Этерион II

Клеть опускалась вниз. Она была настолько старой, что, казалось, она помнила те времена, когда «Глубины Этериуса» ещё не были Глубинами, а просто шахтой — одной из многих, рассекавших недра вокруг Гипериона. Механизмы, приводившие её в движение, — огромные, проржавевшие шестерни, туго намотанные на валы тросы, противовесы, собранные из грубо отёсанного камня, — скрежетали и стонали при каждом рывке, наполняя узкую, вертикальную шахту звуками, походившими на предсмертные хрипы какого-то металлического зверя. Кабина была не более чем грубо сколоченной платформой с решётчатыми бортами, и сквозь щели в дощатом полу, были видны уходящие в бездну стены шахты — исчерченные прожилками породы, тускло поблёскивающие в свете единственной эфирной лампы, закреплённой на столбе в центре платформы.

Виктор Рокбэлл стоял у самого края, положив обе руки на холодный, вибрировавший под его пальцами металл ограждения, и смотрел вниз. Он провёл в этих шахтах достаточно времени, чтобы перестать замечать и холод, и сырость, и вездесущую угольную пыль, въевшуюся в каждую складку одежды. Его глубоко посаженные глаза, устремлённые в темноту, не мигали, и в их холодной, неподвижной глубине отражались лишь редкие всполохи кристаллов, встречавшихся в стенах шахты, — крошечные, голубые искры, которые на мгновение вспыхивали и гасли, когда свет лампы падал на них под определённым углом.

Граут стоял чуть позади, переминаясь с ноги на ногу и явно чувствуя себя не в своей тарелке. Поэтому он молчал, стараясь дышать как можно тише, и лишь изредка бросал быстрые, нервные взгляды на своего господина.

Лифт дёрнулся особенно сильно, проходя через какой-то узел старой, изношенной механики, и платформа заскрежетала так, что Граут невольно схватился за поручень. Виктор даже не пошевелился.

— Докладывай, — произнёс он, не оборачиваясь. Его голос, низкий и ровный, прозвучал негромко, но в гулкой тишине шахты он разнёсся далеко, отражённый от каменных стен и многократно усиленный эхом. — Что удалось сделать?

Помощник откашлялся, прочищая горло от угольной пыли, и заговорил, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно, но не слишком громко — он знал, что Рокбэлл не любил суеты.

— Мой господин, проход наконец полностью открыт. Потребовалось больше времени, чем мы рассчитывали, — кристаллическая мембрана оказалась толще, чем предполагали наши инженеры, и её пришлось разрушать послойно, используя комбинацию механического давления и направленных эфирных разрядов. Мы потеряли троих — двое попали под обвал, когда мембрана начала трескаться, третий… — он запнулся, подбирая слово, — …третий коснулся её до того, как она была полностью деактивирована. Мы не знаем точно, что произошло, но его тело… оно просто рассыпалось. Как будто сама жизнь была вытянута из него в одно мгновение.

Виктор не проявил никаких эмоций. Его лицо, обращённое к темноте, оставалось неподвижным.

— Потери приемлемы, — сказал он после короткой паузы. — Продолжай.

Помощник сглотнул и продолжил:

— Сейчас проход расчищен. Наши люди уже убрали основные завалы и сейчас растаскивают остатки породы. Внутрь, как вы и приказывали, никто не заходил. Мы ждали вас.

Он помолчал, затем, набравшись храбрости, задал вопрос, который вертелся у него на языке с того момента, как они начали этот спуск:

— Мой господин… прошу прощения за дерзость, но… я работаю на вас не первый день. Я видел, сколько сил, сколько ресурсов, сколько человеческих жизней было брошено на то, чтобы открыть этот проход. И я не могу не спросить… — он осёкся, увидев, как пальцы Виктора, лежавшие на поручне, чуть заметно сжались. Но отступать было поздно. — …что же такое скрывается за этим проходом? Что мы искали всё это время?

Виктор очень медленно повернул голову. Его взгляд, холодный и тяжёлый, остановился на помощнике, и тот невольно отступил на полшага.

— Ты хочешь знать, что мы искали, — произнёс Виктор, и в его голосе, всё ещё ровном, прорезалась металлическая вибрация. — Ты хочешь знать, ради чего было поднято восстание. Ради чего погибли люди. Ради чего мы пробивались сквозь эту проклятую породу, как черви, грызущие землю.

Он отвернулся обратно к темноте и замолчал на несколько секунд. Лифт продолжал опускаться, и воздух становился всё холоднее, пропитываясь запахом сырого камня, металла и машинного масла, который источали эфирные механизмы, во множестве встречавшиеся в этой части шахты.

— Если это то самое место, — заговорил он снова, и его голос стал чуть тише, чуть интимнее, как будто он обращался не к помощнику, а к самому себе, — если старые карты не врут, и если хроники, которые я изучал годами, содержат хоть крупицу правды… то внутри находится то, что тысячекратно приблизит нас к намеченной цели. То, что сделает всё, что мы уже совершили, лишь прелюдией. То, что превратит наш огонь из тлеющего угля в пожар, способный охватить весь континент.

Помощник слушал, затаив дыхание. Он редко слышал, чтобы Виктор говорил так — с такой смесью холодного расчёта и почти религиозного пыла. Это пугало его. И одновременно завораживало.

— Вы имеете в виду окончательный переворот власти в Гиперионе? — спросил он осторожно. — Передачу власти в руки народа? Свержение аристократии и установление нового порядка?

Виктор повернулся к нему, и на его губах заиграла улыбка — тонкая, холодная, лишённая даже намёка на тепло. Это была улыбка человека, который смотрит на наивного ребёнка, пытающегося рассуждать о вещах, недоступных его пониманию.

— Народ, — произнёс он, растягивая это слово, словно пробуя его на вкус. — Ты говоришь о народе так, будто это некая единая, разумная сущность. Будто это организм, способный к самостоятельному мышлению и принятию решений. Но ты ошибаешься. Народ — это не организм. Народ — это стадо. А стадо без пастуха — это лишь неуправляемый скот сбившийся в кучу. Оно разбредётся, растеряется, пожрёт само себя при первой же опасности. Оно не способно построить новый мир. Оно способно лишь разрушить старый, а потом — застыть в растерянности, не зная, что делать дальше, и в итоге пойти за первым, кто предложит ему простые ответы на сложные вопросы.

Он сделал паузу, и его улыбка стала ещё холоднее.

