Этерион II

Дни, последовавшие за их бегством из Ривергарда, слились в почти монотонную череду, которая, после всего пережитого, ощущалась не как скука, а как целительный бальзам на открытые раны. Время, которое в городе неслось галопом, подгоняемое погонями, драками и магическими битвами, здесь, в этой крошечной деревушке, затерянной среди холмов, замедлилось, и каждый час, проведённый в покое, был маленькой победой над хаосом, оставшимся позади.

Баня, которую местные затопили в первый же вечер, стала для них всех чем-то вроде ритуального очищения. Старая, сложенная из сруба, с массивной каменкой, источавшей сухой, раскалённый жар, она простояла на краю деревни, у маленького пруда, наверное, не один десяток лет, и её стены, пропитанные запахом смолы, распаренной древесины и горьковатого дыма, видели на своём веку немало усталых людей. Но даже они, наверное, не видели компании более потрёпанной и грязной, чем та, что вошла в неё тем вечером. Отто, кряхтя и ворча, забрался на верхний полок первым, и его довольный, почти блаженный вздох, донёсшийся из облака пара, развеял последние сомнения: они были в безопасности. По крайней мере, на какое-то время. Потом, по очереди, отмокали остальные — мужчины отдельно, женщины отдельно, как того требовали приличия, которые даже в этой глуши, среди беглецов и изгнанников, Марта соблюдала с неукоснительной строгостью. Сандор, смывая с себя кровь, пот и копоть, чувствовал, как вместе с грязью с него сходит и что-то ещё — может быть, страх, может быть, напряжение последних дней. Горячая вода, хлеставшая по ожогу, который уже почти зажил, по новым синякам и ссадинам, была почти болезненной, но эта боль была очищающей.

Одежду, которую они сняли с себя, Марта с помощью местных женщин выстирала в том же пруду, и теперь она сушилась на верёвке, натянутой между домом и старой яблоней, хлопая на ветру, как флаги сдавшихся армий. Взамен старейшина выдал им простую крестьянскую одежду — грубую, но чистую и тёплую, — и теперь, облачившись в эти обновки, они выглядели почти как местные.

Утро первого дня после их прибытия началось для Сандора с тупой, ноющей боли во всём теле. Мышцы, перенапряжённые в бою с Даниэлем, задеревенели за ночь и теперь протестовали при каждом движении. Но он, превозмогая эту боль, заставил себя подняться с кровати, размяться, сделать несколько базовых упражнений, которые вбивал в него Отто месяцами. Тело слушалось плохо, неохотно, но он знал: если дать себе волю и проваляться в постели, завтра будет только хуже. Рана на предплечье, которую Кайл залечил своим чудовищным, непостижимым даром, оставила после себя лишь тонкий шрам. Сандор смотрел на этот шрам, осторожно трогал его пальцами и до сих пор не мог до конца осознать, что с ним произошло. Десятилетний мальчик, исцелил его одним словом. Мир, в котором это было возможно, был миром, совершенно не похожим на тот, в котором Сандор вырос. Но он уже начинал к нему привыкать.

Отто каждое утро, едва солнце поднималось над горизонтом, выходил на крыльцо и проводил свой ритуал. Он стоял неподвижно, закрыв глаза и слегка раздувая ноздри, словно принюхиваясь к ветру, — и Сандор знал, что в эти минуты старик сканирует пространство на несколько сотен метров вокруг в поисках магических вибраций. Это не было заклинанием — скорее, инстинктом, выработанным за полтора столетия выживания, способностью, которая не требовала активации и не оставляла следов. И каждое утро, закончив свой осмотр, Отто открывал глаза, удовлетворённо хмыкал и произносил одну и ту же фразу: «Чисто». После чего, словно в награду за бдительность, он отправлялся на поиски самогона, который местные гнали где-то на задворках из яблок и зерна, и вечером неизменно возвращался с мутной бутылью в руке. Он пил её медленно, смакуя, сидя на крыльце и глядя на звёзды, и в эти моменты его лицо, становилось почти умиротворённым.

Фия, которую Сандор привык видеть собранной, холодной и решительной, в эти дни изменилась. Она всё ещё была бледна после пережитого, и тёмные круги под её глазами исчезали медленно, но в её чертах появилось что-то новое — какая-то задумчивая, почти мечтательная мягкость, которой он раньше не замечал. Она много времени проводила на улице, гуляя по деревне или просто сидя на скамье у дома и глядя на холмы, и в её глазах, устремлённых куда-то вдаль, читалось странное, почти детское удивление — как будто она впервые в жизни увидела мир за пределами дворцовых стен и лабораторных залов. Иногда она помогала Марте с готовкой или уборкой — неумело, но с искренним энтузиазмом, который вызывал у последней снисходительную улыбку, — и в эти моменты она казалась не дочерью герцога, а просто молодой женщиной, которая наконец-то получила возможность дышать. Когда она встречалась взглядом с Сандором, её щёки иногда чуть розовели, и она быстро отводила глаза, но губы её трогала лёгкая, почти неуловимая улыбка, которую она тут же прятала, словно стесняясь самой себя.

Марта, верная своей натуре, взяла на себя заботу о быте. Она готовила еду из припасов, которые приносили местные, следила за чистотой в доме, ухаживала за Кайлом, который всё ещё восстанавливался после истощения, и делала всё это с тем же молчаливым, спокойным достоинством, с каким она делала всё. Казалось, что для неё абсолютно ничего не изменилось — она всё так же была тенью, служанкой, невидимой опорой для всех остальных, — но иногда, глядя на неё, Сандор замечал в её глазах что-то новое. Тепло. Она проводила много времени с Кайлом — учила его играть в простые игры, показывала, как складывать из ткани фигурки, и мальчик, обычно такой отстранённый и молчаливый, начал постепенно оттаивать. Он всё ещё не разговаривал — после того исцеления, которое выпило из него последние силы, он не произнёс ни слова, — но его глаза, всё такие же бездонные, теперь иногда загорались чем-то похожим на детский интерес, и это было маленькой, но важной победой.

