Этерион II

Сандор бежал, зажимая ладонью рану на плече. Кровь текла между пальцев, горячая и липкая, пропитывая рукав плаща и капая на брусчатку, оставляя за ним тёмный, прерывистый след. Он не смотрел на рану — он знал, что если посмотрит, то потеряет концентрацию, а концентрация была сейчас единственным, что держало его на ногах. Боль пульсировала в такт сердцу, отдаваясь в руке, в шее, в висках, и каждый шаг отзывался в теле волной тупого, изматывающего страдания. Он не мог определить, насколько серьёзна рана. Кровотечение не останавливалось, несмотря на давление, и это было очень плохо. Но останавливаться было нельзя. Не сейчас. Не здесь. Пока он не найдёт остальных.

Солнце поднималось всё выше над Ривергардом и его первые лучи, пробивавшиеся сквозь пелену утреннего тумана над рекой, окрашивали город в неестественные, тревожные тона. Тени, которые ещё недавно были глубокими и чёрными, отступали, сжимались, уползали в подворотни, словно боясь света, и на их месте проступали очертания зданий, мостов, фонарей — обычных, мирных, совершенно не вязавшихся с тем адом, который только что разверзся в кабинете Билли. Улицы, которые Сандор пересекал одну за другой, были ещё полупустыми — большинство горожан либо не проснулись, либо попрятались, напуганные грохотом и вспышками, — но впереди, там, где ещё недавно стоял бардель, уже начиналось движение.

Он увидел это, пробегая через небольшую площадь, примыкавшую к переулку, где час назад разорвался в клочья публичный дом. Сейчас там, у почерневших от копоти стен, уже собирались люди. Несколько зевак, привлечённых шумом боя и грохотом разрушений, стояли поодаль, перешёптываясь и поглядывая на пролом в стене. Пара торговцев, чьи лотки располагались неподалёку, суетливо собирали свой товар, явно опасаясь мародёров. Трое наемников — судя по форме, из городских Ривергарда, — уже были на месте и что-то оживлённо обсуждали, жестикулируя в сторону пролома. Их лица, видневшиеся под шлемами, выражали смесь ужаса и недоумения. Зрелище, представшее перед ними — выжженные в камне чёрные отметины, ледяная корка, всё ещё покрывавшая окна второго этажа, и полное отсутствие тел там, где, по логике, должны были быть горы трупов, — явно не укладывалось в их понимание реальности. Никто из них не знал, что здесь произошло.

Сандор не стал останавливаться. Он пробежал мимо площади, прижимая рану на руке и стараясь не встречаться глазами с любопытными. Его внешний вид — окровавленный, растрёпанный, с копьём за спиной — привлекал внимание, и он слышал за спиной возгласы, вопросы, чьи-то крики: «Эй, парень, что там случилось?», «Ты ранен?», «Стой, тебе нужна помощь!» — но он не отвечал. Он бежал дальше, туда, где, как он надеялся, его ждали остальные.

Пробежав ещё несколько улиц, он начал понимать, что силы на исходе.

Это было не просто утомление — то, что накатывало на него волнами с каждым шагом. Это было глубокое, всепоглощающее истощение. Его ноги, ещё недавно бывшие послушными и быстрыми, теперь двигались как в толще воды — медленно, тяжело, требуя неимоверных усилий для каждого шага. Лёгкие, сжимавшиеся и разжимавшиеся в ритме бега, начали гореть огнём, и каждый вдох отдавался болью в плече. Перед глазами всё плыло, и он несколько раз спотыкался о препятствия, чудом удерживаясь на ногах.

Он добежал до перекрёстка и остановился, тяжело дыша. Кровь всё ещё текла. Он чувствовал, как она, горячая и вязкая, стекает по пальцам, капает на брусчатку, образуя под ним небольшую, быстро растущую лужицу. Все его знания о полевой медицине — те, что он получил за время службы в «Серых плащах», — говорили ему, что это очень плохо. Если кровотечение не остановить в ближайшее время, он потеряет сознание. А если потеряет сознание здесь, на пустой улице, без помощи... он знал, что будет дальше.

Но остальных нигде не было видно.

Он огляделся по сторонам, пытаясь разглядеть хоть какой-то знак — след на земле, обрывок ткани, — который указал бы ему направление. Но улицы были пусты и безмолвны. Только он один, посреди чужого, равнодушного города, раной в руке, истекающий кровью и теряющий последние силы. Впервые за долгое время Сандор почувствовал, как внутри него, где-то глубоко, под слоем солдатской брони и боевого ожесточения, шевелится холодное, липкое отчаяние. Он не знал, куда бежать. Он не знал, живы ли они. Он не знал, догонит ли их Даниэль. И он ничего не мог с этим поделать.

Внезапно момент из-за поворота, с грохотом колёс и цокотом копыт, вылетела карета.

Это была та самая карета — тёмная, лакированная, что принадлежала Билли. Лошади, взмыленные и тяжело дышавшие, несли её на полной скорости, а возницей был не кто иной, как Отто. Старик сидел на козлах, сгорбившись и вцепившись в вожжи, и его лицо, освещённое первыми лучами солнца, было напряжённым, сосредоточенным, но когда он увидел Сандора, в его глазах мелькнуло выражение глубочайшего, почти комичного облегчения.

— Вот ты где, сержантик! — проорал он, перекрывая грохот колёс. — Я уж думал, ты решил героически сдохнуть и оставить меня без халявной выпивки!