— Кто-то должен направлять их в лучшее будущее. Кто-то, у кого хватит воли, разума и силы, чтобы не просто сломать старые устои, но и построить на их месте новые. Кто-то, кто не побоится сделать то, что необходимо. Кто-то, кто понимает: чтобы будущее наступило, прошлое должно сгореть. Дотла. Без остатка. Чтобы ни один росток старого мира не пробился сквозь пепел.

Граут слушал, и в его голове крутились обрывки мыслей, которые он не решался высказать вслух. Он понимал, что Виктор говорит о чём-то гораздо более масштабном, чем просто смена власти в Гиперионе. О чём-то, что выходило за рамки обычной политической борьбы. Но он не понимал, что именно. И, как всегда, не решался переспрашивать.

— Я… — начал он, но осёкся. — Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, мой господин. Но я верю, что вы знаете, что делаете.

Виктор ничего не ответил. Он снова отвернулся к темноте, и его лицо, скрытое от света лампы, стало непроницаемым. Клеть продолжала опускаться, и скрежет механизмов, казалось, становился всё громче, всё натужнее — как будто сама шахта сопротивлялась их проникновению в её самые глубокие, самые тёмные недра.

Прошло ещё несколько минут, прежде чем платформа наконец дёрнулась в последний раз и замерла, достигнув нижнего уровня. Перед ними открылся узкий, грубо вырубленный в породе коридор, освещённый редкими эфирными лампами, развешанными на стенах. Воздух здесь был тяжёлым, спёртым, пропитанным запахом каменной пыли, пота и озона, который источали кристаллы — аромата, который Виктор научился распознавать ещё много лет назад и который теперь вызывал у него смешанное чувство предвкушения и глухой, застарелой боли.

Он вышел из лифта первым, не оглядываясь на помощника, и быстрым, уверенным шагом направился по коридору. Его сапоги гулко стучали по каменному полу, и этот звук, многократно отражённый от стен, разносился далеко вперёд, возвещая о его приближении. Граут, поспешая следом, едва поспевал за ним.

Коридор петлял, сворачивал, разветвлялся, но Виктор, казалось, знал дорогу наизусть — он ни разу не остановился, не заколебался, не бросил вопросительного взгляда на провожатых. Он долгие годы изучал карты этого места и теперь наконец мог пройти по ним своими ногами.

Наконец, после долгого пути через лабиринт туннелей, они вышли в широкий, сводчатый грот, который когда-то, судя по всему, был естественной пещерой, а затем был расширен и укреплён людьми. Здесь, у дальней стены грота, кипела работа. Десятки людей — шахтёры, инженеры, рабочие, — все в одинаковых тёмных робах и с лицами, закрытыми от пыли тряпичными повязками, суетились вокруг огромного пролома в скальной породе. Пролом этот зиял чёрной, рваной пастью, и его края, всё ещё покрытые осколками того, что когда-то было кристаллической мембраной, тускло мерцали в свете многочисленных ламп. Вокруг были разбросаны куски породы, обломки эфирных кристаллов, которые осыпались при пробивании прохода, — некоторые из них были размером с человеческую голову, другие — мелкие, как битое стекло, и все они светились мягким, голубоватым светом, который, казалось, исходил из самых недр земли.

При появлении Виктора работа на мгновение замерла. Рабочие, заметив его, почтительно склонили головы и расступились, освобождая проход. Никто не проронил ни слова. Они знали: когда Рокбэлл спускается в шахты лично, это означает, что происходит нечто чрезвычайное.

Виктор подошёл к самому пролому и остановился, вглядываясь в темноту, царившую внутри. Его ноздри раздувались, втягивая воздух, который струился из трещины, — холодный, сухой, пахнувший чем-то древним, и в то же время чем-то, что вызывало в его памяти образы, которые он долгие годы пытался похоронить.

— Кто-нибудь входил внутрь? — спросил он, не оборачиваясь.

Помощник, стоявший чуть позади, быстро ответил:

— Нет, мой господин. Как я уже говорил, все ждали ваших дальнейших распоряжений. По вашему приказу — никто не смел переступить порог.

— Хорошо, — произнёс Виктор. Его голос прозвучал ровно, почти безэмоционально, но те, кто знал его достаточно хорошо, могли бы заметить, как его пальцы, сжатые в кулаки, чуть заметно дрожали. — Очень хорошо. Теперь слушайте все. Я войду внутрь один. Никто — я повторяю, никто — не должен следовать за мной. Что бы вы ни услышали. Что бы ни произошло. Вы останетесь здесь и будете ждать моего возвращения. Это понятно?

Рабочие ответили нестройным, но почтительным гулом. Граут, которому явно хотелось задать вопрос, но который знал, что сейчас не время, молча кивнул.

Виктор, не говоря больше ни слова, шагнул в пролом и растворился в темноте.

Первое, что он почувствовал, переступив порог, — это холод. Он казалось, исходил от самой сути этого места, от его многолетней тишины, которая не нарушалась ничем со времён, когда мир был ещё молод. Этот холод проникал под одежду, под кожу, пробирался в самые кости, и Виктор, несмотря на свою выдержку, невольно поёжился.

Он шёл по узкому, извилистому проходу, который, судя по всему, был не естественного происхождения, а прорублен в скальной породе чьими-то руками — или не руками, — и с каждым шагом тьма вокруг него становилась всё менее кромешной. Сначала он подумал, что его глаза просто привыкают к мраку. Но затем он понял, что источник света находится внутри — впереди, за поворотом, куда вёл проход. Это был мягкий, голубоватый свет, который не резал глаза, а, напротив, обволакивал пространство, делая его почти уютным и мирным. И этот свет, чем дальше он шёл, становился всё ярче.

Наконец, проход расширился, и Виктор вышел в огромную полость.

На мгновение он замер на пороге, не в силах сделать ни шагу. То, что открылось его глазам, превосходило всё, что он когда-либо видел. Всё, что он мог себе представить.

Это была пещера — но слово «пещера» было слишком мелким, слишком ничтожным, чтобы описать то, что он видел. Это был целый мир, скрытый в недрах земли. Огромный, величественный зал, чьи своды терялись где-то высоко, в темноте, куда не достигал свет. Его стены, исчерченные миллионами прожилок породы, сияли, переливались, дышали голубым светом — светом, который исходил от кристаллов. Они были повсюду. Маленькие, размером с ноготь, усеивали стены, как звёзды усеивают ночное небо, образуя целые созвездия и галактики. Те, что побольше — размером с кулак, с голову, — выступали из стен, как наросты, как драгоценные камни в оправе из тёмного, грубого камня. А некоторые… были огромны. Огромны настолько, что в их глубине, в их полупрозрачной, мерцающей сердцевине, можно было различить очертания.

