Этерион II

Солнце над Заратрасом стояло в зените, и его лучи, проходя сквозь высокие, узкие окна башни, падали на пол комнаты косыми, пыльными столбами, в которых медленно, словно застыв в янтаре, кружились мельчайшие частицы. Комната, которую Даниэль Драгонхуд называл своей, пребывала в состоянии того особого, застарелого беспорядка, который возникает не от небрежения, а от образа жизни. Повсюду — на столе, на стульях, на подоконнике, даже на полу — громоздились стопки книг, свитков, раскрытых фолиантов с пожелтевшими от времени страницами, испещрёнными схемами, формулами и диаграммами, понятными лишь самому хозяину. Одежда, купленная у старьёвщика в Ривергарде, пропылённая, местами порванная и всё ещё хранившая слабый, почти выветрившийся запах речной тины и дешёвого пива, — небрежно валялась на спинке единственного кресла, словно сброшенная в последний момент перед тем, как рухнуть в постель. Сама постель была не заправлена: скомканное одеяло, смятая подушка, простыня, сползшая на пол, — всё говорило о том, что её хозяин вернулся глубокой ночью и рухнул спать, не раздеваясь. На маленьком прикроватном столике, среди пустых чашек из-под остывшего чая и огрызков карандашей, тускло мерцал небольшой масляный светильник — единственный источник искусственного света в этой комнате, да и тот, казалось, горел вполсилы, как будто сам устал от окружающего хаоса.

После почти недели в дороге, Даниэль стоял посреди этого беспорядка, спиной к двери, и с явным, почти физическим удовольствием переодевался. Он стянул с себя пропотевшую, грязную рубаху, в которой провёл последние несколько дней, и с наслаждением, граничащим с блаженством, отправился мыться. Закончив процедуру, он натянул на плечи свежую рубашку, из тонкого, приятного на ощупь материала, которая была ему впору, а не висела мешком, как та, купленная у старьёвщика. Затем он облачился в тёмное, почти чёрное пальто — длинное, до середины бедра, с узкими лацканами и рядом серебристых пуговиц, которое сидело на нём идеально, подчёркивая подтянутую, сухощавую фигуру. Под пальто он надел костюм — строгий, элегантный в своей простоте, с высоким воротником-стойкой и прямыми линиями, выдававшими работу хорошего портного. Это была его привычная одежда. Одежда, в которой он чувствовал себя собой. Не шпионом, притворяющимся бродягой. Не наёмным убийцей, маскирующимся под местного. А магом Драконьего Ордена. Тем, кем он был на самом деле.

Он надел очки — новые, в прямоугольной оправе, — и поправил их привычным жестом. Затем, бросив последний взгляд в маленькое, запылённое зеркало, висевшее на стене у двери, он удовлетворительно хмыкнул. Ну вот. Теперь он снова был похож на человека.

Он подошёл к окну, распахнул его настежь, и в комнату ворвался свежий воздух — чистый, горный, с едва уловимой примесью аромата хвои и далёкого, почти неощутимого запаха озона, который всегда витал над Заратрасом, как незримое напоминание о том, что этот город — не просто город-государство. Это место, где магия была не редкостью, не запретным плодом, не тайной, скрываемой от посторонних глаз, а самой сутью повседневной жизни.

Вид из окна открывался такой, что даже Даниэль, привыкший к этой панораме с детства, на мгновение замер, опершись руками о подоконник.

Заратрас раскинулся перед ним, как гигантская, искусно выполненная модель идеального города. Здесь не было фабрик, заводских труб, эфирных кристаллов, вправленных в механизмы. Здесь не было даже намёка на ту грубую, индустриальную эстетику, которая определяла облик Айронфорджа или Креатоса. Заратрас был иным. Он был старше. Древнее. Его архитектура, сложившаяся за многие столетия, несла на себе отпечаток иного мышления — мышления магов, которые не нуждались в машинах и кристаллах, чтобы подчинять себе окружающий мир. Здания, построенные из светлого, почти белого камня, добытого в местных горах, вздымались в небо изящными, утончёнными линиями, лишёнными тяжеловесной монументальности Гипериона. Их фасады были украшены сложной, геометрической резьбой — спиралями, узорами, символами, значение которых было известно лишь посвящённым. Арки, шпили, широкие, светлые балконы с коваными ограждениями — всё это создавало ощущение воздуха, света, пространства, как будто сам город парил над землёй, а не стоял на ней.

В самом центре Заратраса, на пологом холме, возвышалась крепость. Это был целый комплекс высоких, устремлённых в небо шпилей, соединённых между собой ажурными мостами и галереями, которые, казалось, были сплетены из света и тени. Шпили эти — тонкие, острые, как иглы, — венчались не флагами и не статуями, а сложными магическими символами, вырезанными прямо в камне и светившимися мягким, пульсирующим светом, который менял оттенок в зависимости от времени суток и, как говорили. Вокруг крепости, образуя первое, внутреннее кольцо, располагались башни — десятки высоких, цилиндрических строений, в которых жили и работали маги Драконьего Ордена. Каждая башня была индивидуальна: одни были сложены из того же светлого камня, что и крепость, другие — из более тёмного, почти чёрного базальта, третьи — из красноватого гранита, и все они были украшены символами, соответствующими специализации их обитателей. Комната Даниэля находилась в одной из таких башен и её окно выходило как раз на крепость, так что каждое утро, просыпаясь, он видел эти шпили, устремлённые в небо, как немые стражи, хранящие покой и тайны Заратраса.