Карета, заскрежетав колесами, резко остановилась рядом с Сандором, и прежде чем она успела замереть полностью, дверца распахнулась. Изнутри высунулись сразу две пары рук — Билли, действовавший своей единственной живой рукой, и Винсент, — и, ухватив Сандора за плечи и за ворот камзола, буквально втащили его внутрь вместе с копьём. Сандор, потерявший равновесие от рывка, рухнул на пол кареты, больно ударившись плечом о деревянную скамью, и на мгновение перед его глазами всё поплыло.

— Жми! — крикнул Билли, захлопывая дверцу, и Отто, не мешкая, хлестнул лошадей. Карета рванулась с места, и Сандор, всё ещё лежавший на полу, почувствовал, как колёса снова загрохотали по брусчатке, унося их прочь от места боя.

Внутри кареты царил хаос. Фия, сидевшая на скамье напротив, при виде Сандора — окровавленного, бледного, едва державшегося в сознании, — издала сдавленный, полный ужаса возглас и бросилась к нему. Её лицо, обычно такое сдержанное и аристократически-невозмутимое, сейчас было искажено тревогой. Она опустилась на колени рядом с ним, прямо на грязный пол кареты, не заботясь о платье, и её руки, дрожавшие, потянулись к его ране.

— Сандор! — воскликнула она, и в её голосе, всегда таком ровном и хорошо поставленном, прозвучали нотки, которых он никогда раньше не слышал: отчаяние, страх, почти паника. — Сандор, ты слышишь меня?! У тебя кровь! Много крови! Где ещё? Кроме руки? Что-то ещё? Ты...

— Только рука, — выдавил Сандор, пытаясь говорить спокойно, но его голос прозвучал слабо, хрипло, неубедительно. — Остальное — царапины.

— Царапины?! — Фия почти выкрикнула это слово, и её глаза, устремлённые на пропитанный кровью рукав, расширились от ужаса. — Ты называешь это царапинами?! Марта!

Марта уже была рядом. Она, сидевшая в углу кареты с Кайлом на коленях, бережно передала мальчика Винсенту, тот принял его с выражением крайнего изумления и неловкости, явно не зная, что делать с ребёнком, и, опустившись на колени рядом с Фией, оценила рану быстрым, профессиональным взглядом. Её лицо, обычно такое меланхоличное и спокойное, стало сосредоточенным и серьёзным. Она, не тратя времени на расспросы, ухватилась за подол своей юбки — — и сильным, резким движением оторвала от него длинную полосу ткани. Ткань затрещала, и этот звук, резкий и грубый, на мгновение перекрыл грохот колёс.

— Нужно перетянуть рану, — сказала она. — Сильно. Чтобы остановить кровь. Леди Фия, помогите мне. Приподнимите его руку. Вот так. Теперь держите.

Фия, стиснув зубы и стараясь не смотреть на кровь, которая продолжала сочиться, приподняла руку Сандора. Марта, действуя быстро и умело начала обматывать рану тканью, затягивая её так туго, как только могла. Сандор, стиснув зубы, терпел. Боль была сильной — ткань врезалась в края раны с каждым новым витком, — но он не издал ни звука. Он только закрыл глаза и сосредоточился на дыхании: вдох, выдох, вдох, выдох. Как учили в "Серых плащах".

Но кровь не останавливалась.

Прошло полминуты, минута. Ткань, которую Марта наложила поверх раны, уже пропиталась кровью и стала тёмной, почти чёрной. Алая струйка продолжала сочиться из-под повязки, стекая по пальцам Фии, по рукаву Сандора, по полу кареты. Марта, чьи руки уже были перепачканы, наложила ещё один слой, затянула ещё туже, но кровь всё равно текла. Она подняла глаза на Фию, и в её взгляде промелькнуло то, чего Фия боялась больше всего: беспомощность.

— Повязка не держит, — сказала Марта тихо, почти шёпотом. — Нужен жгут. Или прижигание. Или... — она не закончила.

Фия слушала её, и в её груди поднималась волна чего-то огромного, тёмного, всепоглощающего. Она смотрела на Сандора — на его бледное, осунувшееся лицо, на его закрытые глаза, на его медленно, слишком медленно вздымающуюся и опускающуюся грудь, — и чувствовала, как мир вокруг неё сужается до одной-единственной точки. До этого человека. Который сейчас истекал кровью у неё на глазах, и она ничего — ничего! — не могла с этим поделать.

Фия, дочь герцога Блэкторна, аристократка, учёный, дипломат, человек, который всегда контролировал свои эмоции так же хорошо, как и свои исследования, — заплакала.

Это произошло неожиданно даже для неё самой. Она не всхлипывала, не рыдала, не издавала громких звуков. Просто из её глаз, широко раскрытых и устремлённых на Сандора, потекли слёзы — тихие, тёплые, совершенно непроизвольные. Они катились по её щекам, капали на её платье, на её руки, всё ещё державшие руку Сандора, и смешивались с его кровью, образуя крошечные розовые лужицы. Всё её существо было сосредоточено на одном: «Пожалуйста. Пожалуйста, не умирай. Только не ты. Только не сейчас.»

Марта, увидев слёзы Фии, на мгновение замерла. Она столько лет знала эту девушку — с тех пор, как Фия была ещё ребёнком, — и ни разу не видела, чтобы та плакала. Даже когда умерла её мать. Даже когда её отец, герцог Кассиан, был холоден и отстранён. Даже когда империя начала трещать по швам. Фия всегда была ледяной, несгибаемой. Но сейчас, глядя на её слёзы, Марта поняла то, что, возможно, понимала уже давно, но не решалась сформулировать: эта девушка любит этого солдата. Любит так, как любят раз в жизни. И если он сейчас умрёт, что-то в ней умрёт вместе с ним.

