, угрюмой решимостью, которая вызывала у Даниэля невольное уважение.

И теперь, стоя под проливным дождём, Даниэль Драгонхуд, ренегат, изгнанник, враг двух государств, без дома, без денег, без друзей, — улыбался.

— Нужно найти того засранца и вернуть ему должок, — произнёс он себе под нос. — А вместе с ним будет и тот старик. Сдаётся мне, у него очень много ответов на мои вопросы.

Он поправил очки, которые сползли на кончик носа, и, не обращая больше внимания на дождь, зашагал по дороге — вперёд.

...

Карета, присланная Билли Одноруким, уже вторую неделю мягко покачивалась на рессорах, катясь по извилистым, но на удивление хорошо ухоженным дорогам, которые вели к Истенхольму. По пути, было лишь несколько остановок, чтоб пополнить запасы еды, справить нужду и размять затёкшие части тел. За окнами, в лучах полуденного солнца, проплывали пейзажи, разительно отличавшиеся от тех, что они видели по пути в Ривергард и в деревню контрабандистов. Здесь не было бескрайних, плоских равнин, продуваемых всеми ветрами, и густых, тёмных лесов, в которых мог прятаться враг. Вместо этого дорога вилась среди пологих, поросших вереском холмов, которые становились всё выше и круче, переходя в настоящие горы, чьи вершины уже были покрыты первым, ещё тонким, но ослепительно белым снегом. Воздух, проникавший в приоткрытое окно кареты, был свежим, прохладным, с той особенной, хрустальной чистотой, которая бывает только в предгорьях.

Внутри кареты царила атмосфера, которую можно было бы назвать почти безмятежной — по крайней мере, по сравнению с тем хаосом, что преследовал их в последнее время. Сандор сидел у окна, положив копьё на колени, и рассеянно смотрел на проплывавшие мимо холмы. Его лицо, всё ещё хранившее следы недавних сражений было спокойным, почти расслабленным. Рядом с ним сидела Фия, закутанная в тёплый дорожный плащ, и читала какую-то книгу, которую взяла у старейшины деревни, — её глаза двигались по строкам, но она то и дело отрывалась от чтения, чтобы бросить короткий, ничего не значащий взгляд в окно. Винсент, устроившийся напротив, в очередной раз перебирал бумаги в своём портфеле, но делал это без обычной нервозности — скорее, по привычке. Марта, как всегда, была рядом с Кайлом, который сидел на сиденье напротив неё и сосредоточенно складывал из куска бумаги какую-то фигурку — то ли птицу, то ли цветок. Отто, развалившийся в углу и вытянувший ноги, дремал, его храп, мерный и раскатистый, служил фоновым аккомпанементом ко всей поездке.

— Знаешь, — произнёс Сандор, нарушая тишину и глядя в окно, — хоть бы раз было не как всегда. Мы бы доехали, и ничего не случилось.

Отто, не открывая глаз, хмыкнул и, не меняя позы, ответил с ленивой издёвкой:

— Не сглазь, сержантик. Мы ещё даже на место не прибыли. Может, снаружи нас уже ждёт очередной маг, очередной ренегат или, на худой конец, ещё один болтливый бандит, который решит, что мы — его новые должники.

— Типун вам на язык, — отозвалась Фия, не отрываясь от книги. — Я, честно говоря, рада, что в этот раз мы добрались без передряг. Хотя бы одну поездку — без погонь, без драк и магии.

— Согласен с леди Фиомеллой, — подал голос Винсент, поднимая глаза от бумаг. — Наш моральный дух, безусловно, нуждается в периодах восстановления. Я читал об этом в трактате «О военной психологии»: непрерывный стресс истощает ресурсы организма быстрее, чем физические нагрузки. Крайне важно давать себе время на отдых.

— И тебе доброго утра, наш домашний профессор, — усмехнулся Отто, приоткрывая один глаз и глядя на Винсента с ехидным прищуром. — Не забудь потом записать это в свой дневничок. «День хрен знает какой нашего героического путешествия. Сегодня ничего не случилось. Это было прекрасно».

Сандор и Фия негромко рассмеялись — не зло, а скорее тепло, по-дружески. Винсент, чуть покраснев, уже открыл рот, чтобы возразить, но его отвлёк Кайл, который в очередной раз потянулся к портфелю барона, чтобы взять оттуда ещё один лист бумаги.

— Мальчик уже вытаскал у меня кучу бумаги на свои фигурки, — беззлобно заметил Винсент, глядя, как Кайл сосредоточенно разглаживает лист на коленях и начинает складывать его, следуя инструкциям, которые ему дала Марта. — Честное слово, с такими темпами у меня скоро закончатся все запасы для записей.

Марта, которая всё это время сидела молча, подняла глаза на Винсента, и в её взгляде, спокойном и меланхоличном, промелькнуло что-то похожее на лёгкий укор. Этого было достаточно.