Очертания, от которых у Виктора оживали воспоминания.

Вот там, в дальней стене, вмурованный в породу, покоился череп. Огромный, вытянутый, с рогами, которые расходились в стороны, как ветви древнего, мёртвого дерева. Его кости, всё ещё сохранявшие форму, были наполовину кристаллизованы — голубой эфир пронизывал их, заменяя кальций и фосфор, превращая мёртвую плоть в вечный, немеркнущий памятник. Ближе к своду, из стены выступала лапа — или то, что когда-то было лапой. Огромные, изогнутые когти, каждый размером с человеческую руку, всё ещё блестели в свете кристаллов, и их контуры были размыты, смягчены наслоениями эфира, который продолжал свою медленную, неостановимую работу, превращая плоть в минерал, жизнь — в камень. У самого пола, из породы выступали рёбра — гигантские, изогнутые дуги, образующие подобие арки, под которой мог бы пройти взрослый человек, даже не пригнувшись. Они тоже кристаллизовались, и их внутренняя структура, видимая сквозь полупрозрачный голубой минерал, напоминала соты или кораллы — сложную, невообразимо прекрасную сеть, созданную природой за тысячелетия.

Драконы. Это были драконы. Существа, чьи кости легли в основу империи Гиперион, чьи кристаллы питали её машины и оружие, чья магия стала проклятием и благословением человечества. Они лежали здесь, в этой гигантской братской могиле, погребённые под миллионами тонн породы, забытые всеми, кроме одного человека, который стоял сейчас посреди этого зала и смотрел на них с выражением, в котором смешались благоговение, скорбь и холодная, непоколебимая решимость.

В центре пещеры, там, где свод был особенно высок и откуда сверху, из невидимой трещины в скале, падал источник подземной воды, образовалось небольшое озеро. Вода в нём была кристально чистой, но в свете голубых кристаллов она казалась жидким светом — она переливалась, мерцала, плясала бликами на стенах, и её журчание, тихое и умиротворяющее, казалось единственным звуком в этом царстве вечного покоя. Вода, собираясь в озере, утекала куда-то дальше — в узкую, тёмную расщелину в скальной породе.

У самого края озера, прислонившись спиной к большому, покрытому мхом и лишайником валуну, лежал скелет.

Виктор остановился в нескольких шагах от него и долго, очень долго стоял неподвижно, не в силах отвести взгляд. Это был скелет девушки. Точнее, женщины — судя по размерам и строению костей, она была невысокой и хрупкой, но её поза, в которой она застыла навеки, была позой не жертвы, а воина. Она полулежала, откинувшись на камень, и её правая рука всё ещё сжимала то, что когда-то, вероятно, было оружием, а ныне превратилось в груду ржавого металла и истлевшего дерева. На её костях ещё оставались фрагменты лёгкой брони — тонкие, изящные пластины, которые, судя по всему, когда-то были частью нагрудника, — и обрывки ткани, которые от прикосновения воздуха начали рассыпаться в пыль. Её череп, слегка наклонённый набок, смотрел пустыми глазницами куда-то в сторону озера.

Но не это привлекло внимание Виктора. Его взгляд сразу же упал на две вещи.

На правом безымянном пальце скелета, всё ещё державшемся на суставе, который каким-то чудом не рассыпался за десятилетия, было кольцо. Простое. Без драгоценных камней. Без вычурной резьбы. Просто полоска серебра, потемневшая от времени, но всё ещё сохранившая свою форму. Кольцо, которое он сам, своими руками, надел на этот палец много лет назад. Кольцо, которое он узнал бы из тысячи.

И вторая вещь. В груди скелета, прямо за солнечным сплетением, там, где у живого человека находилось сердце, испускал свет кристалл. Он был небольшим — размером с кулак, не больше, — но свет, который он излучал, был совершенно не похож на свет других кристаллов в этой пещере. Он был не голубым. Он был красно-фиолетовым — глубоким, пульсирующим, живым, — и этот свет, казалось, исходил не из самого кристалла, а из его сердцевины, где что-то неуловимо двигалось, переливалось, дышало, словно в нём была заключена сама суть жизни.

Сердечный кристалл. Первородный кристалл. Сердце Короля Драконов.

Виктор очень медленно подошёл к скелету и опустился перед ним на колени. Его лицо, обычно такое непроницаемое, сейчас было открытым — на нём читалась боль, глубокая, застарелая боль, которую он носил в себе десятилетиями и которую никогда не показывал никому. Он стянул с правой руки перчатку — старую, потёртую, из грубой кожи, — и его пальцы, покрытые шрамами и мозолями, осторожно, почти благоговейно коснулись черепа.

Он провёл ладонью по скуле — там, где когда-то была щека. Его прикосновение было невесомым, как дуновение ветра. Как будто он боялся, что кости рассыплются от малейшего давления. Как будто он прикасался не к мёртвому скелету, а к живому, спящему человеку, которого он боялся разбудить.

— Ну вот мы и увиделись, любимая, — прошептал он, и его голос, всегда такой ровный и холодный, дрогнул.

Он поднял левую руку — ту, на которой не было перчатки, — и посмотрел на своё собственное кольцо. Простое серебряное кольцо на безымянном пальце, точная копия того, что было на руке скелета. Он носил его все эти годы. Никогда не снимал. Даже когда оно мешало ему в бою. Даже когда оно напоминало ему о том, что он потерял. Даже когда боль становилась невыносимой.

Он протянул руку и бережно, осторожно взял костяную ладонь скелета в свою. Кости были холодными, но его собственное кольцо, коснувшись её кольца, словно бы передало крупицу тепла.

— Я ведь говорил тебе, — произнёс Виктор, и его голос, всё ещё тихий, обрёл горькую интонацию, которую он никогда не позволял себе при других. — Я говорил тебе, Сара. Этот мир не изменить.

Он замолчал, глядя на пустые глазницы черепа, и в его собственных глазах, холодных и серых, отражался пульсирующий свет кристалла.

— Ты не слушала меня. Ты всегда была упрямой. Всегда верила в людей. Всегда считала, что если дать им шанс, если показать им правду, если пожертвовать собой ради них… они изменятся. Они станут лучше. Они поймут.