В следующий момент случилось то, чего никто не ожидал.

Кайл, всё это время сидевший на коленях у Винсента и молча наблюдавший за происходящим своими бездонными, чёрными глазами, вдруг пошевелился. Он решительно высвободился из неловких объятий барона — Винсент, который так и не понял, как держать ребёнка, вздохнул с облегчением, — и, сделав два нетвёрдых шага по раскачивающейся карете, подошёл к Сандору. Марта, заметив его движение, хотела было мягко отвести его в сторону — мол, не смотри, не нужно тебе это видеть, — но что-то в выражении лица мальчика заставило её замереть. Это было не детское любопытство. Это было что-то другое.

Кайл остановился рядом с Сандором, глядя на его рану. Его глаза, обычно такие отстранённые и пустые, сейчас были сосредоточенными — не по-детски сосредоточенными, с той самой интенсивностью, которая заставляла даже Отто чувствовать себя неуютно. Он смотрел на кровь, на разорванную плоть, на повязку, пропитанную алым. Смотрел долго, не мигая. Затем он поднёс свою маленькую, тонкую руку к ране Сандора — не касаясь её, но зависнув в нескольких дюймах. Его губы, обычно плотно сжатые, чуть приоткрылись.

И он произнёс:

— Исцелись.

Одно слово. Всего одно. Но когда оно прозвучало — тихо, почти шёпотом, — воздух в карете изменился. Он стал плотнее, тяжелее, словно наполнился невидимой, вибрирующей энергией, которая исходила от мальчика и расходилась кругами, как волны от брошенного в воду камня. Сандор, лежавший с закрытыми глазами, внезапно дёрнулся, как от удара током, и его спина выгнулась дугой. Фия ахнула, не понимая, что происходит. Марта отшатнулась, инстинктивно прижимая руку к груди. Винсент, сидевший в углу, издал какой-то сдавленный писк и вцепился в портфель.

Рана на руке Сандора начала затягиваться.

Это не было похоже на обычное исцеление — не на то, как плоть медленно срастается в течение дней и недель. Это происходило прямо у них на глазах, за считанные секунды. Края раны, ещё недавно зияющие и кровоточащие, начали сближаться, словно их стягивала невидимая нить. Кровь, всё ещё сочившаяся из-под повязки, остановилась. Ткани срастались, переплетались, восстанавливались, и через несколько мгновений на месте рваной, глубокой раны остался лишь тонкий, розоватый шрам — такой, какой бывает у давно зажившего пореза. Даже боль, которая пульсировала в руке Сандора и отдавалась в плечо и шею, утихла, исчезла, растворилась, словно её никогда и не было.

Сандор открыл глаза.

Он не понимал, что произошло. Последнее, что он помнил, — как Фия держала его за руку, как Марта пыталась остановить кровь, как темнота начинала сгущаться вокруг него, мягкая и манящая. А теперь он лежал на полу кареты, чувствуя слабость, но не боль, и над ним, склонившись, стояли Фия, Марта и... Кайл.

Кайл, чьё лицо было бледным, как полотно. Из его носа текла тонкая струйка крови — ярко-алой, почти светящейся на фоне его белой кожи. Кайл покачнулся и начал падать.

Марта среагировала мгновенно. Она подхватила мальчика, не дав ему удариться головой о край скамьи, и опустилась вместе с ним на пол кареты, укладывая его голову себе на колени. Её руки, всё ещё перепачканные кровью Сандора, теперь осторожно, бережно придерживали Кайла, а она сама, достав из рукава носовой платок, прижала его к носу мальчика, пытаясь остановить кровотечение.

— Кайл! — выдохнул Билли, бросаясь к сыну. Его лицо, и без того бледное, сейчас стало белым, как мел. — Что с ним?! Что случилось?!

— Он исцелил его, — тихо, с благоговением и ужасом одновременно, произнесла Фия, всё ещё сжимавшая руку Сандора. — Он... он сказал «исцелись», и рана... она просто затянулась. Я видела это своими глазами.

С козелков, перекрывая грохот колёс и цокот копыт, донёсся голос Отто. Старик, не оборачиваясь и не выпуская вожжей, крикнул — громко, хрипло, но с той интонацией, которая означала, что он уже всё понял и уже оценил ситуацию:

— Пацан достиг предела ещё там, у барделя! Когда он остановил нас с тем магом — это был его пик! То, что он смог отдать ещё один приказ сейчас, — это чудо! Его тело не выдерживает! Ему нужно отлежаться, иначе он себя угробит!

Билли, услышав это, замер. Его взгляд, полный страха и отчаяния, метался между Кайлом, лежавшим на коленях у Марты, и дверцей кареты, за которой мелькали утренние улицы. Затем он принял решение.

— Марта, — сказал он, и его голос, всё ещё дрожащий, обрёл ту самую деловую жёсткость, которая была его второй натурой, — продолжай заботиться о Кайле. Делай всё, что нужно. Я тебя прошу. Пока мы не доедем.

Марта, не поднимая головы, кивнула. Её руки, державшие платок у носа Кайла, были спокойны и уверенны — те самые руки, которые за годы службы научились справляться с чем угодно.