— Но мне совсем не жалко! — тут же выпалил Винсент, и его щёки покраснели ещё сильнее, а голос сорвался. — То есть я хотел сказать — бумаги у меня достаточно, и я только рад, что Кайл нашёл ей применение, и вообще…

Он осёкся под дружный смех Сандора, Фии и даже Отто, который на этот раз открыл оба глаза и ухмылялся во весь рот. Марта, сохраняя всё то же невозмутимое выражение лица, лишь чуть заметно покачала головой и снова перевела взгляд на Кайла, помогая ему сложить очередную фигурку.

Карета продолжала катиться по дороге, и вскоре за окнами начали появляться первые признаки приближающегося города. Сначала это были отдельные домики — небольшие, но добротные, с каменными фундаментами и деревянными верхними этажами, крытыми тёмной, отливающей металлом черепицей. Затем — мастерские, кузницы, склады, чьи широкие ворота были распахнуты настежь, являя взгляду груды руды, бочек и ящиков. Затем — постоялые дворы, таверны, лавки, вывески которых пестрели надписями в разных стилистиках: гиперионском, талрианском, истенхольмском и даже рунами островитян. Дорога становилась всё более оживлённой: по ней сновали повозки, гружённые углём, рудой, древесиной, бочками с маслом и вином, а по обочинам шли люди — ремесленники в кожаных фартуках, шахтёры с чёрными от угольной пыли лицами, торговцы в ярких, расшитых восточными узорами халатах, караванщики, прибывшие с вольных городов.

Наконец, карета взобралась на пологий холм, и перед ними, как на ладони, раскинулся Истенхольм.

Город, в отличие от Талриана с его морским простором и портовой суетой, был вписан в рельеф — он взбирался вверх, по склону горы, терраса за террасой, ярус за ярусом, создавая ощущение, что ты смотришь на гигантскую, искусно выполненную лестницу, ведущую к небу. Архитектура Истенхольма, как и в Талриане, носила узнаваемые черты Гипериона — та же основательность, те же монументальные линии и пропорции, — но здесь они были смягчены, адаптированы к горной местности и густо перемешаны с местными, ремесленными традициями. Здания, построенные из серого и желтоватого гранита, добытого в местных карьерах, были скорее каменными, чем стальными, и их фасады, вместо имперской агрессивности, несли на себе печать трудолюбия и практичности. Окна были широкими, чтобы пропускать больше света в городе, где солнце часто скрывалось за горными пиками; крыши — островерхими, чтобы на них не скапливался снег; а над каждым вторым зданием возвышалась труба, из которой валил дым — не чёрный, удушливый, как в Айронфордже, а скорее серый, разреженный, смешанный с паром.

Главная артерия, по которой катилась карета, плавно поднималась вверх, от нижних, промышленных ярусов к верхним, где, очевидно, располагались административные здания и, возможно, королевский дворец. По обе стороны от дороги тянулись бесконечные мастерские, кузницы, литейные цеха, чьи широкие ворота были распахнуты, и из них доносился лязг металла, гул молотов и шипение пара. Запахи, витавшие в воздухе, были густыми и многослойными: горячий металл, угольная пыль, раскалённое масло, древесный дым, горьковатый аромат руды, и поверх всего этого — вездесущий, прохладный, чистый горный воздух, который смягчал и облагораживал все остальные запахи.

Но что действительно привлекало внимание — так это дирижабли.

Они возвышались над городом, как гигантские, ещё не рождённые птицы, закреплённые на специальных сборочных площадках, которые были разбросаны по всему городу. Эти площадки — огромные, круглые, огороженные высокими заборами и охраняемые стражей, — были заполнены конструкциями из металла, дерева и ткани, которые ещё только обретали свою форму. Каркасы дирижаблей, похожие на скелеты исполинских рыб, были окружены строительными лесами, на которых суетились рабочие; огромные, серо-серебристые оболочки, наполняемые, судя по всему, каким-то лёгким газом, свисали с них, как коконы; а в нижней части конструкций виднелись массивные эфирные двигатели, заключённые в бронированные кожухи и тускло мерцавшие голубым светом.

— Это ещё что за хреновины? — произнёс Отто, который уже полностью проснулся и теперь, прильнув к окну кареты, разглядывал дирижабли с выражением глубокого скепсиса на лице. — Летающие корыта? На кой чёрт они нужны?

Винсент, который, как всегда, знал больше, чем показывал, поправил очки и ответил с той самой, менторской интонацией, которая так раздражала Отто:

— Это дирижабли, мистер Отто. Последняя разработка Истенхольма. Летательные аппараты, использующие энергию эфирных кристаллов для подъёма и передвижения в воздухе. Насколько я осведомлён, пока что они существуют только в военных моделях — для разведки, транспортировки войск и, возможно, нанесения ударов с воздуха. Но в будущем планируются гражданские и грузоперевозные версии. Это может произвести революцию в транспорте.

— Революцию, — фыркнул Отто, откидываясь на спинку сиденья. — Помню я одну такую «революцию». Закончилась она тем, что десяток драконов сожгли половину королевства. Тоже мне, изобретатели хреновы.