Дальше, за башнями магов Ордена, раскинулось второе кольцо — район богатых зданий, где жили все остальные маги, не состоявшие в Ордене, но обладавшие достаточной силой и влиянием, чтобы селиться поближе к центру. Их дома, пусть и уступавшие в великолепии башням Ордена, всё же были красивы и добротны: широкие, в два-три этажа, с ухоженными садами, фонтанами во дворах и собственными маленькими обсерваториями на крышах. А за ними, образуя внешнее, третье кольцо, простиралась территория людей с наличием магии, но без таланта к ней — земледельцев, фермеров, ремесленников, торговцев, которые обеспечивали Заратрас всем необходимым. Их дома, простые и приземистые, были разбросаны среди полей и пастбищ, которые уходили вдаль, к самому подножию гор, окружавших королевство с трёх сторон. Эти горы, высокие и величественные, со снежными шапками на вершинах, служили естественной границей Заратраса, отделяя его от остального мира.

Даниэль смотрел на этот вид и чувствовал странное, незнакомое ему ощущение. Словно он смотрел на всё это впервые. Словно пелена, висевшая перед его глазами долгие годы, начала истончаться, и сквозь неё проступало что-то, чего он раньше не замечал. Или не хотел замечать.

Он одёрнул себя. Не время для рефлексий. Собрание должно было вот-вот начаться.

Он вышел из комнаты, аккуратно притворив за собой дверь, и направился по коридору к лестнице. Его шаги, размеренные и неторопливые, гулко отдавались в тишине, нарушаемой лишь отдалённым, едва слышным гулом самого Заратраса, города, который никогда не спал. Он спускался по винтовой лестнице, проходил мимо закрытых дверей, за которыми, возможно, работали, спали или медитировали другие маги, и его мысли текли медленно, лениво, как вода в равнинной реке.

Он знал, что собрание будет важным. Возможно, самым важным за последние десятилетия. Он знал, что на нём будут обсуждать его провал — провал задания в Ривергарде, провал, который он сам признал и за который он был готов понести ответственность. Он знал, что будет говорить его наставник, Рэйн Рувольд, и что будут говорить другие старейшины. Он знал всё это, и всё же его разум, обычно такой острый и аналитический, сейчас блуждал в совсем иных областях.

Мальчик. Кайл. Ему приказали ликвидировать его. Убить. Десятилетнего ребёнка. Да, он знал, что этот ребёнок — не просто ребёнок. Что он — Вербальный Маг, носитель Великой Искры, силы, способной приказывать мирозданию. Что он опасен. Что его существование угрожает балансу сил. Но всё же… ребёнок. Даниэль никогда не считал себя моралистом. Он выполнял приказы. Он был исполнительным. И до сих пор ему ни разу не приходилось убивать детей.

И ещё тот старик. Его слова о Джеймсе. Эти слова засели в голове Даниэля, как заноза, и сколько он ни пытался их вытащить, они возвращались снова и снова. Наставник всегда говорил ему, что он сирота. Что его нашли младенцем, брошенным в какой-то деревне. Что его родители неизвестны. И Даниэль верил. Никогда не задавал вопросов. Никогда не сомневался. Но теперь…

Он шёл через внутреннее кольцо, направляясь к крепости, и по пути ему встречались другие маги — члены Ордена, спешившие по своим делам, ученики, тащившие стопки книг, старшие магистры, шествовавшие медленно и величественно, в своих тёмных, богато расшитых мантиях. Некоторые из них узнавали Даниэля и кивали ему — сдержанно, без тепла, но и без видимой враждебности. Другие просто проходили мимо, погружённые в свои мысли. Он отвечал на кивки с той же сдержанной вежливостью, но его мысли были далеко.

Он подошёл к центральной крепости и остановился перед массивными, двустворчатыми дверями, выкованными из тёмного, почти чёрного металла и украшенными сложной гравировкой, изображавшей драконов, сплетённых в вечном танце. Эти двери, высотой в три человеческих роста, были открыты, и за ними виднелся длинный, сводчатый коридор, ведущий в зал заседаний. Но путь Даниэлю преградили двое.

Это были маги-стражники, стоявшие по обе стороны от входа. Их лица, скрытые под глубокими капюшонами тёмных, форменных плащей, были бесстрастны, как маски, а в руках они держали длинные, посохи. Они стояли неподвижно, как статуи, и когда Даниэль приблизился, один из них поднял руку в останавливающем жесте.

— Заседание уже началось, — произнёс он, и его голос, лишённый интонаций, прозвучал глухо, как будто из-под земли. — Был приказ никого не впускать.

Даниэль остановился. Его брови, едва заметно, поползли вверх, но лицо в целом сохранило своё обычное, лениво-скучающее выражение. Он поправил очки и, глядя на стражника поверх стёкол, спросил тоном, каким обычно спрашивают о погоде, а не о вопросах, касающихся государственной безопасности:

— С каких пор члену Драконьего Ордена не позволено присутствовать на заседаниях? Я, кажется, ещё не исключён из Ордена. По крайней мере, мне об этом не сообщали.