Билли, опираясь на трость и хромая сильнее обычного — видимо, старая рана разыгралась от всего этого напряжения, — проковылял к дверце кареты и, не дожидаясь, пока она остановится, распахнул её на ходу. Холодный утренний воздух ворвался внутрь, разметав волосы и одежду. Билли, действуя с неуклюжей, но решительной сноровкой, перебрался через борт и, едва не сорвавшись, ухватился за поручень козел. Отто, заметив его движение, протянул ему руку и помог забраться на сиденье рядом с собой.

— Куда вести?! — крикнул Отто, перекрывая шум ветра.

Билли, тяжело дыша, начал показывать дорогу, жестикулируя и протезом, и тростью, и живой рукой одновременно. Карета вильнула, сворачивая в узкий переулок, затем — в другой, затем — на широкую улицу, ведущую куда-то в сторону реки.

Тем временем внутри кареты Сандор, который всё это время лежал на полу, пытаясь осознать произошедшее, снова начал терять сознание. Его веки, которые он с трудом удерживал открытыми, налились свинцом. Он чувствовал, как темнота — мягкая, тёплая, манящая — снова подступает к нему, обволакивает его, тянет за собой. Он попытался бороться, но сил не было. Последнее, что он увидел, — лицо Фии, склонённое над ним, её глаза, всё ещё мокрые от слёз, но уже не отчаянные, а полные надежды. И он почему-то знал, что всё будет хорошо.

Он закрыл глаза и провалился в темноту.

Винсент, который всё это время сидел в углу, прижимая к себе портфель и не зная, чем помочь, внезапно встрепенулся. Его лицо, обычно такое растерянное и испуганное, обрело выражение профессионала, который наконец-то вспомнил, что он умеет. Он быстро пересёк карету, опустился на колени рядом с Сандором и, приложив два пальца к его шее — туда, где должна была биться сонная артерия, — замер.

Фия, всё ещё державшая Сандора за руку, смотрела на Винсента с затаённым дыханием. Прошло несколько секунд. Затем барон поднял голову, и в его глазах, читалось выражение глубочайшего, искреннего облегчения.

— Всё в порядке, леди Фиомелла, — произнёс он, и его голос, всё ещё дрожащий, звучал почти радостно. — Пульс ровный, сильный. Похоже, он потерял сознание от потери крови, но... но рана полностью исчезла. Я не знаю, как это возможно, я не маг и не врач, но... шрама почти нет. Наш телохранитель, похоже, вне опасности.

Фия, услышав это, издала долгий, прерывистый вздох — тот самый, который она, сама того не замечая, сдерживала всё это время. Её плечи, напряжённые до предела, расслабились, и она, всё ещё сжимая ладонь Сандора в своей, опустила голову.

Марта, сидевшая на полу с Кайлом на коленях, смотрела на эту сцену и чувствовала, как в её собственной груди что-то разжимается. Мальчик на её коленях всё ещё был бледен, и его носовое кровотечение, хотя и начало останавливаться, оставило следы на его лице и на её платье, но его дыхание было ровным, и его глаза, всё ещё открытые, смотрели куда-то в пространство. Он был истощён, но жив. И тот, ради кого он пожертвовал последними силами, — тоже.

Карета мчалась через просыпающийся Ривергард, ведомая рукой Отто и направляемая указаниями Билли. Они неслись по извилистым улочкам, мимо домов, которые становились всё ниже и беднее, мимо складов и пакгаузов, мимо причалов, где сонные рыбаки уже начинали разгружать утренний улов. Солнце поднималось всё выше, и его лучи, пробиваясь сквозь туман над рекой, окрашивали воду в розовато-золотистые тона. Город просыпался, не подозревая о том, что этой ночью в нём столкнулись силы, способные уничтожить его до основания. Для большинства жителей это было просто очередное утро. Для тех, кто сидел в этой карете, — начало нового этапа, который обещал быть ещё опаснее предыдущего.

Наконец, после долгой, петляющей езды по лабиринту улиц, Билли поднял руку, приказывая остановиться. Отто натянул поводья, и карета, заскрежетав колёсами, замерла на месте. Они находились в каком-то глухом, пустынном переулке, зажатом между двумя высокими, облупленными зданиями, которые казались нежилыми. Никаких вывесок, никаких признаков жизни. Только заколоченные окна, ржавые водосточные трубы и вонь стоячей воды из канавы.

Билли, тяжело кряхтя и опираясь на трость, спрыгнул с козел на землю, чуть не потеряв равновесие, но удержавшись. Его лицо, обращённое к карете, было серьёзным, сосредоточенным — таким, каким Сандор видел его только в моменты принятия важных решений.

— Это мой второй офис, — произнёс он, кивая на одно из зданий. — Не такой роскошный, как тот, что остался позади, но зато о нём знают только свои. Здесь я буду в безопасности. По крайней мере, до тех пор, пока я не решу проблемы.

Он оглянулся по сторонам, убеждаясь, что за ними никто не следит, и продолжил:

— Я сейчас подниму на уши весь город. Каждая собака, каждая шлюха, каждый бродяга — все будут следить за этим магом. Мне будут докладывать всё, вплоть до того, сколько раз он стряхнёт после справления нужды. Он не сможет шагу ступить, чтобы я об этом не узнал. Я обещаю.

Он сделал паузу, опираясь на трость обеими руками.

— Кроме того, нужно многое замять. То, что произошло в моём борделе, — разрушения, вспышки, трупы, которые исчезли, — это привлечёт внимание. Если другие гильдмастера узнают, что здесь замешана магия такого уровня, да ещё и Драконий Орден, да ещё и... — он бросил быстрый взгляд на Отто, — то, что устроили вы двое, у нас будут проблемы. Большие проблемы. Поэтому я займусь этим. У меня есть связи в королевствах, в гильдиях, в портовой администрации. Я заставлю их смотреть в другую сторону. Это будет стоить денег, но деньги — не проблема. Проблема — вы.