Он горько усмехнулся и покачал головой.

— Ты пожертвовала нами. Помнишь? Ты предала Кос Смерти. А ты сама… ты отдала свою жизнь. Здесь. В этой пещере. Одна. В темноте. И ради чего?

Он сжал её костяную ладонь чуть сильнее — но всё ещё бережно и нежно.

— Мир всё тот же, Сара. Посмотри на него. Интриги. Ложь. Убийства. Грязь. Всё то, с чем мы боролись, — оно никуда не делось. Оно стало только хуже. Они построили заводы, работающие на останках драконов. Они превратили наше наследие в топливо для своих машин. Они создали империю, которая стоит на лжи и крови. Маги всё так же главенствуют над не магами. Бедные всё так же умирают в шахтах, чтобы богатые могли сиять в своих дворцах. Всё, ради чего ты жила, всё, ради чего ты умерла, — всё это было напрасно.

Он сделал паузу, и его голос, когда он заговорил снова, стал твёрже — в нём прорезалась сталь, которую его люди привыкли слышать и бояться.

— Помнишь, когда мы с тобой выяснили, как зародилась первая человеческая искра? Мы потратили годы. Перерыли все архивы. Изучили все записи. И нашли ответ. Помнишь?

Он посмотрел на кристалл, пульсировавший в груди скелета, и продолжил:

— Эфир вездесущ. Он был всегда и будет всегда. Он пронизывает всё сущее. Но долгое время он был инертным. Спящим. И только драконы — первородные маги — умели управлять им. А потом люди — наши предки — убили первого дракона. И в момент его смерти эфир, который был заключён в нём, разделился на десятки, на сотни частей. Он не мог исчезнуть. Он не мог раствориться. И он нашёл себе новое пристанище. В людях. В тех, кто был рядом. В тех, кто убил его.

Он с горечью выдохнув покачал головой.

— Люди слишком несовершенны, чтобы иметь власть над такой силой. Я говорил тебе это тогда. Я говорил тебе это снова и снова. Но ты не слушала. Ты верила в людей до последнего. До самого конца. Ты верила, что они смогут справиться с этой силой. Что они смогут использовать её во благо. Что они смогут измениться.

Он отпустил её ладонь и медленно поднялся с колен. Его лицо, всё ещё хранившее следы боли, теперь обрело выражение холодной, непоколебимой решимости.

— Ты ошиблась, любимая. И теперь я должен исправить твою ошибку.

Он обвёл взглядом пещеру, эти огромные кристаллизованные кости, эти черепа, рёбра, которые выступали из стен, как памятники давно забытой эпохи.

— Единственный способ привести мир к балансу, которого ты так хотела, — запечатать все могильники. До единого. А затем — убить всех магов. Эфир, который сейчас заключён в них, — он почти такой же, как эфир драконов. Когда маг умирает, его сила не исчезает. Она ищет новое пристанище. Должна же она куда-то деться, в конце концов. И если мы убьём их всех, если мы лишим мир магии, — эфир вернётся в землю. В воду. В воздух. Он станет тем, чем был всегда, — неотъемлемой частью мира, доступной всем и не принадлежащей никому. И тогда люди станут равными друг другу. Не будет больше магов, возвышающихся над не магами. Не будет больше империй, построенных на трупах. Не будет больше несчастных Кос Смерти. Не будет больше ничего из того, что отравляло этот мир веками.

Он снова опустил взгляд на скелет.

— Ты не хотела этого. Я знаю. Ты считала, что маги и не маги смогут сосуществовать. Ты верила в этот мир. Но я… я прожил ещё больше ста лет после того, как ты умерла. Я вижу, во что превратился твой мир.

Он протянул руку и осторожно, почти благоговейно коснулся кристалла, пульсировавшего в груди скелета. Его пальцы, коснувшись его поверхности, ощутили тепло. Живое тепло. Словно сердце Короля Драконов всё ещё билось.

— Но я прощаю тебя, — прошептал он. — Я прощаю тебя, потому что ты верила. Потому что ты надеялась. Потому что ты была лучше, чем этот мир. И потому, что я всё ещё люблю тебя. После стольких лет. Всегда.

Он сжал пальцы на кристалле и осторожно, но твёрдо потянул его на себя. Кристалл вышел из груди скелета с тихим, почти неслышным хрустом — как будто он держался за рёбра, не желая расставаться со своей хозяйкой. И в то же мгновение, когда он отделился от костей, скелет начал рассыпаться.

Это произошло не мгновенно. Сначала фаланги пальцев, которые Виктор держал в своей руке, начали крошиться, превращаясь в мелкую, белую пыль, которая стекала сквозь его пальцы, как песок. Затем — кости запястья. Затем — предплечья. Затем — весь скелет, от черепа до ступней, начал терять форму, распадаться, исчезать, и в течение нескольких секунд от женщины, которая когда-то была Сарой Рокбэлл, Первой Косой Смерти, самой могущественной из когда-либо живших, не осталось ничего, кроме горстки пыли, серебряного колечка, которое со звоном упало на каменный пол, и обрывков брони и ткани, которые теперь, лишённые поддержки, осели на землю, как опавшие листья.

Виктор стоял неподвижно, глядя на эту горстку пыли. Затем он медленно наклонился, поднял с пола серебряное кольцо и, бережно завернув его в чистый кусок ткани, убрал в нагрудный карман. Кристалл пульсировал в его ладони — живой, тёплый, переливающийся всеми оттенками красного и фиолетового.

Виктор, держа кристалл в одной руке, другой рукой достал из заплечной сумки, которую он носил с собой, несколько предметов и аккуратно разложил их вокруг себя на плоском камне у озера. Там были инструменты — тонкие, изящные, явно хирургического назначения, хотя и грубоватой, самодельной работы. Свитки — пожелтевшие, потрескавшиеся, покрытые записями и схемами, которые он изучал годами. Колбы с разными жидкостями — одни прозрачные, как вода, другие мутные и маслянистые, третьи светились тем же голубоватым светом, что и кристаллы на стенах. В центре этого импровизированного алтаря, лежал сердечный кристалл Короля Драконов, мерцавший и пульсировавший в такт невидимой, древней силе.