Стражник не шелохнулся. Его лицо, скрытое капюшоном, оставалось непроницаемым, а голос, когда он заговорил снова, был всё таким же ровным, безэмоциональным:

— Такой приказ поступил от вашего наставника. Магистра Рэйна Рувольда.

Даниэль замер. Вот это было неожиданно. Наставник — человек, который воспитывал его с младенчества, который учил его всему, что он знал, который был единственным, кому он доверял, — отдал приказ не пускать его на заседание? Почему? Что это могло значить? На мгновение в его голове промелькнула мысль: может быть, наставник просто хочет защитить его? Не хочет, чтобы Даниэль слышал, как старейшины будут обсуждать его провал? Это было бы похоже на Рэйна — он всегда оберегал своего ученика от лишнего стресса. Но…

Слова Отто снова всплыли в его памяти. «Неужели, Джеймс перед смертью...». И вместе с ними — те странные, необъяснимые ощущения, которые он испытывал с самого возвращения в Заратрас. Ощущение, что от него что-то скрывают. Что за его спиной происходит нечто, чего он не понимает. Что его жизнь, его прошлое, его будущее — всё это было частью какого-то огромного, сложного плана, в котором ему отводилась роль пешки.

Он лениво, с досадой вздохнул. Этот вздох был его привычным, рефлекторным ответом на любые неприятности, но сейчас за ним скрывалось нечто большее. Раздражение. Любопытство. И — впервые за долгое время — сомнение в себе.

Он повернулся, делая вид, что собирается уходить. Стражники, удовлетворившись его послушанием, снова застыли в своих позах, как статуи. Даниэль отошёл от дверей на несколько шагов, затем, не привлекая внимания, свернул за угол, туда, где широкая площадь перед крепостью переходила в одну из боковых улочек. Здесь, в тени высокой стены, он остановился и огляделся по сторонам.

Он не мог просто уйти. Слишком много вопросов оставалось без ответов. Слишком много странных совпадений. Слишком много лжи — или, по крайней мере, недосказанности, — витало вокруг всего этого дела. Он вспомнил те дни — а точнее, годы, — когда он пытался спрашивать наставника о своих родителях. «Сирота». «Неизвестны». «Неважно». Эти слова были стандартными ответами, которые Рэйн давал ему с самого детства, и Даниэль, будучи ребёнком послушным и нелюбопытным, принимал их. Ему было достаточно того, что у него есть наставник, достаточно учёбы, тренировок и книг. Ему было достаточно той жизни, которую ему дали.

Но теперь, после Ривергарда, после слов о Джеймсе и «неестественности» его магии… всего этого было уже мало.

Он снова вздохнул и поднял глаза на крепость. Её шпили, устремлённые в небо, сияли в лучах полуденного солнца, и их символы, вырезанные в камне, пульсировали мягким, ритмичным светом, который Даниэль видел каждое утро из своего окна. Он знал эту крепость как свои пять пальцев. Знал каждую галерею, каждый коридор, каждую лестницу. Знал, где расположен зал заседаний. Знал, что его окна выходят на восточную сторону, на высоте примерно пятого этажа. И знал, что если забраться достаточно высоко, если подобраться достаточно близко, — можно услышать, о чём они там говорят.

Применить магию было нельзя. Любое использование эфира было бы мгновенно засечено старейшинами. Все они умели ощущать эфирные вибрации с той же лёгкостью, с какой обычный человек ощущает дуновение ветра. Стоило ему только выпустить хоть искру своей силы, хоть крупицу своего чёрного льда, — и его обнаружат. И тогда прощай, возможность узнать правду.

Значит, никакой магии. Только руки, ноги и старая добрая гимнастика.

Он снова вздохнул — привычно, обречённо, — и, закатав рукава своего пальто, начал карабкаться по стене.

Это было непросто. Стены крепости, сложенные из гладкого, почти полированного камня, не давали практически никаких зацепок, и Даниэлю приходилось полагаться лишь на узкие выступы декоративной резьбы, на щели между каменными блоками, на кованые элементы балконов, которые попадались по пути. Его пальцы, привыкшие к тонкой работе с магическими инструментами, сейчас судорожно цеплялись за малейшие неровности, а его тело, напряжённое до предела, двигалось с кошачьей грацией, которую он демонстрировал в бою с Сандором. Он лез медленно, осторожно, стараясь не шуметь, и его дыхание было единственным звуком, нарушавшим тишину.

С каждым метром, с каждым этажом, голоса, доносившиеся сверху, становились всё громче. Сначала это был просто неясный гул, смесь множества голосов, сливавшихся в единый, неразборчивый шум. Затем, когда Даниэль подобрался ближе, он начал различать отдельные слова. А затем, когда он наконец добрался до одного из окон верхнего этажа — узкого, арочного, с открытой створкой, — и, затаив дыхание, прижался спиной к стене рядом с ним, он стал слышать всё.

Внутри зала заседаний царил спор — громкий, яростный, полный едва сдерживаемой злобы. Голоса, отражавшиеся от высоких сводов, звучали резко и гулко, и Даниэль, закрыв глаза и сосредоточившись, пытался различить, кто именно говорит.