Он перевёл взгляд на карету, внутри которой сидели Фия, Марта, Винсент, лежал без сознания Сандор и лежал, приходя в себя, Кайл.

— Кайла нужно увозить из этого города, — сказал Билли, и его голос, всё ещё деловой, чуть дрогнул. — Прятать. Подальше отсюда. Подальше от Заратраса. Я думал об этом всю дорогу, пока мы ехали. И единственное место, куда, на моей памяти, Заратрас так просто не сунется, — это Гиперион.

Из кареты, всё ещё сидя на полу и держа Сандора за руку, подала голос Фия:

— Гиперион? Но мы не знаем, что там сейчас происходит. Мой отец... Мы не можем просто вернуться туда, не зная положения дел...

— Леди Фиомелла, — перебил её Билли, и в его голосе, обычно таком визгливом, прозвучала странная, почтительная мягкость, — я понимаю ваши опасения. Но я обещал вам связаться с герцогом Блэкторном, и я сдержу обещание. Дайте мне время. Несколько дней. Я пробью по всем каналам, найду способ, свяжусь с вашим отцом. А пока... пока вам нужно залечь на дно.

Фия, помолчав несколько секунд, произнесла — тихо, но твёрдо:

— Билли... мы можем спрятать Кайла в поместье Блэкторнов. Это одно из самых защищённых мест в Гиперионе. Мой отец... он сможет обеспечить ему безопасность. Я обещаю. Я возьму его под защиту семьи Блэкторн. Но для этого нам действительно нужно связаться с отцом.

Билли, услышав это, на мгновение замер. Его лицо, обычно такое подвижное, стало неподвижным, и в его глазах, устремлённых на Фию, промелькнуло выражение глубочайшей, почти недоверчивой благодарности. Он не сказал ни слова. Просто кивнул — коротко, резко, — и этого кивка было больше, чем иной длинной речи.

Затем он сунул живую руку в карман пиджака и, порывшись там, извлёк небольшой металлический жетон. Тот был круглым, размером с монету, с выгравированным на нём символом — что-то вроде скрещённых якоря и ключа, знак, которого Сандор никогда раньше не видел. Билли протянул жетон Отто, который всё ещё сидел на козлах, натягивая поводья.

— Это жетон, — сказал Билли. — По нему вас узнают. Слушай меня внимательно, старик. Езжайте на юг, к городским воротам. Там начнётся просёлочная дорога. Через пару часов будет деревня — маленькая, ничем не примечательная, затерянная среди холмов. Называется... да там одна деревня на всю округу, не ошибётесь. В центре деревни — большой дом, самый большой, где живёт старейшина. Обратитесь к нему. Передайте этот жетон. Скажите, что вы от Билли Однорукого. Он вам поможет. Он укроет вас. Не задавая вопросов.

Отто взял жетон, подкинул его на ладони, оценивая вес и металл, и кивнул.

— Понял.

Билли повернулся к дверце кареты, которая всё ещё была приоткрыта. Внутри, на коленях у Марты, лежал Кайл. Мальчик уже пришёл в себя — его глаза, всё ещё тёмные и бездонные, были открыты, и он смотрел на Билли. В этом взгляде было что-то, чего никто кроме их двоих не смог понять. Не мольба. Не страх. Скорее — немой вопрос. Или прощание.

Билли, заметив этот взгляд, отбросил трость, шагнул к карете и, несмотря на свою хромоту, несмотря на своё грузное тело, взобрался внутрь. Он подошёл к Марте, опустился на одно колено — то, которое ещё было здоровым, — и обнял Кайла. Крепко. Сильно. Так, как обнимают то, что боятся потерять.

— Сынок, — произнёс он тихо, и его голос, лишённый своих обычных визгливых ноток, звучал мягко, почти нежно, — твой отец — не боец. Не маг. Не герой. Я — просто старый, жирный, однорукий бандит, который умеет только давить на людей и считать деньги. Но в этом городе... — он чуть отстранился, заглядывая Кайлу в глаза, — в этом городе я — король. И пока ты будешь в безопасности, пока ты будешь жив, со мной ничего не случится. Я обещаю. Ты меня понял?

Кайл не ответил. Он просто смотрел на Билли. Но затем, медленно, очень медленно, его маленькая, тонкая рука поднялась и легла на плечо отца. Всего на мгновение. Но в этом жесте было больше смысла, чем в сотне слов.

Билли, сглотнув комок в горле, резко встал, подхватил трость и, не оборачиваясь, вылез из кареты. Он захлопнул дверцу и, повернувшись к Отто, хрипло скомандовал:

— Езжай.

Отто взмахнул поводьями, и карета сорвалась с места. Билли остался стоять посреди пустого переулка, опираясь на трость и глядя вслед удаляющемуся экипажу. Он стоял так до тех пор, пока карета не скрылась за поворотом. Потом развернулся и, хромая сильнее обычного, направился в свой «второй офис». У него было много работы.