Виктор снял плащ. Затем рубаху. Его торс, открывшийся холодному воздуху пещеры, был покрыт шрамами — старыми, белыми, затянувшимися, и более свежими, розовыми, которые ещё не до конца зажили. Некоторые из них были боевыми ранениями. Некоторые — следами хирургических операций, которые он проводил на себе сам. Но все они были частью его пути, его плана, его подготовки к этому моменту.

Он взял в руки скальпель — старый, но остро заточенный, — и поднёс его к своей груди, туда, где находилось солнечное сплетение. Его рука не дрожала.

— Надеюсь, мы встретимся с тобой в следующей жизни, — прошептал он, глядя на рассыпавшийся прах Сары.

Он сделал первый надрез.

...

Следующий день после праздника выдался тихим и солнечным. Небо, ещё вчера затянутое серой пеленой, сегодня было чистым и высоким, и солнце, поднявшееся над холмами, заливало деревню мягким, золотистым светом. Воздух, пропитанный запахом сухой травы, прелой листвы и дыма из труб, был свежим и прохладным.

В доме, который стал для них убежищем на эти несколько дней, царила та особая, уютная атмосфера, которая возникает между людьми, прошедшими через общие испытания. Это не было похоже на обычное совместное проживание — скорее, на странную, неожиданно возникшую команду, собранную из осколков разных жизней и скреплённую чем-то более прочным, чем кровные узы..

Сандор сидел за грубо сколоченным деревянным столом в главной комнате и методично, не торопясь, точил своё копьё. Это было не столько необходимостью — кристаллическое лезвие почти не тупилось, — сколько ритуалом, привычкой, которая успокаивала его и давала возможность думать. Его движения были размеренными, почти медитативными: провести точильным камнем по лезвию, проверить остроту пальцем, снова провести, снова проверить. Рядом с ним, на столе, стояла кружка с травяным чаем, который Марта заварила час назад, — чай уже остыл, но он не замечал этого.

Фия сидела у окна, на том же самом месте, которое она, казалось, облюбовала с первого дня. Перед ней на подоконнике лежала раскрытая книга — одна из тех, что она нашла в доме старейшины, — но она не читала её уже, наверное, полчаса. Её взгляд, рассеянный и задумчивый, был устремлён куда-то за окно, где по двору носились деревенские дети, играя в какую-то шумную игру. Она смотрела на них и улыбалась — тихо, почти незаметно, улыбкой, которая в последние дни стала появляться на её лице всё чаще. Она была одета в простое крестьянское платье, которое ей выдали местные, и в этом наряде, с распущенными волосами и без тени косметики на лице, она казалась младше, беззащитнее, но в то же время — живее, чем когда-либо.

Марта, как всегда, хлопотала по хозяйству. Она только что закончила подметать пол и теперь, вооружившись тряпкой и ведром воды, протирала пыль с подоконников и немногочисленной мебели. Её движения были всё такими же спокойными и уверенными, а на лице играла меланхоличная полуулыбка, которую никто не мог расшифровать. Время от времени она бросала короткие, оценивающие взгляды на остальных.

Винсент сидел в углу, на своём обычном месте у печи, и что-то сосредоточенно писал. Его перо скрипело по бумаге, и он время от времени останавливался, задумчиво глядя в потолок, а затем снова принимался писать с удвоенной энергией. Судя по тому, что он уже несколько раз украдкой бросал взгляды в сторону Марты, а затем краснел и утыкался в свои записи, его работа была не более чем предлогом, чтобы оставаться в той же комнате, что и она. Марта, казалось, этого не замечала — или делала вид, что не замечает, — но когда Винсент в очередной раз, пытаясь дотянуться до упавшего листа бумаги, чуть не свалился со скамьи, она быстро, почти неуловимо улыбнулась, прежде чем её лицо снова обрело свою обычную невозмутимость.

Отто сидел на своём излюбленном месте — на скамье у входной двери, прислонившись спиной к стене и вытянув ноги. В одной руке он держал неизменную бутыль с самогоном, в другой — какую-то деревянную фигурку, которую он вырезал ножом из куска берёзовой ветки. Судя по тому, что фигурка отдалённо напоминала дракона — или, по крайней мере, нечто с крыльями и хвостом, — он занимался этим уже не первый день. Его лицо, покрытое седой щетиной и изрезанное морщинами, было расслабленным, но его гл.

Кайл сидел на полу, скрестив ноги, и играл с игрушками подаренными ему местными детьми. Его лицо, обычно такое отстранённое и бесстрастное, сейчас было почти расслабленным.

Все в доме занимались своими делами, но между ними витало трудноуловимое ощущение — ощущение близости, которое не требовало слов. Они стали больше, чем просто группой беглецов. Они за короткий срок стали ближе.

Вторая половина дня уже начала клониться к вечеру, когда за дверью послышались шаги — тяжёлые, неровные, с характерным пристуком трости о деревянный пол крыльца. Сандор, который первым услышал этот звук, поднял голову. Отто, не меняя позы, чуть приоткрыл один глаз и хмыкнул. Дверь распахнулась, и на пороге появился Билли Однорукий.

Вид у него был такой, словно он не спал по меньшей мере трое суток. Его лицо было бледным и осунувшимся, а под глазами залегли глубокие, тёмные мешки, которые делали его похожим на покойника, который ещё не до конца осознал, что умер. Его бархатный камзол, расшитый серебряной нитью, был измят и покрыт дорожной пылью, а галстук съехал набок, что для Билли, обычно столь щепетильного в вопросах своего внешнего вида, было признаком крайнего истощения. Он сильно хромал — гораздо сильнее, чем обычно, — и его протез при каждом шаге издавал скрежещущий, металлический звук, который все в этой комнате уже научились распознавать.

Рядом с ним, поддерживая его под локоть, шёл старейшина деревни. Его лицо, обычно такое спокойное и добродушное, сейчас выражало смесь почтения и тревоги.

— Дела мы с тобой обсудим потом, — произнёс Билли, обращаясь к старейшине и высвобождая свой локоть из его поддерживающей руки. — Сейчас мне нужно поговорить с ними.

Старейшина молча кивнул и, бросив быстрый, оценивающий взгляд на собравшихся в доме, вышел, аккуратно притворив за собой дверь.

В комнате на мгновение воцарилась тишина. Все взгляды были устремлены на Билли, и в этих взглядах читался один и тот же немой вопрос: «Получилось?»