— …твоя ручная обезьянка ни на что не способна! — гремел чей-то голос, старый и хриплый, полный презрения. — Я изначально говорил, что нельзя выпускать его из Заратраса! А ещё лучше — нужно было убить его двадцать четыре года назад, и не было бы никаких проблем!

Даниэль замер. «Ручная обезьянка» — это, несомненно, о нём. «Убить его двадцать четыре года назад» — тоже о нём. Двадцать четыре года — это его возраст. Значит, речь шла о нём с самого рождения. Его существование было предметом споров с самого начала.

— Всё шло по плану, — раздался другой голос, который Даниэль узнал бы из тысячи. Голос его наставника. Рэйна Рувольда. Он звучал спокойно, но в этом спокойствии чувствовалось напряжение, которое Рэйн всегда испытывал, когда ему приходилось отстаивать свою позицию перед советом. — Вмешались неизвестные люди, в числе которых был маг. Этого невозможно было предвидеть.

— Твой подопечный не смог справиться с ренегатом? — вмешался третий голос, ехидный и скрипучий, полный ядовитой насмешки. — Ты же нам все уши прожужжал о его уникальности. О его таланте. О его «природной магии». И что же? Один-единственный ренегат — и твой уникальный ученик проваливает задание?

— Исходя из докладов Даниэля, — ответил Рэйн, и его голос стал твёрже, жёстче, как будто он готовился к решающему удару, — неизвестный маг управлял чёрным пламенем. А это значит, что ошибки быть не может. Это Отто Дракенрот.

В зале наступила давящая, звенящая тишина. Такая глубокая, что Даниэль, находившийся снаружи, мог слышать, как где-то далеко, в горах, кричит какая-то птица.

Затем тишину разорвал всё тот же хриплый голос — но теперь в нём не было прежней ярости. В нём была тревога.

— Дракенрот… — произнёс старейшина, и это имя прозвучало как проклятие. — Если это действительно он… если Третья Коса Смерти выжил… это меняет всё. Это рушит абсолютно всё.

— Мы не можем больше закрывать на это глаза, — сказал другой старейшина, и его голос, низкий и рокочущий, заполнил зал, как раскат грома. — Сто лет назад Заратрас отказался от войны против Гипериона. Мы отказались от мести за наших убитых товарищей — за всех магов, павших от рук Кос Смерти. Мы заключили договор с Сарой Рокбэлл и домами Гипериона. Они поклялись, что самолично уничтожат Кос Смерти. Всех до единого. А сама Сара примет яд. Такова была цена мира.

Он сделал паузу.

— И что же мы имеем теперь? Третья Коса Смерти жив. Мальчик, пробудивший Великую Искру, сбежал. А твой ученик, — он явно обращался к Рэйну, и его голос сочился ядом, — провалил задание и сам по себе является обоюдоострым мечом, который может обратиться против нас в любой момент.

— Даниэль верен Заратрасу! — голос Рэйна, прежде спокойный, теперь звенел от напряжения. Даниэль слышал, как наставник буквально борется за него. — Я лично его воспитал. Я знаю его лучше, чем кто-либо. Он не предаст.

— Ты не можешь этого гарантировать, — холодно ответил кто-то из старейшин. — Ты не знаешь, что Коса Смерти мог ему успеть наговорить. Они сталкивались лицом к лицу, судя из доклада. Твой драгоценный ученик стоял прямо перед Дракенротом. И если этот старый монстр узнал его… если он понял, кто перед ним… он наверняка попытался посеять сомнения. А если щенок начнёт задавать вопросы, — старейшина сделал паузу, и его голос стал ещё холоднее, — готов ли ты, Рэйн, рассказать ему правду? И уверен ли ты, что он не взбунтуется, узнав её?

Молчание, воцарившееся в зале, было тяжелее любого ответа. Даниэль, прижавшись спиной к холодной каменной стене, чувствовал, как его сердце бьётся где-то в горле. Он не знал, о какой правде идёт речь. Но он уже понимал: она ему не понравится.

— Даниэль опасен, — продолжал старейшина, не дождавшись ответа от Рэйна. — Он всегда был опасен. Мы терпели его существование только потому, что ты, Рэйн, гарантировал его лояльность. Но теперь, когда он провалил задание, когда он контактировал с Косой Смерти, когда он начнет сомеваться… риск станет слишком велик. Если он станет неуправляем, это может очень дорого обойтись всему Заратрасу. Даже слишком дорого.

— Вы не понимаете! — голос Рэйна, всегда такой спокойный и сдержанный, сейчас сорвался на крик. — Вы, закостенелые старики, не видите дальше собственного носа! Вы не понимаете, какой потенциал собираетесь потерять! Даниэль — это не искусственный маг, как Косы Смерти! Его магия природна! Она не изучена! Он сам по себе — невероятный объект для изучения и эволюции магии! Уничтожить его — значит отбросить науку на десятилетия назад! На столетия! Навсегда!

— Он сам по себе — ересь, — резко оборвал его другой старейшина, и в его голосе было столько презрения, что Даниэль физически ощутил его, как удар. — Такая же ересь, как его отец. Как все остальные Косы Смерти. Его существование — это плевок в лицо всем магам. Всем нам. И мы ещё были настолько терпимы, что оставили ему фамилию его отца. Драгонхуд. Потомок драконов. Это звучит как насмешка над всем, во что мы верим.