— Ну, драконов больше нет, — заметил Сандор, не отрываясь от пейзажа за окном. — А эти штуки, похоже, работают. И, честно говоря, выглядят впечатляюще.

— Впечатляюще, — передразнил его Отто, но без злобы, скорее — с привычным ворчанием. — Ты ещё скажи, что тебе нравится, когда всё вокруг летает и взрывается. О, стой, я забыл — тебе же именно это и нравится.

Сандор хмыкнул, но ничего не ответил. Отто продолжал смотреть на дирижабли. В его голове, помимо воли, всплыли мысли о том, насколько изменился мир за те сто лет, что Отто провёл в бегах. Драконьи останки, которые когда-то были оружием, теперь стали топливом. Кристаллы, которые когда-то были шансом на выживание, теперь стали ресурсом. Империя, которая когда-то строилась на крови, теперь строилась на индустрии. Прогресс не остановить, подумал он. Как бы ни пытались.

Карета, миновав несколько ярусов города, наконец остановилась на просторной, вымощенной булыжником площади, которая, судя по всему, служила главным транспортным узлом Истенхольма. Здесь сходились несколько улиц, и повсюду сновали люди, повозки, всадники, носильщики с тюками. В центре площади возвышался массивный фонтан, украшенный статуями горных баранов, из рогов которых били струи воды, а вокруг фонтана были расставлены скамейки, на которых сидели усталые путники.

Сандор первым вышел из кареты, разминая затёкшие ноги, и подал руку Фие, помогая ей спуститься. За ними последовали остальные — Марта с Кайлом, Винсент и Отто. Возница, всё тот же угрюмый мужик с обветренным лицом, попрощался с ними коротким кивком и, развернув карету, покатил обратно по дороге.

Стоя на площади, Сандор оглядывал город с тем же цепким, оценивающим вниманием, с каким он обычно осматривал поле боя. Истенхольм был другим. Не лучше и не хуже Талриана или Ривергарда — просто другим. Здесь, в этом городе, возведённом на склоне горы, чувствовалась какая-то особая, суровая энергия — энергия людей, которые привыкли добывать свой хлеб из камня, которые работали с металлом и огнём, которые строили не ради красоты, а ради пользы. Гиперионский стиль, узнаваемый в монументальных линиях и пропорциях, был здесь не более чем основой, на которую местные ремесленники накладывали свой собственный, грубоватый, но практичный узор. Вместо имперской позолоты и хрусталя — сталь и гранит. Вместо дворцовых шпилей — заводские трубы. Вместо аристократической праздности — труд, тяжёлый, непрекращающийся, видный в каждой детали.

— Лет сто назад, — произнёс Отто, оглядывая площадь и городские постройки с выражением человека, который сравнивает то, что он видит, с тем, что он помнит, — здесь добывали только уголь. Я тогда был тут проездом и бухал с местными шахтёрами. Это была дыра — прости господи, — а не город. Пара сотен домов, несколько шахт, одна таверна. А сейчас… — он покачал головой, — это будто совсем другое место.

Сандор, который всё ещё разглядывал город, бросил на Отто короткий взгляд и спросил — с лёгкой, почти незаметной усмешкой, которая означала, что он тоже рад передышке и готов немного подшучивать:

— Слушай, старик. А у тебя есть хоть какие-то воспоминания, где ты трезвый? Или вся твоя жизнь — это одна сплошная пьянка?

Отто повернулся к нему и, оскалившись в ехидной, кривой улыбке, ответил:

— Конечно есть, сержантик. Мне тогда было лет пять. И я был подопытной крысой Гипериона.

Улыбка Сандора погасла. Он знал, что Отто не ждёт сочувствия — старик никогда его не ждал, — но от этих слов, произнесённых так буднично, так обыденно, повеяло таким холодом, что даже горный воздух Истенхольма показался тёплым. Отто, заметив его реакцию, лишь хмыкнул и, хлопнув его по плечу, добавил:

— Не бери в голову. Это мои проблемы. А теперь пойдём, нас, кажется, уже встречают.

И действительно, к ним приближались двое. Это были стражники Истенхольма — крепкие, широкоплечие мужчины в добротной, хоть и неброской форме: кожаные доспехи с металлическими вставками, широкие пояса с мечами на боку, шлемы с плюмажами из горного козла, которые, видимо, были местным символом. На их лицах, обветренных и грубоватых, читалось, профессиональное спокойствие людей, привыкших иметь дело с чужаками.

— Добрый день, — произнёс один из них, тот, что был повыше и, судя по всему, старше по званию. — Прошу простить за беспокойство. Мы должны уточнить цель вашего визита в Истенхольм и узнать, кто вы такие.

Фия, которая всё это время стояла рядом с Сандором, сделала шаг вперёд и уже открыла рот, чтобы ответить. Она хотела представить их как имперскую делегацию, но в последний момент она осеклась. Император, который назначил их делегацией, был мёртв. Империя, которую они представляли, трещала по швам. И называть себя имперской делегацией в городе, который был сателлитом Гипериона, но в котором, возможно, уже знали о перевороте, было неразумно.