Первым пошевелился Кайл. Мальчик, который всё это время сидел на полу, поднялся — медленно, без резких движений, — и подошёл к Билли. Его лицо, как всегда, было бесстрастным, но когда он остановился перед отцом и, чуть помедлив, обнял его, все в комнате поняли: он рад. Он просто стоял, прижавшись к грубому, пропылённому камзолу отца, и его маленькие руки, обхватившие Билли за талию, были единственным проявлением эмоций, которое он мог себе позволить.

Билли на мгновение замер. Затем его живая рука медленно, почти неуверенно легла на голову Кайла и погладила его по волосам. На его лице, искажённом усталостью, промелькнуло выражение — быстрое, почти неуловимое, — которое могло бы показаться нежностью, если бы сам Билли не считал это чувство давно похороненным.

— Я тоже рад тебя видеть, сынок, — тихо произнёс он. — Иди пока к Марте. У нас тут будет взрослый разговор.

Кайл, не говоря ни слова, отстранился и, всё так же молча, вернулся к своему месту на полу, где Марта уже ждала его с мягкой, ободряющей улыбкой.

Билли, тяжело опираясь на трость, проковылял к центру комнаты и остановился, обводя взглядом собравшихся. Все они смотрели на него с напряжённым ожиданием.

— Не буду ходить вокруг да около, — произнёс он, и его голос прозвучал глуше, чем обычно. — Новости две. И, как в плохом анекдоте, одна хорошая и одна плохая. С какой начать?

Сандор, который всё это время сидел за столом ответил первым:

— Хоть бы раз было не как всегда. Давай плохую. Хорошую — на десерт.

Билли криво усмехнулся — улыбка вышла невесёлой, скорее горькой, — и, опершись на трость обеими руками, произнёс:

— Вам придётся менять план. Герцог Кассиан Блэкторн арестован. «Стальной стражей» Гипериона.

Эффект, который произвели эти слова, был подобен удару грома в ясном небе. Фия, которая до этого сидела у окна с книгой на коленях, вскочила на ноги так резко, что книга с глухим стуком упала на пол. Её лицо, ещё секунду назад бывшее спокойным и задумчивым, в одно мгновение стало бледным, а в глазах вспыхнул огонь, который Сандор видел в них только в моменты крайней опасности.

— Что?! — воскликнула она, и её голос сорвался на крик. — Взят под стражу?! Какого чёрта вообще происходит?! За что могли арестовать герцога Гипериона?!

Она сделала несколько быстрых, нервных шагов к Билли, и её руки, сжатые в кулаки, дрожали от едва сдерживаемой ярости.

— Мой отец — один из трёх Столпов Империи! Он не мог быть арестован без веской причины! Кто отдал такой приказ?! Кто посмел?!

Билли, не дрогнув под этим напором, покачал головой и ответил — устало, но твёрдо:

— Такой информации у меня нет, леди Фиомелла. Я пока не настолько наладил связи, чтобы знать, что происходит в герцогских домах и императорском дворце. Всё, что я знаю, — это то, что мой гонец, отправленный с сообщением для вашего отца, не вернулся. Как сквозь землю провалился. А это, поверьте моему опыту, плохой знак. Очень плохой.

Сандор, который всё это время молчал, переваривая информацию, спросил:

— Откуда тогда информация об аресте Блэкторна? Если гонец не вернулся и связи с домом Блэкторнов нет?

Билли повернулся к нему, и на его лице промелькнуло выражение, которое можно было назвать мрачным удовлетворением — удовлетворением профессионала, который, несмотря на все препятствия, сумел сделать свою работу.

— Хороший вопрос, — сказал он. — Сегодня ночью мне прислали ответ. Но не от Кассиана Блэкторна. Ответ пришёл от Альберта Лангра.

В комнате снова повисла тишина — на этот раз наполненная не столько шоком, сколько глубоким недоумением. Фия, которая всё ещё стояла посреди комнаты, сжав кулаки и тяжело дыша, при этом имени нахмурилась.

— Альберт Лангр? — переспросила она, и в её голосе прозвучала смесь удивления и недоверия. — Герцог Лангр? Но… как он вообще причастен к этой истории? Он всегда держался особняком. Он не вмешивался в дела моего отца. Они никогда не были союзниками. По крайней мере, открыто.

Билли издал короткий, сухой смешок и, хромая сильнее обычного, подошёл к столу, где стояла недопитая бутылка самогона, оставшаяся после Отто. Не спрашивая разрешения, опрокинул её в рот, поморщился — не то от крепости, не то от усталости, — и только потом ответил:

— Я не знаю всего, леди Фиомелла. Я вообще, честно говоря, знаю почти нихера о том, что творится в ваших герцогских играх. Но одно я могу сказать точно, основываясь на том, что я увидел за последние дни. Этот Лангр… — он постучал пальцем по столу, подбирая слова, — …этот Лангр определённо осведомлён почти обо всём, что происходит на континенте. Я серьёзно. Он знает то, чего не знают мои лучшие информаторы — а у меня, поверьте, информаторы есть везде, от портовых шлюх до королевских канцелярий. И он умеет заводить друзей. Не будь он аристократом, — Билли снова хмыкнул, и в этой усмешке промелькнуло что-то, отдалённо напоминавшее уважение, — скорее всего, он уже стал бы Гильдмастером одного из вольных городов. А может, и не одного. У него хватка крепче чем у мертвеца. И, что самое главное, информация.

Сандор, который слушал этот монолог с каменным лицом, подался вперёд и задал вопрос, который вертелся на языке у всех:

— И что же сообщил Альберт Лангр?

Билли достал из внутреннего кармана камзола сложенный вчетверо лист бумаги — плотной, дорогой, — и, развернув его, начал читать. Но прежде чем он начал, он бросил быстрый взгляд на Фию:

— Это сообщение адресовано лично тебе, леди Фиомелла. Я прочитал его — Я привык срать на этичность, так как я должен был знать, с чем имею дело, прежде чем отправляться сюда.

Фия, всё ещё бледная, но уже более собранная, коротко кивнула.