Даниэль перестал дышать. Отец. Джеймс. Драгонхуд. Значит, старик не блефовал, его отец действительно был Косой Смерти. И он носит его фамилию. Всю жизнь носил, даже не подозревая об этом.

— Мы даём тебе время до завтра, Рэйн, — произнёс ещё один старейшина, и его голос, сухой и безжалостный, прозвучал как приговор. — Проведи разговор со своим учеником. Выясни, узнал ли он что-то от Третьей Косы. Если он будет слепо предан Заратрасу — мы, возможно, сохраним ему жизнь. Если нет… — он не закончил, но в этом и не было необходимости.

— И ещё одно, — добавил первый старейшина, и его голос стал жёстче. — Мы крайне раздражены тем, что твой ученик устроил бой посреди вольного города. Он раскрыл все наши планы. Теперь слухи о маге, сражавшемся в Ривергарде, расходятся по всему континенту быстрее, чем чума в трущобах. Скоро эти новости дойдут до Гипериона. А когда они дойдут… — он замолчал, как будто собираясь с мыслями, и затем продолжил, и каждое его слово падало, как камень в воду: — Мы приняли решение. Мы отправим прямой запрос Гипериону. Если они не выдадут нам мальчика с Великой Искрой, Заратрас будет считать договор недействительным. И объявит Гипериону войну.

Даниэль стоял, прижавшись к стене, и чувствовал, как мир вокруг него рушится. Не медленно, не постепенно — а сразу, в одно мгновение. Война. Они хотят развязать войну.

Старейшины, которых он всегда уважал, которые всегда были к нему лояльны, — они говорили о нём как о вещи. Как об инструменте. Как об опасности, которую нужно устранить.

Даниэль медленно, очень медленно отлепился от стены и начал спускаться вниз. Его лицо, обычно такое ленивое и скучающее, сейчас было непроницаемым — как маска. Но внутри него бушевал хаос. Мысли, вопросы, обрывки воспоминаний — всё это кружилось в его голове с такой скоростью, что он не мог ухватить ни одной нити.

Он спустился со шпиля и вышел из крепости, стараясь держаться в тени . Его ноги сами несли его по улицам Заратраса — мимо башен, мимо светлых зданий с геометрической резьбой, мимо символов, значения которых он учил с детства. Сейчас все эти символы казались ему чужими. Враждебными.

Он не знал, куда идёт. Он просто шёл, одолеваемый мыслями, и его шаги, размеренные и неторопливые, гулко отдавались в пустых переулках. Кто он такой?

И Рэйн. Человек, который заменил ему отца. Он знал всё это с самого начала. Знал, кто такой Даниэль на самом деле. Знал, какова его природа. И он лгал ему. Годами. Десятилетиями. «Сирота». «Неизвестны». «Неважно».

Даниэль шёл через второе кольцо Заратраса, через район богатых магов. Он поднял глаза и увидел группу магов — его ровесников, может быть, чуть младше, — которые стояли у входа в одно из зданий и о чём-то оживлённо беседовали. При виде Даниэля их разговор резко оборвался.

Он узнал их. Смутно. Кажется, они учились вместе на начальных курсах. Он никогда не общался с ними — они казались ему скучными, поверхностными, вечно галдящими и обсуждающими какие-то глупости вместо того, чтобы учиться. Он сторонился их и всех остальных сверстников, предпочитая компанию книг и наставника. Ему было лень налаживать связи. Ему было лень общаться. Ему было лень даже запоминать их имена.

Но сейчас, глядя на них он видел то, чего не замечал раньше. Или не хотел замечать.

Страх. Презрение. Недовольство. Они смотрели на него — на того, кого за глаза называли «Ересью», — и в их взглядах читалось всё это одновременно. Не просто неприязнь или отчуждение. А что-то более глубокое. Что-то, что они, видимо, испытывали к нему всегда.

«Неужели они с самого начала так на меня смотрели?»

Даниэль не остановился. Не заговорил с ними. Он просто прошёл мимо, глядя прямо перед собой, и его лицо, скрытое за стёклами очков, было всё тем же — ленивым, скучающим, отстранённым. Но внутри него что-то сжалось. Что-то, чего он не мог назвать и не хотел признавать.

Он вернулся в башню — в ту же комнату, из которой вышел несколько часов назад, полный надежд на то, что собрание пройдёт хорошо, что его провал будет признан, но прощён, что жизнь вернётся в свою привычную колею — учёба, тренировки, задания. Теперь эти надежды казались ему наивными, детскими и глупыми.

Он сел на стул и уставился в одну точку на стене. В его голове крутились обрывки фраз, услышанных на заседании. «Убить его двадцать четыре года назад». «Обоюдоострый меч». «Ересь». И одновременно с этим — слова старика. «Невозможно получить силу чёрного льда от рождения». «Это не та магия, которая передаётся по наследству».

Всё запуталось. Всё, абсолютно всё.

Он должен был что-то делать. Должен был как-то реагировать. Должен был… Но вместо этого он просто сидел и смотрел в стену. Ему было лень. Ему было настолько лень, что всё его существо, казалось, погрузилось в какое-то вязкое, апатичное оцепенение. Будь что будет. Пусть приходят. Пусть убивают. Ему всё равно. Он устал. Устал от лжи. Устал от интриг. Устал от самого себя.