Винсент, к собственному удивлению и к удивлению всех остальных, тоже нашёл себе занятие. Он помогал Марте по хозяйству — неуклюже, постоянно что-то роняя и извиняясь, — и вскоре стало очевидно, что его мотивы не совсем альтруистичны. Он краснел, когда она проходила мимо. Он заикался, когда обращался к ней с вопросом. Он вызвался помочь ей носить воду из колодца и умудрился опрокинуть ведро, окатив самого себя с головы до ног, после чего стоял, мокрый и жалкий, а Марта, глядя на него, лишь молча покачала головой и протянула ему полотенце. Было ли ей всё равно? Или она нарочно делала вид, что не замечает его неуклюжих попыток приударить? Сандор не мог сказать. Марта была загадкой, которую он не пытался разгадать. Но наблюдать за мучениями Винсента, который, казалось, впервые в жизни столкнулся с чувством, не укладывавшимся в рамки дипломатических протоколов, было почти забавно.

Между самим Сандором и Фией тоже происходили моменты — короткие, почти незаметные, но оставлявшие после себя странное, щемящее послевкусие. Однажды вечером, когда они оба оказались на кухне одновременно — Сандор искал воду, Фия просто сидела у стола, глядя в окно, — их руки случайно соприкоснулись, когда он потянулся за кружкой. Прикосновение длилось не дольше секунды, но оба замерли, как вкопанные. Фия отдёрнула руку, и она, пробормотав что-то неразборчивое, быстро вышла из комнаты. Сандор остался стоять. В другой раз, когда он тренировался во дворе, отрабатывая удары копьём, он заметил, что Фия наблюдает за ним из окна. Когда их взгляды встретились, она поспешно отдёрнула занавеску, но не настолько быстро, чтобы он не заметил её улыбки. Эти моменты висели между ними, неразрешённые, невысказанные, как обещание, которое ни один из них не решался произнести вслух. Но Сандор помнил, что она сказала ему тогда, на террасе в Талриане: «Не сейчас».

На четвёртый день их пребывания в деревне утреннюю тишину нарушил особенно громкий петушиный крик, а в воздухе, помимо привычных запахов сена и парного молока, разлилось что-то ещё — аромат свежей выпечки, жареного мяса и пряностей, доносившийся со стороны деревенской площади. Деревня, которая все предыдущие дни жила своей обычной, размеренной жизнью, сегодня гудела, как улей. Люди суетились, таскали корзины с едой, развешивали на верёвках между домами пёстрые лоскуты ткани, и даже старый, вечно хмурый кузнец, который, казалось, не замечал ничего вокруг своей наковальни, сегодня вышел на улицу, вытирая руки о промасленный фартук и довольно щурясь на солнце.

Причина выяснилась быстро: сегодня был праздник окончания посева урожая. Событие, которое отмечалось в этой деревне ежегодно с незапамятных времён, и которое, судя по масштабам подготовительной суеты, было главным событием года. Вечером, как объяснил старейшина, заглянувший к ним утром с корзиной свежих яиц и куском копчёного мяса, на центральной площади разожгут большой костёр, выставят столы с угощениями, и все жители — от мала до велика — будут петь, танцевать и веселиться до утра. «И вы приходите, — добавил он с добродушной улыбкой, поправив свою седую бороду. — Друзья Билли — наши друзья. А друзьям на празднике всегда рады».

Когда он ушёл, в доме повисла напряжённая пауза. Все переглядывались, не решаясь высказать свои мысли первыми. Идея веселиться — так открыто, так беззаботно, — после всего, что они узнали, после всего, что они пережили, казалась почти неприличной. Где-то там, в Креатосе, возможно, решалась судьба империи. Где-то там, в Ривергарде, Билли, рискуя жизнью, пытался замять последствия их схватки с магом и найти способ связаться с герцогом Блэкторном. Где-то там, в Заратрасе, возможно, уже готовился новый отряд для охоты на Кайла. А они будут танцевать вокруг костра?

— Это... это, конечно, замечательно, — пробормотал Винсент, нервно потирая руки и поглядывая то на Фию, то на Отто, — но я не уверен, что это благоразумно. Мы здесь скрываемся. Нас ищет как минимум один очень могущественный маг, и, возможно, не только он. Но всё же...

Он осёкся, увидев, что все смотрят на него с одинаковым выражением лёгкого, почти комичного изумления. Винсент, барон Лорен, человек, который ещё неделю назад дрожал от страха при одной мысли о драке, а теперь нёс портфель в самое пекло событий, — он явно говорил не о безопасности?

— От Билли до сих пор никаких вестей, — продолжил Винсент, заметно приободрившись от того, что его слушают. — Мы уже четыре дня безвылазно сидим в этом доме. Если бы нас кто-то искал — тот маг или кто-то ещё, — нас бы уже нашли. Эта деревня не настолько хорошо спрятана. И то, что нас до сих пор не нашли, означает, что либо нас не ищут, либо ищут не там. В любом случае, один вечер на празднике не изменит ничего. А моральный дух... он важен. Я читал об этом. В трактате о военной психологии.

Отто, сидевший на своём обычном месте у двери и лениво ковырявший в зубах соломинкой, издал короткий, лающий смешок и, хлопнув себя по колену, уставился на Винсента с видом кота, который только что наблюдал, как мышь сама запрыгнула в миску.

— Надо же, — протянул он, и его голос, хриплый и полный сарказма, заполнил всю комнату, — кто бы мог подумать. Наш канцелярский хорёк не только бутылками махать научился, но и стратегическое мышление включил. Чудеса, мать вашу, да и только.

Он сплюнул соломинку и, подмигнув Винсенту с самым ехидным выражением, какое только могло уместиться на его старом, обветренном лице, добавил:

— Хотя, если честно, я думаю, наш хитрожопый просто задумал уломать Марту на танец. Или, может, на что поинтереснее. Вот и расхрабрел, петушок.