Она не успела придумать альтернативу. Потому что в этот момент из-за спин стражников вынырнул молодой мужчина — высокий, худощавый, с приятным, но ничем не примечательным лицом, — одетый не в самый роскошный, но вполне богатый костюм: тёмно-синий камзол, расшитый серебряной нитью по воротнику, белая рубашка, высокие сапоги из хорошей кожи. Его волосы, русые и слегка вьющиеся, были аккуратно причёсаны, а на губах играла дежурная улыбка, которую люди, работающие в сфере обслуживания, носят как часть униформы.

— Прошу прощения, господа стражники, — произнёс он, обращаясь к ним с лёгким, почти незаметным поклоном, — эти люди — гости короля Говарда. У меня есть соответствующие документы.

Он достал из внутреннего кармана камзола сложенный вчетверо лист бумаги с печатью и протянул его стражнику. Тот взял его, внимательно изучил — сначала печать, затем текст, — и, удовлетворившись, вернул обратно.

— Всё в порядке, — сказал он, и его тон, прежде бывший официально-настороженным, стал чуть более дружелюбным. — Прошу прощения за беспокойство. Добро пожаловать в Истенхольм.

Оба стражника отсалютовали — коротко, по-военному, — и удалились в сторону, откуда пришли, оставив группу наедине с молодым человеком.

Тот, дождавшись, когда стражники отойдут на достаточное расстояние, повернулся к Фие и остальным и, сохраняя всё ту же дежурную улыбку, произнёс:

— Меня зовут Кларк. Я работаю на нашего общего друга из Гипериона. Прошу следовать за мной.

Он развернулся и быстрым, энергичным шагом направился в одну из боковых улиц, уводящих от главной площади. Группа последовала за ним. Фия и Сандор переглянулись — в их взглядах читался один и тот же немой вопрос: «Что ещё за Кларк? Какой общий друг?», — но выбора не было, и они пошли, стараясь не отставать.

Путь их пролегал через улицы королевства, которые они только что видели из окна кареты, но вблизи город производил ещё более сильное впечатление. Они миновали несколько мастерских, из которых доносился звон молотов и шипение пара; прошли мимо огромной кузницы, где мастера, облачённые в кожаные фартуки, работали над какой-то гигантской металлической конструкцией, похожей на часть моста или ворота шлюза.

По обе стороны от улиц тянулись жилые дома — в основном в два-три этажа, с каменными первыми этажами и деревянными верхними, с резными ставнями и балкончиками, на которых сушились связки трав, рыбацкие сети и детские игрушки. Попадались и более богатые здания — облицованные полированным гранитом, с высокими, арочными окнами и коваными ограждениями балконов, на которых стояли горшки с цветами. И над всем этим, на заднем плане, возвышались горы — огромные, величественные, покрытые снежными шапками, которые сияли на солнце так ярко, что приходилось щуриться.

Наконец, Кларк привёл их к большой усадьбе, расположенной на одном из верхних ярусов города, в тихом, явно аристократическом районе, где улицы были шире, дома — выше и богаче, а прохожих — гораздо меньше. Усадьба была обнесена высоким каменным забором, за которым виднелись кроны каких-то деревьев и островерхая крыша из тёмной черепицы. Массивные, дубовые ворота были открыты, и Кларк, жестом приглашая их войти, первым переступил порог.

Внутри усадьба оказалась именно такой, какой можно было ожидать от дома, принадлежавшего человеку не знающему проблем с деньгами: сдержанная, но безупречная роскошь. Никакой позолоты, хрустальных канделябров, развешанных по стенам гобеленов с изображениями героических предков. Всё было выдержано в строгих, почти аскетичных тонах: стены, обитые панелями из тёмного, матового дуба; полы, выложенные серым, полированным гранитом, по которому были расстелены толстые, ворсистые ковры с геометрическим узором; мебель простая, но добротная, из тёмного дерева; несколько картин в тонких, серебряных рамах, изображавших горные пейзажи. В воздухе витал слабый, едва уловимый запах лимонного воска, старого дерева и трубочного табака.

Как только дверь за ними закрылась и они оказались в просторном, сводчатом холле, Кларк, который всё это время шёл впереди, резко остановился и повернулся к ним. Его лицо, только что бывшее приветливым и услужливым, изменилось в одно мгновение. Дежурная улыбка исчезла, уступив место выражению сосредоточенной, деловой серьёзности. Его плечи, которые он до этого держал слегка приподнятыми, опустились, и из холёного, любезного помощника он превратился в совершенно другого человека — жёсткого, прямого и явно привыкшего отдавать приказы.

— Итак, — произнёс он, и его голос, прежде мягкий и вкрадчивый, теперь звучал сухо, отрывисто, по-деловому, — первое. Кларк — это подставное имя. Можете называть меня так, если захотите — если мы когда-нибудь встретимся снова, что маловероятно. Второе. Я представляю интересы Альберта Лангра в Истенхольме. Я его человек, и всё, что я делаю, я делаю по его поручению.