Так он просидел почти до самого вечера.
...

Солнце уже начало клониться к закату, окрашивая небо над Заратрасом в глубокие, насыщенные тона — от золотистого до пурпурного, — когда в дверь его комнаты постучали.

— Войдите, — произнёс Даниэль, не поворачивая головы.

Дверь отворилась, и на пороге появился Рэйн Рувольд.

Наставник был именно таким, каким его помнил Даниэль, — высоким, подтянутым, несмотря на возраст, с длинными, совершенно седыми волосами, собранными в аккуратный пучок на затылке. Его лицо, узкое и тонкое, с острыми, аристократическими чертами, было бледным, а под глазами, обычно ясными и проницательными, сейчас залегли тени — следы бессонной ночи или, возможно, долгого, изматывающего спора на совете. Одет он был в тёмную, строгую мантию без украшений, которую носил всегда, предпочитая простоту и функциональность показной роскоши. В руке он держал небольшой свёрток, но Даниэль не обратил на него внимания.

— Даниэль, — произнёс Рэйн, его голос прозвучал с той самой смесью строгости и тепла, которую Даниэль привык слышать с детства. — Я рад, что ты вернулся.

— Здравствуйте, наставник, — ответил Даниэль, не вставая со стула. Его голос был всё тем же — ленивым, скучающим, лишённым каких-либо эмоций. Он даже не повернул головы.

Рэйн вошёл в комнату и аккуратно, стараясь не задеть стопки книг, присел на край стола. Несколько секунд он молчал, разглядывая своего ученика с тем выражением, которое Даниэль видел тысячи раз, но значения которого никогда не мог до конца понять.

— Почему ты не пришёл на собрание? — спросил он наконец.

Даниэль медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на наставника поверх стёкол очков.

— Меня не пустили, — сказал он ровно. — По вашему приказу.

Рэйн нахмурился. Его брови, такие же седые, как и волосы, сошлись на переносице, и на его лице промелькнуло выражение, которое Даниэль видел крайне редко: искреннее, неподдельное недоумение. А затем — тень гнева. Не на Даниэля. На кого-то другого.

— Я никогда не отдавал такого приказа, — произнёс он тихо.

Даниэль ничего не ответил. Он просто продолжал смотреть на наставника, и в его взгляде не было ни обвинения, ни гнева, ни обиды. Только усталость.

Рэйн глубоко вздохнул и, потерев переносицу пальцами задал вопрос:

— Тогда почему ты не дождался меня после совещания? Ты должен был знать, что я приду к тебе. Что нам есть о чем поговорить. Почему ты ушёл?

— После того как получил запрет на вход, — медленно, с расстановкой произнёс Даниэль, — я развернулся и ушёл из крепости.

Рэйн долго смотрел на него. Затем его лицо, до этого бывшее напряжённым, немного смягчилось, и он снова вздохнул — на этот раз тяжелее, с оттенком разочарования.

— Ты лжёшь, Даниэль, — сказал он тихо. — Я прекрасно могу отличить, когда ты врёшь. За столько лет я изучил тебя лучше, чем ты сам.

В комнате повисла тишина — долгая, напряжённая, как натянутая струна. Даниэль и Рэйн смотрели друг на друга, и между ними, в этой тишине, происходил безмолвный разговор, понятный только им двоим. Наконец, Даниэль лениво, почти демонстративно откинулся на спинку стула и закинул ногу на ногу.

— Тогда вы прекрасно понимаете, наставник, — произнёс он, и в его голосе прорезалась почти незаметная сталь, — какие вопросы я хочу вам задать.

Рэйн выдержал его взгляд. Он не отвёл глаз, не смутился, не попытался уйти от ответа. Вместо этого он медленно кивнул и, сложив руки на груди, заговорил — тихо и ровно:

— Хорошо. Ты прав. Ты имеешь право знать. Я расскажу тебе всё, что скрывал от тебя все эти годы. Но прежде чем я начну, я хочу, чтобы ты понял одну вещь.

Он сделал паузу и посмотрел Даниэлю прямо в глаза.

— Я не враг тебе, Даниэль. Я никогда не был тебе врагом. Всё, что я делал, я делал ради тебя. Ради твоей безопасности. Ради твоего будущего. Позволь мне рассказать тебе всё. И тогда ты сам решишь, верить мне или нет.

Даниэль молчал. Он смотрел на своего наставника — на человека, который вырастил его, обучил, воспитал, — и пытался понять, что он чувствует. Гнев? Обиду? Предательство? Ни одно из этих слов не подходило. Он просто чувствовал усталость, глубокую и всепоглощающую, которая начала копиться в нём с того самого момента, как он ступил на землю Ривергарда.

— Говорите, — сказал он, и в его голосе не было ни угрозы, ни мольбы.

Рэйн вздохнул и начал свой рассказ.

— Косы Смерти, — произнёс он, и его голос зазвучал глухо, как будто из далёкого прошлого, — были созданы Гиперионом около ста пятидесяти лет назад. Это было оружие. Самое страшное оружие, которое когда-либо знал этот мир. Они брали детей — сирот, беспризорников, тех, кого никто не будет искать, — и вживляли им в тела сердечные кристаллы мёртвых драконов. Первородные кристаллы. Те, что содержали в себе не просто энергию, а волю и магию дракона. Всего их было создано десять.