Карета покинула пределы Ривергарда через южные ворота, когда солнце уже поднялось над горизонтом и начало разгонять утренний туман. Стражники у ворот, лениво бросив взгляд на экипаж, махнули рукой — у них были свои заботы, и связываться с незнакомой каретой, которой правил угрюмый старик, явно не входило в их планы. Просёлочная дорога, начавшаяся сразу за воротами, была узкой и ухабистой, но Отто вёл карету уверенно, объезжая самые глубокие рытвины и не сбавляя скорости. За окнами проплывали поля, перелески, изредка — одинокие фермерские домики с дымом из труб. Пейзаж был мирным, почти идиллическим, и этот контраст с ночным кошмаром, оставшимся позади, был настолько резким, что казался почти сюрреалистичным.

Через пару часов, как и обещал Билли, на горизонте показалась деревня. Она была именно такой, какой её описывал Однорукий: маленькая, приземистая, окружённая невысоким частоколом и приютившаяся у подножия пологих холмов. Несколько десятков домов, разбросанных по обе стороны от единственной дороги, утопали в зелени садов, ещё не потерявших свою летнюю листву. В центре деревни, как и было сказано, возвышался самый большой дом — скорее даже не дом, а что-то вроде общинного строения с широким крыльцом и массивными дубовыми дверями.

Отто, следуя указаниям, подвёл карету прямо к этому дому и остановил лошадей.

Их прибытие не осталось незамеченным. В деревне, где каждый житель знал каждого, а чужаки появлялись не часто, прибытие незнакомой кареты было событием. Из близлежащих домов начали выходить люди — крестьяне в простой, рабочей одежде, с мозолистыми руками и обветренными лицами. Они собирались неподалёку, перешёптывались, поглядывали на карету с опаской. Кто-то позвал старосту. Вскоре дверь большого дома отворилась, и на крыльцо вышел мужчина.

Он был немолод — лет шестидесяти, может, чуть старше, с седыми, коротко остриженными волосами и такой же седой, аккуратно подстриженной бородой. Его одежда — простая, но добротная, из хорошей ткани, — выдавала в нём человека небогатого, но уважаемого. Глаза, светлые и внимательные, смотрели на приезжих с настороженностью, но без враждебности.

— Кто вы, добрые люди? — спросил он, и его голос, низкий и спокойный, разнёсся над притихшей площадью. — И зачем вы сюда прибыли?

Отто спрыгнул с козел, приземлившись на землю с лёгкостью, не свойственной его возрасту, и, не торопясь, подошёл к старейшине. Его лицо, покрытое дорожной пылью и потом, было спокойным, но в глазах читалась усталость — та самая, глубокая, которую он редко позволял себе показывать. Он протянул старейшине жетон — маленький, металлический, тускло блеснувший в лучах утреннего солнца.

— Мы от Билли Однорукого, — сказал Отто. — В карете — раненый. Нам нужно укрытие.

Взгляд старейшины изменился мгновенно. Едва он увидел жетон и услышал имя «Билли», как его настороженность сменилась серьёзной, сосредоточенной деловитостью. Он взял жетон, внимательно осмотрел его, кивнул и, не задавая больше вопросов, жестом подозвал двух крепких парней, стоявших неподалёку.

— Вы двое, — сказал он, и его голос, всё ещё спокойный, обрёл командные нотки, — помогите вынести раненого. Аккуратно. Отнесите его в дом.

Парни, не говоря ни слова, подошли к карете и, открыв дверцу, осторожно, но умело вытащили Сандора, всё ещё находившегося без сознания. Они подхватили его под руки и понесли вслед за старейшиной, который уже направился к одному из домов, стоявшему чуть поодаль от центра деревни.

— Друг Билли — мой друг, — произнёс старейшина через плечо, обращаясь ко всем остальным. — Идите за мной. Я отведу вас туда, где вы сможете отдохнуть.

Он привёл их к довольно большому дому — крепкому, сложенному из потемневших от времени бревен, с застеклёнными окнами, небольшим огородом и добротной, крытой черепицей крышей. Дом явно пустовал — возможно, раньше в нём жила какая-то семья, а теперь он использовался для гостей. Внутри было чисто, хоть и пыльно: несколько комнат, простая деревянная мебель, печь в углу, на которой можно было готовить и которая обогревала весь дом. Полы были выметены, а на окнах висели чистые, пусть и выцветшие занавески. Воздух пах сухим деревом, травами и лёгкой, почти неуловимой затхлостью — запахом помещения, которым давно не пользовались.

— Располагайтесь здесь, — сказал старейшина, останавливаясь в центре главной комнаты и обводя её хозяйским взглядом. — Дом ваш на столько, на сколько понадобится. За домом есть баня. К ночи её затопят — все сможете помыться и обработать ранения. Если что-то будет нужно, обращайтесь к любому в деревне. Я сообщу всем, что вы — друзья Билли. Здесь вас никто не тронет.

Двое парней, нёсших Сандора, тем временем аккуратно уложили его на одну из кроватей в соседней комнате. Он всё ещё был без сознания, но его дыхание было ровным, а лицо, хоть и бледное, больше не было искажено болью. Фия, не отходившая от него ни на шаг, села на край кровати.

Старейшина, убедившись, что всё в порядке, коротко поклонился и вышел. За ним вышли и его помощники. Дверь за ними закрылась, и в доме воцарилась тишина.

Тишина эта была совсем не похожа на ту, что царила в кабинете Билли перед появлением Даниэля, — напряжённую, наполненную угрозой, звенящую от невидимых эфирных вибраций. Эта тишина была другой. Спокойной. Почти мирной. Она была полна запахов сухого дерева, трав и старого дома, который давно ждал гостей. И она, эта тишина, подействовала на всех, кто был в доме, гораздо сильнее, чем любые слова. Впервые за долгое время они были в безопасности. Впервые за долгое время они могли дышать.