Он сделал паузу, обводя взглядом каждого из присутствующих. Его глаза, серые и холодные, задержались на долю секунды дольше на Отто, словно он пытался что-то прочитать в его лице, но затем он продолжил:

— Третье. Ваша встреча с королём Говардом состоится завтра. О чём пойдёт речь — мне неизвестно. Альберт Лангр должен был позаботиться об этом лично. Он уполномочил меня обеспечить вас всем необходимым до завтрашнего дня. Это поместье принадлежит герцогу Лангру, и на ближайшие сутки оно в вашем полном распоряжении. Запас еды, некоторый объём денег и чистая одежда для приёма уже доставлены. Всё, что от вас требуется, — подготовиться к завтрашнему дню. Если возникнут вопросы, ответов на них у меня, скорее всего, не будет.

Он коротко, сухо кивнул — не поклон, а скорее знак того, что его миссия выполнена, — и, не дожидаясь ответа, развернулся и вышел из холла. Его шаги, быстрые и решительные, простучали по каменному полу и стихли где-то за дверью.

В холле повисла тишина.

Фия, которая всё это время слушала Кларка с напряжённым вниманием, выдохнула — медленно, как будто сбрасывая с плеч невидимый груз, — и, обведя взглядом своих товарищей, произнесла с лёгкой, но явной досадой в голосе:

— Я чувствую себя какой-то шпионкой. А не представителем империи.

Она грустно вздохнула и, переведя взгляд на Винсента, добавила:

— Мы не знаем, к чему готовиться. Завтрашняя встреча — загадка. Лангр сказал, что всё устроит, но я понятия не имею, что именно он устроил. Придётся импровизировать.

— Как всегда? — подхватил Винсент, и в его голосе прозвучала знакомая смесь нервной тревоги и профессионального азарта. — Но с вашего позволения, леди Фиомела, я бы предложил проработать несколько базовых переговорных линий. Даже если мы не знаем точной повестки, мы знаем наши цели и наши ресурсы. А это уже что-то.

— Вот и займись этим, — сказала Фия, устало улыбаясь. — А я пока… осмотрюсь.

Она направилась в одну из комнат, примыкавших к холлу, — судя по обстановке, это была гостиная с камином и глубокими, мягкими креслами. Сандор, оставшись в холле, оглядел помещение с тем же цепким, профессиональным вниманием, с каким он осматривал любое новое место. Безопасность. Выходы. Уязвимые точки. Всё это он делал уже автоматически, не задумываясь.

Марта, взяв Кайла за руку, отправилась искать кухню — «Кому-то же нужно приготовить нормальный ужин, а не то, чем нас кормили в дороге», — и мальчик, который последние несколько дней проявлял всё больший интерес к её кулинарным занятиям, с любопытством последовал за ней.

Винсент удалился в кабинет, где разложил на столе свои бумаги, свитки и портфель, готовясь к долгой, ночной работе.

Отто, оставшись в холле один, принялся методично обходить все помещения первого этажа — заглядывал в шкафы, комоды, буфеты, серванты, — и с каждым новым ящиком, в котором не обнаруживалось ни бутылки вина, ни фляги бренди, ни даже завалявшейся бутылочки сидра, его лицо становилось всё более мрачным и недовольным.

— Что за дом без выпивки? — проворчал он, с грохотом закрывая очередной пустой шкаф. — Это не дом. Это… библиотека с кроватями. Позорище.

Сандор, наблюдавший за его поисками с лёгкой, почти незаметной усмешкой, покачал головой и сказал:

— Ты неисправим, старик.

Затем, бросив короткий взгляд в окно, за которым уже начинали сгущаться сумерки, он добавил:

— Я схожу на рынок. Принесу выпивку. А ты пока будь на чеку. Осмотри усадьбу ещё раз. Я не хочу, чтобы нас застали врасплох, как в Ривергарде.

Отто, услышав это, развернулся к нему и, вытянувшись по стойке «смирно» — насколько это вообще было возможно для его сгорбленной, старой фигуры, — отдал Сандору наигранное, по-издевательски чёткое воинское приветствие, приложив два пальца к виску.

— Так точно, господин сержант! Будет исполнено, господин сержант! А теперь — бегом марш за выпивкой, а то твой старый друг Отто начинает трезветь, а это зрелище не для слабонервных!

Сандор, не удержавшись, хмыкнул и, покачав головой, вышел из усадьбы, оставив Отто одного в холле, где тот, всё ещё ухмыляясь, принялся за повторный, ещё более тщательный осмотр помещений, на этот раз — с проверкой оконных засовов и дверных замков.

Путь до рынка занял у Сандора около получаса. Он шёл по улицам Истенхольма, которые они видели днём, но сейчас, в вечерних сумерках, город преобразился. Зажглись эфирные фонари — те к которым он привык в Гиперионе — их свет, отражённый от мокрых после недавнего дождя мостовых, создавал ощущение уюта и тепла, которого так не хватало. Окна домов, за которыми зажигались эфирные лампы, светились прохладным, голубоватым светом, и из некоторых доносились звуки — смех, голоса, чья-то негромкая музыка. По улицам всё ещё сновали люди — рабочие, возвращавшиеся со смен, торговцы, закрывавшие свои лавки, женщины с корзинами, спешившие домой. Город жил своей обычной, вечерней жизнью, и в этой обыденности было что-то странно успокаивающее.