Он сделал паузу, давая Даниэлю время переварить услышанное.

— Сто лет назад, — продолжил он, — после долгой и кровопролитной войны, Заратрас и Гиперион заключили договор. Условия были простыми: Гиперион уничтожает Кос Смерти — всех до единого, — а Первая Коса, Сара Рокбэлл, сильнейшая из них, принимает яд. В обмен на это Заратрас обязывался не вмешиваться в дела Гипериона и не мстить за убитых магов. Это был мир. Хрупкий и несовершенный, но всё же мир.

Он снова вздохнул и, бросив короткий взгляд на Даниэля, продолжил:

— Твой отец… Джеймс Драгонхуд… был Пятой Косой Смерти. Когда началось уничтожение Кос, он, как и все они сопротивлялся. Но перед тем как их начали истреблять, он сделал то, что считалось невозможным. Будучи носителем драконьего кристалла, он зачал ребёнка. Биологического ребёнка. С женщиной, которая не была магом. Это был нонсенс. Этого не должно было случиться. Но это случилось. Родился ребенок с драконьей искрой. Ты — этот ребёнок, Даниэль.

Даниэль не пошевелился. Его лицо оставалось непроницаемым, но внутри него что-то происходило — что-то, чего он сам не мог понять. Его отец. Джеймс Драгонхуд. Пятая Коса Смерти.

— Твоя мать была убита, — тихо сказал Рэйн, и его голос дрогнул — впервые за весь рассказ. — А Джеймсу был предложен договор: добровольно сдаться и умереть в обмен на жизнь его сына. Он согласился. Он пришёл к нам — в Заратрас — и сдался. Он знал, что его ждёт. Знал, что его казнят. Но он просил только об одном: чтобы тебя не трогали. Чтобы тебе дали шанс. И мы… — он запнулся, подбирая слова, — …мы дали.

Он поднял глаза на Даниэля, и в его взгляде была странная смесь вины и гордости, которую Даниэль никогда раньше не видел.

— Я стал твоим наставником, Даниэль. Ты был младенцем. Я вырастил тебя. Обучил. Воспитал. Я дал тебе всё, что у меня было. И я не жалею об этом. Ни на секунду.

Даниэль долго молчал. Его взгляд, устремлённый на Рэйна, был всё таким же ленивым и отстранённым, но где-то в глубине его глаз, за стёклами очков, происходила сложная, мучительная работа. Наконец, он заговорил — медленно, разделяя слова:

— Вы лгали мне. Всю жизнь. Говорили, что я сирота. Что мои родители неизвестны. Что это неважно.

— Да, — просто ответил Рэйн. — Я лгал. Потому что правда могла тебя уничтожить. Потому что в этом мире, Даниэль, знание — это оружие. И иногда, чтобы защитить человека, нужно скрыть от него правду. Я знаю, что это звучит жестоко. Ты имеешь полное право меня ненавидеть. Но я сделал это ради тебя.

Рэйн поднялся со стола и, подойдя к Даниэлю, опустился перед ним на корточки, так что их лица оказались на одном уровне. Он заглянул ему в глаза, и в его взгляде, всегда таком строгом и требовательном, сейчас читалось что-то, что Даниэль никогда раньше не видел.

— Я не в восторге от этого чудовищного происшествия, — сказал он тихо. — Я не горжусь тем, что мы сделали с твоим отцом. Но сейчас, Даниэль, сейчас нельзя терять голову. Совет напуган. Они видят в тебе угрозу — угрозу, которая может уничтожить всё, что мы строили веками. Я пытался их переубедить, но… — он покачал головой, — …они упрямы. Они боятся. Но у меня есть план, как всё уладить. И ты должен делать всё, как я скажу.

Даниэль открыл рот, чтобы ответить, но не успел.

Дверь в его комнату распахнулась с грохотом, ударившись о стену. На пороге, залитом багровым светом заката, лившимся из окна, стояла фигура. Это был один из старейшин — тот самый, с хриплым голосом, который на совете говорил о «ручной обезьянке» и о том, что Даниэля «надо было убить двадцать четыре года назад». Его лицо, изрезанное глубокими морщинами и освещённое зловещим, алым светом, выражало холодное, брезгливое презрение. За его спиной, в коридоре, выстроился отряд боевых магов — не меньше десятка. Все они были в тёмных, форменных плащах, и их лица были скрыты масками. В руках они держали оружие, подготовленное для боя.

Рэйн резко выпрямился и развернулся к двери. Его лицо, только что бывшее спокойным и сосредоточенным, в одно мгновение исказилось гневом.

— Что это значит?! — воскликнул он, и его голос, прогремевший в маленькой комнате, был полон ярости и возмущения. — Что всё это значит?! Как вы смеете врываться в мою башню без предупреждения?!

Старейшина вошёл в комнату — медленно, величественно, наслаждаясь моментом своего триумфа. Его губы, тонкие и бескровные, растянулись в усмешке — холодной, жестокой, лишённой даже намёка на человеческое тепло.