Марта, всё ещё державшая Кайла на руках, нашла самую тёплую комнату и уложила мальчика на кровать. Кайл, который всё это время находился в сознании, но был слишком слаб, чтобы двигаться или говорить, благодарно посмотрел на неё и закрыл глаза. Через минуту его дыхание стало ровным и глубоким — он уснул. Марта поправила ему подушку, укрыла его одеялом, которое нашла в соседней комнате, и, бесшумно выйдя, прикрыла за собой дверь.

Винсент всё ещё сжимавший в руках портфель, который он не выпускал из рук с самого Креатоса, нашёл себе место в углу гостиной, у печи. Он сел на деревянную скамью, поставил портфель рядом и, наконец-то позволив себе расслабиться, откинулся к стене. Его глаза, за стёклами очков, были устремлены куда-то в потолок, и в них читалось выражение человека, который только что пережил землетрясение, наводнение, ураган и, возможно, конец света — и все эти события уместились в одну ночь.

Отто, войдя в дом последним, окинул помещение быстрым, оценивающим взглядом — профессиональная привычка, выработанная десятилетиями выживания. Он проверил все комнаты, заглянул в чулан, обследовал печь и даже, к удивлению Марты, постучал по стенам в нескольких местах, словно высматривая тайные ходы. Убедившись, что всё чисто, он удовлетворённо хмыкнул, уселся на скамью у входа и вытянул ноги. Его лицо, покрытое дорожной пылью и копотью, было усталым, но в глазах, устремлённых на спящего Сандора, читалось что-то, похожее на облегчение.

Фия, сидевшая у кровати Сандора, наконец-то позволила своим плечам опуститься. Она смотрела на его лицо — спокойное, расслабленное, без гримасы боли, — и чувствовала, как напряжение, державшее её последние дни, медленно, очень медленно отпускает её. Она не знала, сколько времени прошло с того момента, как они вошли в этот дом. Может быть, час. Может быть, больше. Но сейчас, в этой тишине, она почувствовала, что может думать. Может дышать. Может жить.

...

Спустя примерно полтора часа, когда солнце поднялось достаточно высоко, чтобы его лучи начали проникать сквозь щели в старых ставнях, Сандор наконец открыл глаза.

Это произошло не резко — не так, как просыпаются от кошмара или от крика. Его веки, тяжёлые как свинец, медленно поднялись, и его взгляд, сначала расфокусированный и мутный, начал проясняться. Он увидел над собой потолок — не каменный свод борделя, не небо над головой, а обычный, деревянный, с массивными балками перекрытия. Увидел стены — простые, бревенчатые, с пучками сухих трав, развешанных по углам. Увидел лицо Фии, склонённое над ним, — бледное, усталое, но с глазами, которые сияли тем самым теплом, которое он привык искать в ней и которое теперь было направлено прямо на него.

— Где... — начал он, и его голос, хриплый и слабый, прозвучал почти шёпотом.

Фия, услышав его, вздрогнула и подалась вперёд.

— Ты очнулся, — сказала она, и в её голосе, всё ещё надтреснутом после недавних слёз, слышалось такое облегчение, что Сандор на мгновение забыл обо всём остальном. — Как ты себя чувствуешь?

— Помню, — ответил он, пытаясь приподняться на локте. — Маг. Бой. Карета. Кровь. И... Кайл? Что-то случилось с Кайлом? Он был здесь...

— Он исцелил тебя, — сказала Фия, и в её голосе прозвучала та самая, благоговейная нотка, которую она не могла подавить. — Он сказал одно слово — и твоя рана затянулась. Но это истощило его. Он сейчас спит. Марта за ним присматривает.

Сандор переваривал эту информацию несколько секунд, чувствуя, как странная смесь благодарности и тревоги поднимается в его груди. Затем он снова огляделся по сторонам.

— Где мы? — спросил он.

Ответ пришёл не от Фии, а от входа. Отто, сидевший на скамье у двери, подал голос — хриплый, усталый, но с той самой, знакомой издёвкой, которая означала, что старик тоже рад, хоть и не подаёт виду:

— На дне, сержантик. Сидим и не отсвечиваем. Деревня какая-то, в глуши. Спрятались здесь до приезда Билли. Он обещал связаться с её отцом, — он кивнул в сторону Фии, — и решить вопросы с магом. А пока... — он зевнул, прикрывая рот рукой, — пока отдыхаем. Кстати, местные обещали к ночи баню затопить. Хоть дерьмо смоем за столько дней. Кожа уже чешется, как у шелудивого пса.

Он поднялся со скамьи, потянулся так, что затрещали суставы, и направился к двери.

— Пойду пока к местным. Должен же у них быть самогон. С меня хватит. Хочу напиться. Заодно разузнаю, что тут и как.

И он вышел, притворив за собой дверь. Его шаги, тяжёлые и размеренные, стихли во дворе.

В доме снова стало тихо. Сандор, превозмогая слабость, попытался подняться, и Фия, заметив его усилия, помогла ему — подставила плечо, поддержала под руку, не дала упасть. Он сел на кровати, свесив ноги, и огляделся. В соседней комнате, сквозь приоткрытую дверь, он увидел Марту, сидевшую у кровати Кайла и менявшую ему компресс на лбу. В углу, на скамье, дремал Винсент. Всё было спокойно. Почти мирно.