Сандор, проходя мимо одной из сборочных площадок, на которых днём они видели дирижабли, остановился на мгновение, чтобы рассмотреть их поближе. Сейчас, в вечернем свете, эти гигантские конструкции выглядели ещё более впечатляюще — их металлические скелеты, подсвеченные снизу огнями кристаллов, отбрасывали на стены окружающих зданий причудливые, уродливые тени, а эфирные двигатели, заключённые в бронированные кожухи, тускло мерцали голубым, как сердца каких-то древних, механических чудовищ. На лесах вокруг дирижаблей всё ещё работали люди — их силуэты, крошечные и тёмные, двигались на фоне огромных, серебристых оболочек, — и до Сандора доносились отдалённые крики, команды и лязг инструментов. «Революция в транспорте», — вспомнил он слова Винсента. Может, и так. Но сейчас эти машины выглядели не как транспорт, а как оружие. Как то, что можно использовать против людей.

Он отогнал эту мысль и пошёл дальше.

Рынок Вестенхольма, расположенный на просторной площади в самом сердце города, в этот час был уже полупустым — большинство торговцев сворачивали свои лотки и палатки, убирая непроданный товар в ящики и мешки. Но несколько лавок ещё работали, и в воздухе, пропитанном запахами специй, жареного мяса, свежего хлеба и горьковатого дыма факелов, всё ещё слышались голоса торгующихся и перекрикивающихся между собой людей. Сандор, оглядевшись, выбрал ту лавку, над которой висела вывеска в виде пузатой бутылки, и вошёл внутрь.

Лавка оказалась небольшой, но хорошо обставленной: вдоль стен тянулись полки, уставленные бутылками всех форм и размеров — одни были тёмными и пыльными, явно старыми, другие — новыми, с яркими этикетками. За прилавком стояла грузная женщина с большим бюстом и румяным, добродушным лицом, которое, впрочем, имело выражение человека, привыкшего к тому, что его пытаются надуть. Её волосы, убранные под платок, были тронуты сединой, а руки, покрытые мозолями, двигались быстро и уверенно — она как раз переставляла бутылки с одной полки на другую.

— Добрый вечер, — произнёс Сандор, подходя к прилавку. — Мне бы пару бутылок алкоголя. Чего-нибудь получше.

Женщина окинула его оценивающим взглядом — быстрым, цепким, каким обычно смотрят на чужаков в небольших городах, — и, удовлетворившись увиденным, кивнула.

— Есть у меня одна сливовица, — сказала она, наклоняясь и доставая откуда-то из-под прилавка запылённую бутыль с тёмно-янтарной жидкостью. — Южные Острова. Тройной очистки. Дорогая, но оно того стоит. И ещё могу предложить вот это, — она выставила на прилавок вторую бутылку, — местное. Горное вино. Не такое изысканное, как на Южных Островах, зато крепкое и душу греет.

— Беру и то, и другое, — сказал Сандор и полез в карман за кошельком, — как обстановка в королевстве?

Пока он отсчитывал монеты, женщина, которая всё это время смотрела на него с откровенным любопытством, вдруг усмехнулась и спросила:

— Слушай, мил человек, ты, я смотрю, не местный. Из какой дыры ты приехал, что не знаешь, что тут у нас творится?

Сандор, выкладывая монеты на прилавок, поднял на неё глаза.

— А что у вас тут творится? — спросил он, стараясь, чтобы его голос звучал нейтрально, но при этом заинтересованно.

Женщина хмыкнула и, придвинувшись к нему чуть ближе, заговорила тише, доверительным тоном, которым обычно делятся сплетнями:

— В Гиперионе, мил человек, творится чёрт-те что. Поставки кристаллов — тех самых, эфирных, которые для всего нужны, — резко сократились. Говорят, там какой-то переворот, неразбериха, шахты бунтуют, и вообще — всё летит в бездну. А раз поставки сократились — кристаллы взлетели в цене. Ну а раз кристаллы взлетели в цене — всё остальное тоже дорожает. Ты же понимаешь: эфирные кристаллы — это основной энергоноситель. Для производств, для станков, для освещения, для всего. Снизились выработки — увеличились затраты. И всё как домино посыпалось. Мука, мясо, масло, ткани, инструменты — всё дорожает с каждым днём. Народ недоволен.

Она сделала паузу, огляделась по сторонам — как будто проверяя, не подслушивает ли кто, — и, наклонившись ещё ближе, прошептала, приставив ладонь ко рту:

— А теперь ещё и поговаривают, что шахты Истенхольма отгружают поставки с перебоями. Угля пока хватает, а вот с кристаллами… сам понимаешь. Если они совсем прекратят поставки, это очень сильно ударит по королевству. По всем нам. И без того уже бандиты шастают вокруг города, а что будет дальше — одному Создателю ведомо.