Винсент побагровел. Это было полное, всеобъемлющее, почти сияющее смущение, которое охватило его с головы до ног. Его рот открылся и закрылся несколько раз, производя какие-то нечленораздельные звуки, его рабочие очки сползли на кончик носа, и он, поправляя их трясущимися пальцами, наконец выпалил:

— Это... это неслыханно! Я руководствуюсь исключительно соображениями... соображениями рациональной целесообразности! И морального духа! Я не... У меня и в мыслях не было... Вы всё превратно истолковываете, Отто!

Марта, которая в этот момент наливала Кайлу молоко в кружку, даже не подняла глаз. На её лице не дрогнул ни один мускул. Только уголки губ, если очень внимательно присмотреться, чуть-чуть, едва заметно, дрогнули вверх. Она поставила кружку перед Кайлом, погладила его по голове и, выпрямившись, произнесла совершенно ровным, лишённым каких-либо эмоций голосом:

— Я уверена, что барон Лорен руководствуется сугубо рациональными соображениями, мистер Отто. Как и всегда.

В этой фразе, абсолютно нейтральной, было что-то такое, от чего Винсент покраснел ещё сильнее, а Отто, напротив, зашёлся в новом приступе хриплого, довольного смеха. Сандор, наблюдавший за этой сценой, поймал себя на том, что улыбается — впервые за много дней. И, судя по лицу Фии, сидевшей у окна и пытавшейся скрыть улыбку за рукой, она чувствовала то же самое.

Отсмеявшись, Отто вытер выступившие слёзы и, приняв более серьёзный вид, заговорил менторским тоном, который всегда предвещал очередную порцию истин, способных перевернуть всё с ног на голову:

— Ладно, шутки в сторону. Раз уж вы, молокососы, всё равно ничего не замечаете, пока вам не разжуют, придётся мне, старому, просветить вас ещё раз. Я ведь не только за самогоночкой ходил. Эта деревня, — он обвёл рукой окружающие стены, — довольно интересное место. Гораздо более интересное, чем кажется на первый взгляд.

Он сделал паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием.

— Вы, наверное, думаете, что здесь живут простые фермеры. Выращивают скот, сеют зерно, собирают урожай, ходят в церковь по воскресеньям. Идиллия. Так вот — хер там. Больше трети здешних мужиков — отпетые контрабандисты. И я говорю не о мелкой рыбешке, которая тащит пару мешков муки мимо налоговой стражи. Это серьёзные люди. Они волокут всё: одежду, украшения, оружие, эфирные кристаллы, запрещённые артефакты из Заратраса, редкие компоненты для изобретателей — всё, что имеет спрос и на чём можно заработать. А то, что они живут в глуши и прикидываются свинопасами, — это просто прикрытие. Лучшее прикрытие, которое можно придумать.

Он обвёл взглядом ошарашенные лица слушателей и удовлетворённо хмыкнул.

— Вы, конечно, неплохое поколение. Я это уже говорил. Вы храбрые. Вы мечтательные. Вы умеете драться — по крайней мере, некоторые из вас, — он бросил взгляд на Сандора. — Но вы ещё молоды. И, к сожалению или к счастью, вы не пережили той же грязи, что и я. Вы не знаете, как устроен этот мир на самом дне. А я знаю. Я прожил в этом дерьме сто пятьдесят лет. И я вам скажу: такие люди, как Билли Однорукий, — они не заводят друзей среди фермеров. Им это не нужно. Им нужно дело, связи, люди, на которых можно положиться, когда всё летит в бездну. Подумайте сами: зачем старшему над шлюхами, ворами и убийцами в друзьях свинопасы?

Он допил остатки самогона из кружки, стоявшей перед ним, и, крякнув от крепости, подвёл итог:

— Так что, если Билли отправил нас сюда, значит, это место надёжное. Очень надёжное. И местные нас не сдадут — потому что они не местные. Они такие же бандиты, как и он сам. Просто работают в другом направлении..

Фия, которая слушала Отто с тем же вниманием, с каким она когда-то слушала лекции в академии, медленно кивнула.

— Это многое объясняет, — сказала она, и её голос, задумчивый и спокойный, прозвучал в тишине. — То, как быстро старейшина отреагировал на жетон. То, как он не задавал лишних вопросов. То, как вся деревня приняла нас, не проявляя излишнего любопытства... Они не просто «друзья Билли». Они — часть его сети.

— Вот именно, — подтвердил Отто. — А теперь, когда вы это знаете, может, перестанете сидеть с постными лицами и разрешите себе немного отдохнуть? Четвёртый день сидите как в осаде. Враг не нападёт, местные не сдадут, маг нас не нашёл. Всё. Выдохните. Пойдите попляшите. Съешьте чего-нибудь вкусного. В конце концов, если завтра нас всех убьют, — он философски пожал плечами, — хоть напоследок пожрём нормально.

Этот аргумент, каким бы циничным он ни был, решил всё.

Когда вечерние сумерки начали сгущаться над деревней, окрашивая небо в глубокие, насыщенные тона, площадь в центре деревни начала преображаться. Местные жители, которые днём казались обычными крестьянами, теперь, облачившись в свои лучшие — пусть и скромные — наряды, суетились с особой, праздничной энергией, которая была заразительна сама по себе. Женщины в цветастых платках и вышитых передниках развешивали на верёвках между домами длинные полосы яркой ткани — алые, жёлтые, зелёные, синие, которые трепетали на ветру, как языки пламени, превращая обычную деревенскую площадь в подобие огромного, пёстрого шатра. Дети, визжа от восторга, носились между взрослыми, таская охапки хвороста и соломы для костра, который обещал быть огромным — куча в центре площади росла с каждым часом. Мужчины, о которых Отто говорил как об «отпетых контрабандистах», сейчас, с закатанными рукавами и раскрасневшимися лицами, таскали тяжёлые деревянные столы, выставляли на них глиняные кувшины с брагой и вином, огромные блюда с жареным мясом, пирогами, сырами, яблоками и мёдом. Запахи, витавшие над площадью, были такими густыми и аппетитными, что даже Сандор, который обычно не обращал внимания на еду, если она не была жизненно необходима, почувствовал, как у него сводит желудок.