Билли откашлялся и начал читать:

— «Леди Фиомела Блэкторн. Вас приветствует, герцог Гипериона, хранитель имперской казны и глава дипломатического корпуса. Наступают тяжелые времена. В Гиперионе всё летит к чертям — я не буду смягчать формулировки, потому что сейчас не до дипломатического этикета. Ваш отец, герцог Кассиан Блэкторн, арестован по приказу кронпринца Казимира, который действует по указке неизвестных мне пока сил. Обвинение — государственная измена. К сожалению, я понял намерения кронпринца слишком поздно, не успел своевременно отреагировать и предотвратить арест вашего отца. Подробности мне до конца неизвестны, но ясно одно: обвинение ложное, и за ним стоит попытка лишить дом Блэкторнов власти и влияния в преддверии перестановки сил. Освобождением вашего отца и решением первоочередных проблем империи я займусь лично. У меня есть для этого ресурсы и возможности. В это время вы будете вынуждены стать частью моего плана. Как и планировалось изначально, вы отправитесь в Истенхольм. За время, пока вы будете добираться, я решу все вопросы о вашем приёме, чтобы не возникло никаких проблем. На месте вы получите дальнейшие распоряжения. Доверьтесь мне. Я знаю, что у вас нет причин для этого, но другого выхода у вас сейчас нет. Да пребудет с вами удача. Альберт Лангр».

Билли закончил читать и аккуратно сложил письмо, положив его на стол. В комнате воцарилась тишина.

Фия стояла неподвижно. Её лицо, которое во время чтения письма прошло через целую гамму эмоций — от недоверия до гнева, от страха до отчаяния, — теперь застыло в выражении напряжённой, лихорадочной работы мысли. Её мозг, отточенный годами изучения наук и дипломатии, сейчас работал с той же скоростью, с какой работал мозг её отца в моменты кризиса, — перебирая варианты, просчитывая последствия, выстраивая логические цепочки.

Сандор, глядя на неё, видел всё это. Он видел, как она борется с собой, подавляет желание дать волю эмоциям, заставляет себя думать, а не чувствовать. И он знал, что сейчас ей нужна не жалость. Сейчас ей нужна была правда.

— Что думаешь? — спросил он, и его голос прозвучал ровно, без нажима, но с интонацией, которая означала: «Я здесь. Я слушаю. Говори».

Фия глубоко вздохнула — медленно, прерывисто, — и, обведя взглядом комнату, заговорила. Её голос, всё ещё надтреснутый после первого потрясения, обретал привычную твёрдость с каждым словом:

— Я думаю, что Альберт Лангр — единственный из трёх герцогов, кто никогда не участвовал в открытой борьбе за власть. Он всегда был тенью. Тем, кто дёргает за ниточки, оставаясь в стороне. Мой отец всегда говорил, что Лангр — самый опасный человек в империи, потому что никто не знает его истинных мотивов. И если он говорит, что займётся освобождением моего отца… — она сделала паузу, — …я склонна ему верить.

Винсент, который всё это время сидел в углу, судорожно сжимая портфель и пытаясь переварить услышанное, наконец подал голос. Его тон сейчас звучал почти профессионально — как у человека, который наконец-то оказался в своей стихии:

— С точки зрения дипломатического протокола и имперского законодательства, — начал он, и его пальцы, державшие ручку, дрожали, но голос был ровным, — арест герцога Блэкторна без санкции Совета Герцогов и без имперского указа, подписанного действующим императором, является незаконным. Формально, империя сейчас находится в состоянии междуцарствия. Император мёртв, а принц не коронован и не объявлен регентом. Любые его приказы, особенно те, что касаются ареста Столпа Империи, могут быть оспорены. И Лангр, как хранитель имперской казны и глава дипломатического корпуса, имеет на это полное право.

Он сделал паузу и добавил:

— Если Лангр говорит, что займётся освобождением герцога Блэкторна, у него есть для этого юридические основания. И, что более важно, у него есть ресурсы. Его агентура по слухам — самая разветвлённая в империи. Если кто и может организовать освобождение герцога из-под стражи, то это он.

Отто, который всё это время молча сидел у двери, лениво ковыряя ножом свою деревянную фигурку, наконец подал голос:

— Я этого Лангра никогда не видел. Но я слышал о них. Ещё сто лет назад, когда я ещё служил империи, его предок был таким же — тихим, незаметным, но вездесущим. Эти Лангры — они как тараканы. Выживают при любых режимах. И всегда, всегда держат голову холодной. Редкое качество для аристократа.

Он поднял глаза на Фию и, впервые за долгое время, заговорил без обычной издёвки:

— Слушай его, леди. Если этот Лангр говорит, что всё устроит, — значит, устроит. У таких, как он, слова не расходятся с делом. Они просто не умеют иначе.

Марта, которая всё это время сидела с Кайлом в дальнем углу и молча слушала, тихо произнесла:

— Леди Фия… я не знаю этого человека. Я не понимаю политики. Но я знаю вас. И я знаю, что вы всегда принимали правильные решения. Если вы считаете, что нужно ехать в Истенхольм, — я поеду с вами.

Её голос, тихий и спокойный, прозвучал как последний якорь, удерживающий корабль от сноса в бурю.

Фия, услышав её слова, на мгновение закрыла глаза. Затем она открыла их и, оглядев всех собравшихся произнесла:

— Хорошо. Мы сделаем так, как говорит герцог Лангр. Мы отправимся в Истенхольм. У нас нет другого выбора.

Она повернулась к Билли, который всё это время стоял у стола, опираясь на трость и молча наблюдая за дискуссией:

— Когда мы сможем выехать?

Билли оттолкнулся от стола и, морщась от боли в ноге, проковылял к двери.

— Сегодня вечером, — сказал он. — В деревню придёт карета. Не такая шикарная, как в прошлый раз, но надёжная. Она отвезёт вас до окраин Истенхольма. Документы я уже подготовил — вы снова будете путешествовать как обычные аристократы, без гербов и титулов. Этого должно хватить, чтобы избежать лишних вопросов.

Он сделал паузу и, повернувшись к группе, добавил:

— И ещё кое-что. Я прошу вас… возьмите Кайла с собой. Хотя бы на время. Я знаю, что это слишком много — просить вас заботиться о моём сыне, когда у вас самих всё летит в бездну. Но… — он посмотрел на мальчика, который всё ещё сидел на полу, — …как бы мне ни было паршиво это признавать, если снова нагрянут маги, я почти бессилен. Вы видели, что случилось в Ривергарде. Один маг — один! — превратил мой бордель в ледяной дворец и едва не убил всех, кто был внутри. А у меня нет ни магии, ни оружия, способного противостоять такой силе. Единственное, что у меня есть, — это связи, деньги и жетоны, вроде того, что я дал вам. Но против магии этого недостаточно.