Сандор выслушал её молча, не перебивая, и когда она закончила, кивнул со спокойным, солдатским выражением лица, которое не выдавало никаких эмоций.

— Спасибо за информацию, — сказал он и, отсчитав ещё несколько монет, положил их на прилавок сверх оговорённой суммы. — Это — чаевые. За откровенность.

Женщина, взглянув на монеты, расплылась в широкой, наигранной улыбке, но её глаза при этом оставались серьёзными и оценивающими.

— Рада была помочь, мил человек. Заходи ещё. Бутылки не разбей по дороге.

Сандор взял бутылки, попрощался кивком и вышел из лавки.

Обратный путь до усадьбы занял у него ещё полчаса. Он шёл через те же улицы, которые видел по пути на рынок, но теперь они казались ему другими. Информация, полученная от лавочницы, наложилась на его собственные наблюдения — на недовольные лица прохожих, на разговоры, которые он слышал краем уха на рынке, на тревожную атмосферу, которая витала в воздухе Истенхольма, несмотря на весь его внешний порядок и благополучие. Империя трещала по швам, и трещины расходились далеко за её пределы. Кристаллы дорожали. Поставки срывались. Народ роптал. А в шахтах Истенхольма, возможно, уже назревал новый мятеж.

Проходя мимо одной из работающих фабрик — огромного, мрачного здания из красного кирпича, из труб которого валил густой, серый дым, — Сандор на мгновение замер. Фабрика гудела, вибрировала, дышала, как живое существо, и этот гул, этот запах угля и раскалённого металла, этот лязг невидимых механизмов, доносившийся изнутри, — всё это было ему знакомо. Слишком знакомо. Он вырос в этом. Он провёл в этом годы — в Айронфордже, среди таких же фабрик, таких же труб, такого же дыма. Его отец работал на такой фабрике.

Воспоминания, которые он старался не тревожить, нахлынули без спроса, безжалостно. Лицо отца — усталое, покрытое угольной пылью, но всё ещё хранившее следы былой силы. Лицо матери — нежное, заботливое, с морщинками вокруг глаз, которые появлялись, когда она улыбалась. Лицо брата — молодое, смеющееся, полное жизни. Их больше не было. Их забрал Айронфордж. Их забрала империя. Их забрал мир, который сейчас, казалось, снова катился в бездну.

Он с досадой сплюнул в сторону и зашагал дальше, крепче сжимая бутылки в руках.

Усадьба встретила его тишиной и теплом. Отто, который, судя по всему, всё это время дежурил у двери, открыл её раньше, чем Сандор успел постучать, и, увидев в его руках бутылки, расплылся в довольной, почти детской улыбке, которая так не вязалась с его обычным циничным выражением лица.

— О, сержантик! — воскликнул он, выхватывая одну из бутылок из рук Сандора. — Ты всё-таки не безнадёжен! Сливовица? Южные Острова? Тройной очистки? Ты знаешь, чем подкупить старика! — Он поднёс бутылку к свету, полюбовался её янтарным содержимым и, не утруждая себя поиском стакана, сделал внушительный глоток прямо из горлышка. — О-о-о, — выдохнул он, жмурясь от удовольствия, — это вещь. Ради такого можно и в Истенхольм съездить.

Сандор, глядя на него с привычной смесью раздражения и тепла, передал ему вторую бутылку — горное вино.

— Это местное. Тоже должно быть неплохим.

— Принято, — кивнул Отто, беря бутылку и пряча её куда-то в складки своего плаща, вероятно, на потом. — А теперь докладывай. Что узнал?

— Потом, — ответил Сандор, снимая плащ и вешая его на крюк у двери. — Сначала соберём всех. То, что я услышал, касается всех нас.

Он прошёл в кабинет, где Фия и Винсент всё ещё работали над бумагами — при его появлении они подняли головы, и по их лицам он понял, что они ждали его возвращения. Марта, привлечённая его голосом, вышла из кухни, в компании Кайла, который уже почти спал, но всё ещё цеплялся за её плечо.

Сандор кратко, без лишних деталей, пересказал им то, что услышал от лавочницы. О росте цен, сокращении поставок кристаллов, слухах о том, что шахты Истенхольма работают с перебоями. О недовольстве, которое зрело в народе.

Фия и Винсент выслушали его молча, не перебивая, и когда он закончил, Фия кивнула — коротко, по-деловому.

— Это важно. Очень важно. Завтра на встрече с королём мы должны будем учитывать эту информацию. Если Истенхольм на грани кризиса — экономического или, того хуже, политического, — это меняет переговорную позицию. Мы должны быть готовы.

— Я проработаю несколько вариантов, — сказал Винсент, уже делая пометки в своём блокноте. — Мы можем предложить стабилизацию поставок в обмен на политическую лояльность. Или наоборот — уступить в чём-то, чтобы сохранить доступ к ресурсам. Нужно будет посмотреть, какие рычаги у нас есть.