Отто, верный себе, уже растворился где-то в этой суете, явно отправившись на поиски источника алкоголя раньше официального начала праздника. Сандор и Винсент стояли поодаль от основного скопления людей, разговаривая со старейшиной — степенным, седобородым мужчиной, который сегодня, в честь праздника, сменил свою обычную крестьянскую рубаху на что-то вроде вышитого кафтана, придававшего ему ещё более патриархальный вид. Судя по жестикуляции Винсента и по тому, как он теребил свой портфель, разговор касался всё того же насущного вопроса: не было ли вестей от Билли? Старейшина, слушая барона с неизменным спокойствием и добродушием, лишь покачивал головой и разводил руками — мол, пока ничего, но как только что-то появится, они узнают первыми.

Фия и Марта медленно прогуливались по краю площади, наблюдая за подготовкой к празднику. Обе были одеты в простые крестьянские платья, которые им выдали местные. Её волосы, обычно убранные в строгую причёску, сегодня были распущены и свободно спадали на плечи, слегка завиваясь от влажного вечернего воздуха. Она смотрела на зажигающиеся факелы, на детей, играющих с Кайлом. Мальчики, которым местные сказали, что их новый друг — немой, был полностью принят в компанию и теперь, сидя на корточках, что-то сосредоточенно строил из веточек вместе с двумя вихрастыми мальчишками. На лице Фии играла задумчивая, почти счастливая улыбка.

— Леди стала выглядеть счастливее, — произнесла Марта, нарушая молчание. Её голос был тихим и мягким, но в нём звучала та теплота, которую она редко позволяла себе выказывать открыто. — Я не видела вас такой... очень давно. Возможно, никогда.

Фия, услышав эти слова, не сразу ответила. Она продолжала смотреть на площадь, на пламя факелов, на детей, на темнеющее небо, в котором уже загорались первые, ещё робкие звёзды. Затем она повернулась к Марте, и в её глазах, отражавших свет костра, было что-то глубокое и беззащитное.

— Ты можешь считать меня сумасшедшей, Марта, — произнесла она, — Но это действительно так. Я счастлива. Несмотря на всё — на смерть императора, на заговор, на побег, на мага, который нас преследовал... несмотря на весь этот ужас... я счастлива. Здесь. Сейчас.

Она сделала паузу, подбирая слова, как будто сама пыталась осознать то, что собиралась сказать.

— Я впервые в жизни вырвалась из золотой клетки, Марта. Ты понимаешь? Всю мою жизнь — с самого детства — я жила по правилам. Этикет. Протоколы. Дипломатические церемонии. Говорить только то, что можно. Улыбаться только тем, кому положено. Смотреть только так, как предписано. Постоянно вариться в этих дворцовых интригах, где каждая фраза — это оружие, а каждый взгляд — это ход в политической игре. Я даже дышала по правилам. А здесь... — она обвела рукой площадь, деревню, холмы, темнеющие вдали, — здесь я могу быть собой. Никто не ждёт от меня реверансов. Никто не анализирует каждое моё слово. Никто не пытается использовать меня как пешку в игре против моего отца. Я могу просто гулять, смотреть на костёр, дышать этим воздухом... и этого достаточно.

Она опустила взгляд и добавила тише:

— Я знаю, что это не навсегда. Я знаю, что рано или поздно мы вернёмся — в Креатос, в Гиперион, в этот бесконечный лабиринт интриг, — и всё снова станет так, как было. Я снова надену свои платья, свои маски, свои роли. Мы с тобой снова станем леди и её фрейлиной, а не... — она запнулась, подыскивая слово, — не теми, кем мы были здесь. Но сейчас, пока это возможно, я хочу наслаждаться каждым мгновением. Я хочу запомнить этот вечер. Я хочу запомнить, каково это — быть свободной.

Марта слушала её молча, и в её глазах читалось что-то глубокое и печальное — но в то же время тёплое. Она понимала, как никто другой.

— Вы всегда были сильной, леди Фия, — сказала она, её голос был тихим и ровным, — Но здесь, в этой деревне, вы впервые позволили себе быть слабой. Быть просто собой. И это... это хорошо. Это правильно.

Фия благодарно улыбнулась ей, и на мгновение их взгляды встретились — две женщины, разделённые классами, титулами и социальными пропастями, но соединённые чем-то гораздо более глубоким, — а затем Марта, словно вспомнив что-то, чуть склонила голову набок и задала вопрос, который, казалось, давно вертелся у неё на языке:

— А что насчёт Сандора?

Фия вздрогнула. Она ждала этого вопроса, возможно, с самого Талриана, но услышать его, произнесённым вслух, было совсем не то же самое, что прокручивать его в своей голове.

— Сандора? — переспросила она, и её голос чуть дрогнул. — А что с ним?

— Вы явно ему благоволите, — сказала Марта с мягкой, но неумолимой прямотой. — Это заметно. И не только мне. Простите мою дерзость, но... я служу вам с вашего детства. Я знаю вас лучше, чем кто-либо.

Фия молчала. Она смотрела на костёр, который только начинали разжигать в центре площади — первые языки пламени, жадные и яркие, уже лизали солому и хворост, — и в этом огне, пляшущем и живом, ей виделись ответы, которых она искала.