Он опустил взгляд в пол и добавил тише:

— Я не могу защитить его. Не так, как можете вы. Особенно ты, — он поднял глаза на Отто. — Я не знаю, кто ты такой на самом деле и на что ты способен. Но я знаю, что ты — единственный человек в этой комнате, кто может дать отпор тому магу из Заратраса. И я прошу тебя — нет, я умоляю тебя — присмотри за моим сыном. Хотя бы до тех пор, пока всё не уляжется. Билли Однорукий в должниках не такая уж плохая плата.

Отто долго смотрел на него. Затем его лицо, покрытое седой щетиной, растянулось в той самой кривой, циничной усмешке, которая была его визитной карточкой.

— Знаешь, Билли, — произнёс он, откладывая нож и деревянную фигурку в сторону, — ты, конечно, первосортная мразь. Вор, бандит, сутенёр и падаль. Но в одном ты прав. Пацан заслуживает защиты. И если я, старая развалина, могу что-то для этого сделать, — я это сделаю.

Сандор, который всё это время молча слушал, поднялся со своего места и, подойдя к Билли, положил руку ему на плечо.

— Мы присмотрим за Кайлом, — сказал он, и его голос прозвучал ровно, но твёрдо. — Обещаю.

Билли поднял на него глаза, в его взгляде, усталом и измученном, промелькнуло что-то, похожее на благодарность. Он не сказал ни слова. Просто кивнул — коротко, резко, — этого кивка было достаточно.

...

Вечер наступил незаметно, уступив место сумеркам, которые окрасили небо над холмами в глубокие, насыщенные тона — от пурпурного до тёмно-синего, с тонкой золотой полоской у горизонта, где солнце уже скрылось, но его последние лучи ещё подсвечивали облака.

Карета, присланная Билли, была именно такой, какой он её описывал: неброской, но надёжной. Тёмное, лакированное дерево, без гербов и позолоты, крепкие рессоры, две сильные, выносливые лошади, запряжённые в упряжь, которая была хоть и простой, но добротной. Возница — угрюмый, молчаливый мужик с обветренным лицом, который, судя по всему, был одним из людей Билли, — уже сидел на козлах и, попыхивая папиросой, ждал, когда пассажиры рассядутся.

Сандор, Отто, Фия, Марта, Винсент и Кайл вышли из дома, который стал для них убежищем на эти дни, и направились к карете. Каждый из них нёс с собой лишь самое необходимое — вещей было немного, все они уместились в пару дорожных сумок и портфель Винсента, который барон, казалось, приростил к своей руке. Кайл, всё так же молча, нёс в руках свою деревянную лошадку и небольшой узелок с вещами, который ему собрала Марта.

Билли стоял у кареты, опираясь на трость, и смотрел на них. Его лицо, всё ещё осунувшееся и бледное, выражало сложную, противоречивую смесь чувств, которую он, как обычно, пытался скрыть за маской циничного равнодушия. Но маска трескалась. Особенно когда он смотрел на Кайла.

Мальчик, проходя мимо него, на мгновение остановился. Его тёмные глаза, встретились с глазами отца. Никто из них не сказал ни слова. Но в этом взгляде, в этом коротком, почти неуловимом обмене безмолвными сигналами, было больше, чем в любых прощальных речах. Затем Кайл, всё так же молча, протянул отцу свою деревянную лошадку с которой он не расставался с самого Ривергарда.

Билли посмотрел на игрушку. Затем на сына. Его лицо дрогнуло.

— Ты хочешь, чтобы я сохранил её? — спросил он, и его голос, всегда такой визгливый, прозвучал глухо, сдавленно.

Кайл кивнул.

Билли осторожно, словно хрупкую драгоценность, взял лошадку в свою живую руку и, прижав её к груди, кивнул в ответ.

— Я сохраню. Обещаю. А когда ты вернёшься, она будет ждать тебя. Целая и невредимая.

Кайл ещё мгновение смотрел на него, затем отвернулся и, не оглядываясь, забрался в карету. Марта, следовавшая за ним, помогла ему устроиться на сиденье и села рядом.

Остальные начали рассаживаться. Винсент, бормоча что-то о «крайне неудобной конструкции сидений» и о том, что «в имперских каретах рессоры были куда лучше», забрался внутрь и устроился в углу, прижимая к себе портфель. Отто, кряхтя и ворча, последовал за ним, и вскоре из кареты донёсся его хриплый голос: «Эй, барон, подвинь свою тощую задницу, ты занял всё место!»

Сандор забрался последним и, устроившись на сиденье кивнул вознице.

— Трогай.

Карета дёрнулась и, заскрипев рессорами, покатилась по просёлочной дороге, ведущей прочь из деревни. За окнами проплывали последние дома, заборы, силуэты людей. А потом дома кончились, и начались поля — бескрайние, тёмные, окутанные вечерним туманом, который стелился над землёй, как молоко.

Сандор, глядя в окно на проплывающий мимо пейзаж, чувствовал, как внутри него, где-то глубоко, под слоем усталости и тревоги, зарождается странное, почти забытое чувство. Он не мог дать ему названия. Но оно было похоже на то, что он испытывал возвращаясь в родительский дом.

Надежда. Чувство, которое он считал похороненным навсегда. Чувство, которое, оказывается, всё ещё жило в нём.

Он посмотрел на Фию, сидевшую рядом. Она, устало прикрыв глаза, откинулась на спинку сиденья. Почти умиротворённым. И в этом спокойствии было что-то, от чего его сердце, привыкшее к боям и потерям, сжалось в странном, почти болезненном тепле.

Он перевёл взгляд на остальных. Марта, прижимавшая к себе спящего Кайла, тихо напевала какую-то колыбельную — старую, дворянскую, которую, наверное, пела ещё её мать. Винсент, свесив голову на грудь, уже дремал, и его портфель, который он так и не выпустил из рук, лежал у него на коленях. Отто, сидевший напротив, снова достал свою деревянную фигурку и теперь сосредоточенно вырезал на ней какие-то узоры, время от времени поднося её к свету и придирчиво разглядывая.

Обычные люди. Обычная карета. Обычный вечер.

Это был момент, ради которого стоило жить, ради которого стоило сражаться, который он запомнит навсегда — что бы ни случилось дальше.

Карета катилась по дороге, унося их на северо-восток, в сторону Истенхольма, и за окнами, в сгущающейся темноте, проплывали холмы, поля и редкие огни далёких деревень. А где-то далеко, за много миль отсюда, в Креатосе, Альберт Лангр уже начинал свою игру — игру, в которой на кону стояла судьба империи.