— Я давно подозревал, Рэйн, — произнёс он, и его голос, скрипучий и неприятный, звучал почти ласково, — что у тебя кишка тонка. Что ты привязался к этому выродку. Что ты не сможешь выполнить свой долг перед Заратрасом. И мои подозрения, как видишь, подтвердились.

Он перевёл взгляд на Даниэля, и в этом взгляде было столько отвращения, столько ненависти, что Даниэль физически ощутил его, как пощёчину.

— Совет принял решение о ликвидации Даниэля Драгонхуда, — произнёс старейшина. — А также обвиняет Рэйна Рувольда в раскрытии секретной информации Заратраса преступнику, приговорённому к казни.

Рэйн открыл рот, чтобы возразить, но не успел. В следующее мгновение один из боевых магов выбросил вперёд руку, и из его ладони, с оглушительным треском разрывая воздух, вырвалась молния. Ослепительно-белая, извивающаяся, как живое существо, она ударила Рэйна прямо в грудь и прошила его тело насквозь, выйдя из спины и опалив стены комнаты. Запах палёной плоти заполнил помещение, смешиваясь с запахом старых книг и пыли.

Рэйн не закричал. Его глаза, устремлённые на Даниэля, на мгновение расширились, а затем потухли, как задутые свечи. Его тело рухнуло на пол с глухим, тошнотворным стуком — стуком мёртвого веса, падающего на каменные плиты. Его волосы, длинные и седые, рассыпались по полу, и в них, отражаясь, плясали отблески закатного солнца.

Даниэль не пошевелился. Он сидел на своём стуле всё в той же позе — откинувшись на спинку, закинув ногу на ногу, — и смотрел на тело наставника. На человека, который был ему отцом, другом, учителем — всем, что у него было. На человека, который только что признался ему во лжи и просил о доверии.

Старейшина, удовлетворившись увиденным, перевёл взгляд на Даниэля. Его улыбка стала шире, обнажив жёлтые, прокуренные зубы.

— Ты никогда не должен был жить, — произнёс он с удовлетворением палача, занёсшего топор над шеей жертвы. — Твоё существование — это ошибка, которую мы терпели слишком долго. Но теперь, наконец, она будет исправлена.

Он кивнул боевым магам, и те начали входить в комнату, окружая Даниэля со всех сторон.

Даниэль лениво вздохнул.

Это был привычный вздох, обречённый, наполненный раздражением и усталостью. Он поправил очки, которые снова сползли на кончик носа, и очень медленно поднялся со стула. Его лицо, было всё тем же — ленивым, скучающим, отстранённым. Но в его глазах, за стёклами очков, происходило что-то, чего никто из присутствующих не заметил, пока не стало слишком поздно.

Он приоткрыл рот, и из него, словно дыхание самой зимы, вырвалось облачко ледяного пара — тонкое, белое, искрящееся в лучах закатного солнца. Температура в комнате упала на несколько градусов, и боевые маги, которые начали было приближаться, невольно замедлили шаг.

Даниэль поднял глаза на старейшину и, глядя ему прямо в глаза произнёс, всё с той же ленивой, усталой интонацией, но с чем-то новым, чего в ней никогда раньше не было:

— Я думал, постоянно врут только макаки из вольных городов. Но, оказывается, все вокруг сраные лжецы.

В следующее мгновение комнату разорвал чёрный лёд.

Он вырвался из тела Даниэля, отовсюду сразу, — словно скрываемая годами сила наконец-то вырвалась на свободу. Острые, как бритва, глыбы и кромки чёрного, полупрозрачного льда, устремились во все стороны одновременно — в стены, в потолок, в пол, в людей, которые не успели даже вскрикнуть. Этот лёд, матовый, глубокий, почти бархатный в своей черноте, испускал такой чудовищный, пронизывающий холод, что воздух в комнате превратился в ледяное крошево, а стены покрылись инеем в ту же секунду, когда лёд коснулся их.

Боевые маги, которые только что окружали Даниэля, готовясь схватить или убить его, оказались нанизаны на эти ледяные копья, пригвождены к стенам, пронзены насквозь, прежде чем успели издать хотя бы звук. Их тела, всё ещё сжимавшие оружие, задёргались в агонии, а затем замерли, скованные льдом изнутри и снаружи. Старейшина попытался было применить магию, вскинул руку, но острые, как иглы, грани чёрного льда пронзили его ладонь, предплечье, плечо, грудь, и он замер с открытым ртом, в котором уже начала образовываться ледяная корка. Его глаза, всё ещё живые, всё ещё осознававшие происходящее, были устремлены на Даниэля с выражением абсолютного, всепоглощающего ужаса — ужаса человека, который только что понял, что он сам разбудил спящего дракона.

Вся комната превратилась в ледяной склеп. Книги, свитки, мебель, стены — всё было покрыто толстым слоем чёрного, матового льда, из которого, как фрагменты кошмарной скульптуры, выступали мёртвые тела. И в центре этого склепа стоял Даниэль — один, невредимый, тяжело дышащий, с лицом, всё ещё сохранявшим выражение ленивой, усталой досады, но с глазами, в которых впервые за долгое время горела живая, настоящая ярость.

Он оглядел дело своих рук — этот ледяной ад, который он сотворил за одно мгновение, — и снова вздохнул. Но на этот раз в его вздохе было что-то иное. Странное, почти неуловимое облегчение.