— Тот поцелуй, — наконец произнесла она, и её голос был тихим, почти шёпотом, — там, у Талриана... это было скорее моё бунтарство, Марта. Я впервые в жизни могла сама выбрать, какой мужчина мне интересен. Не тот, кого одобрил отец. Не тот, кто выгоден династии. Не очередной напыщенный дворянин, хвастающийся передо мной своими титулами и богатствами. Просто человек, которого я выбрала сама.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Тогда, в карете, когда он истекал кровью... я и правда испугалась за него. Очень испугалась. Сандор действительно интересен мне. Он... он не такой, как все, кого я знала. Он не пытается казаться лучше, чем он есть. Он говорит то, что думает. Он делает то, что считает правильным. Он рисковал жизнью ради меня — и не потому, что ему заплатили, не потому, что хотел титул, а потому, что он сам так решил. И мы многое прошли вместе за такой короткий срок. Очень многое.

Она перевела взгляд на Марту, в её глазах читалась сложная, противоречивая смесь чувств.

— Но я не готова назвать это любовью, Марта. Я сама не понимаю до конца, что это. Может быть, это начало. Может быть, это просто благодарность, принявшая странную форму. Может быть, это всё, что я могу себе позволить в нынешних обстоятельствах.

Она тяжело вздохнула и, скрестив руки на груди — жест, который был ей несвойственен и который выдавал её внутреннюю тревогу, — продолжила:

— И даже если это действительно любовь... что дальше? Я обещала ему тогда, в лесу, что «что-то придумаю». Я сказала это искренне. Но теперь, когда я думаю об этом трезво... ты же знаешь, в какой ситуации наша страна. Император мёртв. Не известно, что на уме у остальных сателлитов. И на фоне всего этого — союз аристократки, дочери герцога, и простолюдина, солдата из Айронфорджа? Это вызовет шквал неодобрения. С обеих сторон. Аристократы скажут, что я опозорила род. Простолюдины — что я играю в благотворительность. Это будет скандал. Огромный. И я не знаю, готова ли я навлечь это на моего отца, на наш дом, на себя саму... и на него.

Она замолчала, и в наступившей тишине слышен был только треск разгорающегося костра и отдалённый смех детей.

— Но, — добавила она, и её голос чуть окреп, — когда я рядом с ним, мне спокойнее. Я не знаю, как это работает и почему. Но я знаю, что это правда. И сейчас, пока мы здесь, пока мы не вернулись в Креатос, пока всё это — наша жизнь, а не протокол, — я хочу быть свободнее. Хочу быть счастливее. Хотя бы эти несколько дней. Хотя бы этот вечер.

Марта долго молчала, глядя на Фию с выражением, которое трудно было описать словами. В этом взгляде были и грусть, и гордость, и молчаливая материнская нежность, которую она всегда питала к своей молодой хозяйке, но которую никогда не позволяла себе выказывать.

— В любом случае, — сказала она наконец, — я буду на вашей стороне, леди Фия. Что бы вы ни решили. С кем бы вы ни захотели связать свою судьбу. Будь то герцог, принц или простой солдат. Я всегда буду на вашей стороне.

Фия повернулась к ней, и в её глазах, всё ещё сухих, но блестевших от непролитых слёз, читалась глубочайшая, искренняя благодарность.

— Спасибо, Марта, — произнесла она тихо. — Ты даже не представляешь, как много это для меня значит.

Она взяла Марту под руку — жест, который был почти немыслим между леди и её служанкой, — и сжала её плечо. .

— Пойдёмте, — сказала она, кивая в сторону площади, где уже собирались люди. — Праздник вот-вот начнётся. И если вы действительно хотите быть счастливее хотя бы сегодня, — на её губах заиграла лёгкая, почти неуловимая улыбка, — вам стоит быть там, а не здесь.

Они направились к площади. Почти у самого края, там, где кончалась деревенская улица и начиналось открытое пространство, их путь пересекли двое местных — крепкие, широкоплечие мужики с обгоревшими лицами и хитрыми, оценивающими глазами, те самые, о которых Отто говорил как о контрабандистах. Завидев двух привлекательных женщин, они, явно находясь в приподнятом настроении после первой порции браги, начали было приближаться с явным намерением познакомиться поближе — но, бросив взгляд через плечо Фии и Марты, наткнулись на две фигуры, стоявшие поодаль, и тут же, без единого слова, ретировались с той скоростью, которая выдавала в них людей, умеющих быстро оценивать риски. Там, у дома старейшины, Сандор и Винсент всё ещё разговаривали со старостой, но взгляд Сандора, холодный и внимательный, на мгновение был направлен прямо на незадачливых ухажёров. Этого хватило.

Когда Фия, Сандор, Марта и Винсент собрались на площади, праздник был уже в самом разгаре. Огромный костёр в центре на который ушло, казалось, пол-леса хвороста и вся солома, собранная в округе, — наконец занялся по-настоящему, и его пламя, ревущее и пляшущее, взметнулось в небо на высоту нескольких метров, разбрасывая вокруг мириады искр. Жар от него был таким сильным, что стоять слишком близко было невозможно, и люди, собравшиеся вокруг, образовали широкий круг, в котором плясали тени и отражалось пламя. Запах горящего дерева смешивался с ароматами еды, вина и полевых цветов, и весь этот букет кружил голову не хуже местной браги.

Музыканты — трое деревенских, вооружённых скрипкой, дудкой и чем-то вроде бубна, — заиграли живую, задорную мелодию. Это была не придворная музыка, не вычурные менуэты и паваны, к которым привыкли в Креатосе, — это была простая, ритмичная, дикая музыка, которая шла не от головы, а от сердца. Скрипка взвизгивала и хохотала, дудка выводила озорные трели, бубен грохотал в такт шагам, и перед лицом этой стихии невозможно было устоять на месте.

Сандор, глядя на этот костёр, на этот танец теней и света, на Фию, которая стояла рядом и смотрела на пламя с тем же заворожённым выражением, что и он, внезапно принял решение. Решение, которое зрело в нём уже несколько дней — может быть, с того самого разговора на террасе в Талриане, — и сейчас, под этот треск костра и эту дикую музыку, оно наконец оформилось в действие.