Сандор, кивнув, оставил их работать и прошёл на кухню, чтобы помочь Марте накрыть на стол. Ужин прошёл в тихой, почти семейной атмосфере — все сидели за большим, дубовым столом, ели тушёное мясо с овощами, приготовленное Мартой, и обменивались короткими, ничего не значащими фразами. Отто, уже успевший приложиться к сливовице, был непривычно молчалив, но его молчание было скорее задумчивым, чем мрачным. Кайл, сидевший рядом с Мартой, время от времени поглядывал на всех по очереди и снова утыкался в свою тарелку.

В конце ужина мальчик вдруг отложил ложку, достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и, протянув его на середину стола, развернул. На листе, корявым, но разборчивым детским почерком, было написано:

«Мы похожи на семью».

На мгновение за столом воцарилась абсолютная тишина. Все замерли, глядя на эти простые, коряво написанные слова, и каждый, вероятно, думал о чём-то своём. Фия, прочитав, прижала руку к губам, и в её глазах, устремлённых на Кайла, блеснули слёзы, которые она так редко позволяла себе показывать. Винсент, поправив очки, отвернулся к окну, делая вид, что его заинтересовал вид на горы, но его глаза тоже подозрительно блестели. Марта, которая всё это время сидела рядом с Кайлом, молча обняла его за плечи. Даже Отто, который обычно скрывал свои эмоции за слоем цинизма и едких шуток, на мгновение замер, и его лицо, освещённое светом эфирной лампы, стало мягче, человечнее. Он ничего не сказал — только крякнул и приложился к бутылке, но Сандор, сидевший напротив, видел, как его старая, морщинистая рука, державшая горлышко, чуть заметно дрожала.

— Похожи, — тихо сказал Сандор, нарушая молчание. — Очень похожи.

После ужина все разошлись по своим комнатам. Усадьба, такая большая и чужая ещё несколько часов назад, теперь, казалось, стала чуть более обжитой, чуть более своей. Фия и Марта уложили Кайла спать в одной из спален на втором этаже, и мальчик, всё ещё держа в руке свою бумажную фигурку, уснул почти мгновенно, едва его голова коснулась подушки. Винсент, пожелав всем спокойной ночи, удалился в кабинет, где, вероятно, собирался провести за бумагами ещё несколько часов. Марта, проверив замки на дверях и окнах, ушла к себе.

Сандор и Отто остались вдвоём в гостиной на первом этаже. За окнами уже стояла глубокая, тёмная ночь — горы, окружавшие Истенхольм, скрывали луну, и только редкие, холодные звёзды, мерцавшие между облаками, освещали улицы города. Сандор стоял у окна, скрестив руки на груди, и смотрел на эти звёзды, на эти горы, на этот чужой, незнакомый город, который мог стать для них либо убежищем, либо ловушкой. Отто сидел в кресле у камина, в котором уже догорали последние угли, и держал в руке бутылку сливовицы.

— Чувствуешь что-нибудь? — спросил Сандор, не оборачиваясь. Его голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в гулкой тишине гостиной он был отчётливо слышен.

Отто, который всё это время сидел, прикрыв глаза и, казалось, дремал, не сразу ответил. Затем он открыл глаза, посмотрел на Сандора и произнёс ровно, без обычной издёвки:

— Магов не чую. Тихо всё. По крайней мере пока. Но вот предчувствие у меня дерьмовое.

Сандор медленно кивнул, всё ещё глядя в окно.

— У меня то же самое.

Отто отпил из бутылки — на этот раз не жадный глоток, а медленный, задумчивый, — и, поднявшись с кресла, подошёл к Сандору. Он хлопнул его по плечу — жест был простым, солдатским, но понимания в нем было больше, чем в любой длинной речи.

— Не мороси, сержантик, как девка, — произнёс он, и в его голосе, всё ещё хриплом, прорезалась та самая, знакомая сталь. — Если что — я теперь готов сражаться.

Он развернулся и, не дожидаясь ответа, вышел из гостиной, направившись в зал, где он, судя по всему, собирался устроиться на ночь. Его шаги, тяжёлые и размеренные, простучали по коридору и стихли где-то в глубине дома.

Сандор остался один. Он думал о словах Отто. О том, что Фия, несмотря на весь ужас, который ей пришлось пережить, всё ещё улыбалась. О том, что Кайл, который мог приказать миру исчезнуть, написал на листе бумаги простые, человеческие слова. О том, что Винсент и Марта, такие разные, но такие нужные друг другу, были здесь, рядом.

И он чувствовал тревогу.

Глухую, необъяснимую, липкую тревогу, которая поднималась откуда-то изнутри, как холодная вода из глубокого колодца. Это не было предчувствие опасности — по крайней мере, не той опасности, которую можно было увидеть, ощутить, отразить. Это было что-то иное. Что-то, что он не мог объяснить словами.

Он глубоко вздохнул, отлепился от окна и, последний раз окинув взглядом ночной Истенхольм, направился к лестнице, ведущей на второй этаж, где его ждала холодная, чужая постель и долгая, бессонная ночь, полная мыслей.