Он повернулся к Фие и, чуть наклонив голову, произнёс:

— Ты сама говорила, что твоего отца здесь нет. Что можно позволить себе немного больше. — Он протянул ей руку. — Пойдём. Потанцуем.

Фия на мгновение замерла, глядя на его протянутую руку, на отблески костра, игравшие на его лице, на эту спокойную, твёрдую уверенность, которая так отличала его от всех, кого она знала. Её щёки, уже раскрасневшиеся от жара костра, порозовели ещё сильнее. Но она не колебалась. Она игривым, почти девчачьим жестом поправила волосы, упавшие на плечо, и вложила свою ладонь в его руку.

— Ты прав, — сказала она, и в её голосе прозвучала, долгожданная нотка свободы. — Здесь нет моего отца. Здесь нет двора. Здесь нет протоколов. Здесь есть только этот костёр, эта музыка и... мы.

Сандор вывел её в круг, туда, где уже танцевали несколько пар — местные, смеявшиеся и кружившиеся под музыку. Он не знал сложных придворных танцев. Но эта музыка и не требовала сложности. Она требовала ритма. Требовала движения. Требовала отдаться ей полностью, без оглядки.

Они отдались.

Танец начался просто — с шагов, неуверенных и осторожных, словно они оба пробовали воду, прежде чем нырнуть. Сандор держал Фию за руку, и она, следуя ритму, делала шаг вперёд, шаг назад, поворот. Музыка ускорялась, и их движения ускорялись вместе с ней. Вскоре они уже не шли — они кружились, хлопая в ладоши в такт мелодии, то сходясь, то расходясь, и каждый раз, когда их руки соприкасались, между ними словно пробегала искра. Пламя костра, огромное и яркое, отбрасывало на их лица пляшущие золотые блики, и в этом свете Фия казалась не женщиной из плоти и крови, а каким-то лесным духом, сошедшим из древних легенд, — с развевающимися волосами, с раскрасневшимися щеками, с глазами, сиявшими ярче любого костра. Сандор, глядя на неё, чувствовал, как внутри него, где-то глубоко, под слоем солдатской брони и грубых манер, что-то разжимается и тает, оставляя после себя только тепло и странное, щемящее чувство полёта.

Они кружились, и мир вокруг них — площадь, люди, музыканты, даже сам костёр — словно отступил на второй план, превратившись в размытый, нечёткий фон для этого танца. Был только ритм. Только движение. Только их глаза и их руки, встречавшиеся снова и снова. Он пару раз неловко оступился, и она, заметив это, рассмеялась — не насмешливо, а тепло и радостно, — и этот смех был лучшей музыкой, чем всё, что играли музыканты.

Где-то рядом, в том же кругу, танцевали Марта и Винсент. Барон, чьё лицо было попеременно то бледным, то пунцовым, двигался с той же неуклюжей, но старательной грацией, с какой он делал всё. Он наступал Марте на ноги, извинялся, снова наступал, пытался что-то сказать и осёкся, и было в этом что-то бесконечно трогательное и комичное одновременно. Марта же, как всегда, была само спокойствие — она двигалась легко и просто, без тени смущения, и на её лице играла полуулыбка, которую никто не мог расшифровать: то ли она действительно наслаждается танцем, то ли ей всё равно, то ли она тихо, про себя, смеётся над потугами бедного барона.

Вокруг них танцевали местные. Пары кружились, смеялись, хлопали в ладоши, и вся площадь была заполнена этим радостным, почти первобытным весельем, которое шло не от ума, а от самой жизни. Дети носились между танцующими, визжа от восторга и пытаясь поймать искры, летевшие от костра. Старики сидели на скамьях у края площади, хлопали в такт музыке и одобрительно кивали, глядя на молодёжь. И над всей этой картиной сияло огромное, звёздное небо, такое чистое и ясное, каким оно бывает только вдали от городов, от фабрик, от кристаллических куполов.

А в стороне от всего этого веселья, за пределами круга, освещённого костром, на старой, грубо сколоченной скамье сидел Отто. В руке он держал мутную бутыль с самогоном, которую раздобыл у местных — судя по тому, что бутыль была уже наполовину пуста, он раздобыл её довольно давно, — и время от времени прикладывался к ней, делая большие, жадные глотки. Пламя костра отражалось в его глазах, старых и усталых, но сейчас, в этот момент, в них было что-то, чего раньше не было. Покой.

Он смотрел, как кружатся в танце Фия и Сандор, как неуклюже пытается вести Марту Винсент, как дети играют с Кайлом у края площади, и на его лице, обычно таком циничном и суровом, медленно, очень медленно расцветала улыбка. Не та ехидная, кривая ухмылка, с которой он обычно отпускал свои колкости. Эта улыбка была другой. Вымученной. Усталой. Но тёплой. Как будто он, старый воин, прошедший через ад, смотрел на то, ради чего стоило жить.

— И вы, и этот мир, — произнёс он тихо, обращаясь то ли к танцующим, то ли к самому себе, — заслужили немного счастья. Даже если оно продлится всего один вечер.

Он поднял бутыль, посмотрел сквозь мутное стекло на пламя костра, преломившееся в самогоне десятками крошечных искр, и добавил, уже совсем тихо, почти неслышно:

— Я прожил достаточно много. Слишком много, наверное. Слишком долго прятался. Слишком долго бегал. Пора перестать. Пора побороться за то, ради чего стоит жить.

Он помолчал, глядя, как Фия, смеясь, уклоняется от особенно высокой волны искр, взметнувшейся от костра, а Сандор, стоя рядом, прикрывает её плечом — чисто инстинктивно, чисто по-солдатски. Затем он поднял бутыль выше, словно салютуя кому-то невидимому, и негромко, с горькой теплотой в голосе произнёс:

— За вас, ребятки.

Он сделал долгий, медленный глоток, опустил бутыль, вытер губы рукавом и, крякнув от крепости, тяжело поднялся со скамьи. Его фигура, освещённая лишь далёкими отблесками пламени, постепенно растворялась в ночи, и только звёзды, казалось, провожали его своим холодным, вечным светом.

...

Альберт Лангр сидел за массивным письменным столом в своём кабинете, и вечерний полумрак, сгущавшийся за высокими, арочными окнами, мягко обволакивал помещение, стирая границы между светом и тенью. Кабинет этот был идеальным отражением своего хозяина — или, возможно, хозяин был идеальным отражением своего кабинета. Здесь не было кричащей, вульгарной роскоши, которую любили выставлять напоказ другие Столпы Империи. Не было золотых канделябров, громоздких гобеленов, охотничьих трофеев или портретов предков в полный рост. Всё здесь было выдержано в строгих, почти аскетичных тонах: стены, обитые панелями из тёмного, матового ореха, полки с книгами в кожаных переплётах, выстроенными ровными, как солдаты на параде, рядами; несколько карт — политических, торговых, военных, — аккуратно свёрнутых и разложенных по специальным ячейкам; большой глобус на подставке из чёрного дерева, на котором тонкими серебряными линиями были нанесены границы всех известных королевств, сателлитов и вольных городов. Единственным предметом, который мог бы показаться излишним, был небольшой бюст какого-то древнего философа, стоявший на углу стола, но и тот служил скорее напоминанием о принципах, которыми Альберт руководствовался в жизни, чем декоративной безделушкой.

Ничего лишнего. Всё на своих местах. Именно так, как он любил.

Сам Альберт сидел в глубоком, обитом тёмно-зелёной кожей кресле, которое за долгие годы приняло форму его тела, и, склонившись над столом, методично, с почти медитативной тщательностью забивал курительную трубку. Его длинные, сухие пальцы, привыкшие к работе с документами и шифрами, двигались неторопливо и точно: щепотка табака из серебряной коробочки, тугое утрамбовывание большим пальцем, ещё одна щепотка — и так до тех пор, пока чаша трубки не была заполнена ровно настолько, насколько он считал нужным. Затем он взял со стола длинную, тонкую спичку, зажёг её о край пепельницы и, втягивая воздух через мундштук, заставил табак затлеть ровным, алым огоньком. Густой, ароматный дым — смесь вишни, ванили и чего-то горьковатого, напоминавшего полынь, — заполнил его лёгкие, и он, прикрыв глаза от удовольствия, выпустил его тонкой, аккуратной струйкой в потолок.

— Чёрт, — произнёс он негромко, глядя на тлеющий табак с выражением лёгкой досады, смешанной с самоиронией. — В этот раз почти год продержался.

Он покачал головой, усмехаясь самому себе, и сделал ещё одну затяжку, на этот раз глубже, словно восполняя упущенное за месяцы воздержания. Бросать курить он пытался регулярно — примерно раз в несколько месяцев, когда организм начинал протестовать кашлем по утрам и одышкой при подъёме по лестнице. И каждый раз, когда на горизонте сгущались тучи, когда империя начинала трещать по швам, а шпионская сеть приносила вести одна тревожнее другой, его пальцы сами тянулись к трубке, и он, как опытный дипломат, признавал своё поражение перед самим собой.

В дверь кабинета постучали. Стук был тихим, но чётким — три быстрых удара, затем пауза, затем ещё один. Условный сигнал. Альберт, не поворачивая головы, продолжая смотреть на тлеющий табак, произнёс ровным голосом:

— Войдите.

Дверь бесшумно отворилась, и в комнату скользнула фигура, закутанная в длинный, тёмный плащ с глубоким капюшоном, скрывавшим лицо. На нижней половине лица, под капюшоном, виднелась маска — простая, чёрная, без каких-либо отличительных знаков, закрывавшая нос и рот. Человек двигался абсолютно бесшумно, как тень, и его присутствие в комнате можно было бы не заметить, если бы не лёгкое колебание воздуха, вызванное его движением. Он остановился в нескольких шагах от стола и замер, опустив голову в почтительном ожидании. Это был один из его «агентов» — людей, которых Альберт годами внедрял в самые разные слои общества, от дворцовой прислуги до гильдий наёмников, и чьи лица как правило никто не знал, да и не хотел знать.

Альберт выпустил ещё одно облачко дыма, которое медленно, лениво поплыло к потолку, растворяясь в тенях, и, наконец, поднял глаза на вошедшего.

— Я готов выслушать доклад, — произнёс он, и его голос, сухой и бесстрастный, был голосом человека, который привык получать плохие новости и перерабатывать их в полезную информацию.

Человек в капюшоне заговорил. Его голос был приглушён маской, но всё же различим — низкий, монотонный, лишённый интонаций.

— Мой господин. У нас возникли серьёзные основания думать о предательстве кронпринца Казимира. Перехваченные сообщения, показания свидетелей и анализ передвижений его людей указывают на то, что он вступил в сговор с неизвестным врагом. Содержание сговора пока неясно, но есть свидетельства, что он действовал против воли покойного императора ещё до его смерти.

Альберт не изменился в лице. Его пальцы, державшие трубку, даже не дрогнули. Но глаза, холодные, как зимнее небо, чуть сузились.

— Если это так, — произнёс он, и его голос прозвучал ещё суше, чем обычно, — то дела обстоят ещё хуже, чем мы предполагали. Я допускал, что Казимир — дурак. Я допускал, что он амбициозен. Но предательство... Это меняет всё. Продолжай.

Человек в капюшоне кивнул и продолжил:

— Также из Заратраса поступают сообщения о необычной активности. Похоже, готовится собрание Драконьего Ордена. Полный состав. Само собрание, по нашим оценкам, должно пройти через несколько дней. Причина созыва неизвестна, но масштаб подготовки указывает на то, что это не рядовое заседание. Возможно, они реагируют на что-то экстраординарное.

Альберт нахмурился — впервые за весь доклад. Его брови сошлись на переносице, и он, сделав особенно глубокую затяжку, задержал дым в лёгких на несколько секунд, прежде чем выпустить его.

— Только этого сейчас не хватало, — произнёс он, и в его голосе промелькнула тень раздражения. — Драконий Орден не собирает совет ради пустяков. Последний раз они собирались в полном составе... дайте подумать... двадцать три года назад, когда случился тот инцидент с ренегатом в Восточных горах. Если они созывают совет сейчас, значит, скоро произойдёт что-то глобальное. Что-то, что касается не только Заратраса, но и нас.

Он помолчал, барабаня пальцами по подлокотнику кресла — единственный жест, выдававший его внутреннее напряжение.

— Узнай подробности этого собрания, — приказал он, и его голос вновь обрёл стальную, не терпящую возражений твёрдость. — Насколько это возможно. Я понимаю, что проникнуть в Орден практически невозможно, но у нас есть свои источники. Используй их. Мне нужно знать, что они обсуждают, кто будет присутствовать и, если получится, какова повестка.

— Будет исполнено, мой господин, — ответил человек в капюшоне.

Затем он сделал короткую паузу и, словно собираясь с духом перед самым важным, добавил:

— И ещё кое-что. Мои люди перехватили сомнительного человека, пытавшегося проникнуть через южные ворота Креатоса. При нём было послание. Оно адресовано герцогу Кассиану Блэкторну.

Рука Альберта, державшая трубку, замерла на полпути ко рту. Его глаза, устремлённые на агента, вспыхнули острым, хищным интересом.

— Кто отправитель? — спросил он, и в этом коротком вопросе было больше напряжения, чем во всём его предыдущем спокойствии.

— Отправителем является нынешний Гильдмастер Ривергарда, — ответил агент. — Некто Билли Однорукий.

Альберт на мгновение замер. Затем его губы тронула лёгкая, почти незаметная усмешка.

— Билли Однорукий, — повторил он, словно пробуя это имя на вкус. — Похоже, слухи о смещении Фрамта были правдивы. А этот Билли, судя по всему, куда более предприимчив, чем его предшественник. Раз он осмелился отправить послание напрямую герцогу Гипериона, значит, у него есть для этого очень веские причины.

Он сделал ещё одну затяжку — на этот раз короткую, почти жадную, — и, выпуская дым, спросил:

— Каково содержание сообщения?

Агент выпрямился, и его голос, всё ещё монотонный, обрёл особую чёткость:

— В сообщении говорится, что леди Фиомела Блэкторн жива. Указаны её местоположение и доказательства того, что отправитель сообщения имеет к ней прямой доступ. Также содержится просьба связаться лично с леди Фиомелой и организовать канал связи между ней и её отцом, герцогом Кассианом Блэкторном.

В кабинете воцарилась тишина. Такая глубокая, что слышно было, как тлеет табак в трубке Альберта. Сам Альберт сидел неподвижно, глядя куда-то в пространство перед собой, и его лицо, освещённое лишь тусклым светом эфирной лампы на столе, было непроницаемым. Прошло несколько секунд, прежде чем он снова заговорил.

— Видно, дочь своего отца, — произнёс он, и в его голосе, сухом и бесстрастном, на мгновение промелькнуло что-то, отдалённо напоминавшее уважение. — Смогла выжить. Смогла добраться до Ривергарда. Смогла убедить одного из Гильдмастеров вольных городов помогать ей и рисковать ради неё. Это... впечатляет.

Он сделал паузу, глубоко затянулся и, выпуская дым тонкой, идеально ровной струйкой, добавил — почти про себя, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Тебе повезло, Кассиан. Что мы в одной команде.

Затем он резко, по-деловому, перевёл взгляд на агента.

— Передай это сообщение Кассиану Блэкторну. Немедленно. Все остальные дела — в сторону. Это — приоритет номер один. Ты понял? Я подозреваю, что кронпринц, на поводу у наших врагов, может пойти на крайние меры.

— Да, мой господин, — ответил агент и склонил голову ещё ниже.

— Иди, — сказал Альберт.

Агент, не говоря ни слова, бесшумно развернулся и исчез за дверью так же бесшумно, как и появился. Альберт остался один. Он сидел, глядя на дверь, за которой скрылся его подчинённый, и медленно, методично тушил трубку, выбивая тлеющий табак в пепельницу. Его пальцы, всё ещё тонкие и точные, двигались автоматически, в то время как его разум был занят совсем другим.

«Фиомела Блэкторн жива. Она в Ривергарде. Или где-то рядом. И она нашла способ связаться с отцом через Гильдмастера.»

Он отложил трубку в сторону и, опершись обеими руками о стол, медленно поднялся с кресла. Затем развернулся и подошёл к окну за своей спиной — огромному, арочному, выходившему на ночной Креатос. Город, раскинувшийся внизу, был прекрасен и страшен одновременно: бесчисленные огни дворцов и усадеб, переливавшиеся в темноте, как драгоценные камни; строгие линии улиц, спроектированных лучшими архитекторами империи; и над всем этим — огромный, полупрозрачный купол, который мерцал и переливался, питаемый энергией эфирных кристаллов. Империя на грани краха.

Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел на эту империю — империю, которой он посвятил всю свою жизнь, — и в его глазах, читалось что-то, похожее на мрачную, непоколебимую решимость.

— Я всегда служил и буду служить лишь Гипериону, — прошептал он, повторяя фразу, которую сказал Кассиану несколько дней назад. — И если для того, чтобы спасти его, нужно пойти по головам... я это сделаю.

За окном, над куполом Креатоса, медленно, величественно плыли облака, подсвеченные луной, и в их движении было что-то, напоминавшее ход истории — неумолимый, непреодолимый, и в то же время дающий надежду на то, что после самой тёмной ночи всегда наступает рассвет.