Он перевёл взгляд на Фию. Она сидела рядом с ним на краю кровати, и её лицо, освещённое мягким солнечным светом, льющимся из окна, было бледным и осунувшимся. Под её глазами залегли тёмные круги — следы бессонной ночи, ужаса и слёз. Её волосы, обычно убранные в строгую причёску, рассыпались по плечам. Её платье было испачкано его кровью. Она выглядела измученной до предела.

— Фия, — произнёс он, — я... я снова подвёл тебя. Я должен был быть сильнее. Быстрее. Я должен был защитить тебя и остальных, а вместо этого... — он посмотрел на свою руку, туда, где ещё недавно зияла рана, а теперь остался лишь тонкий розоватый шрам, — вместо этого меня спас десятилетний мальчик. Я...

— Сандор, — перебила его Фия, и в её голосе, прозвучала странная смесь раздражения, нежности и облегчения. — Ты — идиот.

Она произнесла это слово, и её щёки, всё ещё бледные, чуть порозовели. Она надула губы — совсем чуть-чуть, почти незаметно, — и в этом жесте было что-то настолько неожиданное, настолько девчачье, настолько не вяжущееся с её обычным ледяным аристократизмом, что Сандор на мгновение забыл обо всём.

— Идиот, — повторила она, и в её голосе слышалось уже не раздражение, а... что-то совсем другое. — Не бери на себя ещё больше.

Сандор смотрел на неё, и внутри него, где-то глубоко, под слоем усталости, боли и солдатской брони, что-то дрогнуло. Что-то тёплое. Живое. Настоящее. Он хотел что-то сказать, но слова не приходили. Вместо этого он просто смотрел на неё и молчал.

Она улыбнулась. Устало, чуть заметно, но улыбнулась. И это было лучше любых слов.

...

Даниэль Драгонхуд шёл по улицам Ривергарда в раздражённом расположении духа, и это раздражение, словно ржавчина, разъедало его изнутри всё сильнее с каждым шагом. Город, который он ненавидел с самого первого дня своего прибытия, теперь казался ему почти невыносимым — как назойливая пелена перед глазами, которую он не мог ни стряхнуть, ни проигнорировать. Солнце, поднявшееся уже высоко, заливало улицы ярким, неестественно праздничным светом, и этот свет, в сочетании с шумом базаров, криками торговцев, скрипом телег и вездесущим запахом рыбы и дешёвого пива, создавал атмосферу какой-то издевательской, неуместной жизнерадостности. Как будто город, ещё несколько часов назад бывший ареной битвы, в которой столкнулись Драконье Пламя и Чёрный Лёд, уже забыл об этом. Как будто ему было плевать.

И это бесило Даниэля больше всего.

Он поправил очки и тяжело вздохнул. Вздох этот был полон знакомой обречённости, которая, казалось, стала его постоянным спутником с тех пор, как он покинул стены Заратраса. Всё шло не так. Абсолютно всё. Задание, которое должно было быть простым и рутинным — похитить мальчишку, сына местного бандита, — превратилось в каскад провалов. Сначала его наёмники попытались его обмануть. Затем те, кого он нанял взамен, исчезли в неизвестном направлении. Затем, когда он наконец добрался до цели, его встретил старик, владеющий странным Пламенем. И, в довершение всего, какой-то солдат, человек без магии, без эфирной искры, без дара, сумел задержать его настолько, чтобы остальные успели сбежать.

Провал. Полный, абсолютный, унизительный провал. И теперь, шагая по улицам этого проклятого города, Даниэль чувствовал, как в его душе борются два чувства: раздражение на самого себя за некомпетентность и холодное, аналитическое любопытство.

В его голове один за другим начали возникать вопросы. Не те, которыми он задавался раньше — практические, тактические, касающиеся выполнения задания. Нет. Теперь это были другие вопросы. Более глубокие. Более тревожные.

Почему наставник скрыл от него столько информации? Старый маг, с которым он сражался, — тот, что управлял чёрным пламенем, — явно был кем-то значительным. Даниэль был очень начитан. Его наставники позаботились о том, чтобы он знал историю магии, типы даров, классификацию сил — всё то, что должен знать маг Драконьего Ордена. И он знал о Косах Смерти. Знал, что это было оружие Гипериона, созданное из детей и драконьих кристаллов. Знал, что их уничтожили сто лет назад. Но нигде — ни в одной книге, ни в одной лекции, ни в одном разговоре с наставником — не упоминалось, что кто-то из них мог выжить. И вот теперь перед ним стоял живой, дышащий, сражающийся Коса Смерти. Старик, который должен был быть мёртв уже столетие.

Но это было не всё. Был ещё мальчик. Цель его задания. То, как он говорил с Отто у кареты, когда все остальные уже были внутри и они обсуждали природу силы Кайла... Даниэль слышал обрывки их разговора, когда приближался к борделю. Он не разобрал всего, но достаточно, чтобы понять: этот мальчик был не просто магом. Он был «великой искрой». Вербальной магией. Силой, способной приказывать мирозданию. И об этом наставник тоже не сказал ни слова. Задание формулировалось просто: «Похитить сына местного Гильдмастера. В случае невозможности — ликвидировать». Никаких подробностей о том, почему этот мальчик важен. Никаких объяснений, почему Заратрас вообще заинтересовался каким-то ребёнком из вольного города.

И, наконец, самый болезненный вопрос. Тот, который жёг его изнутри с того самого момента, как прозвучали слова старика.

«Если только ты не сын Джеймса».

Джеймс. Это имя ничего не говорило Даниэлю. Он слышал его впервые в жизни. Но старик произнёс его с таким выражением — с такой смесью удивления, узнавания и боли, — что это не могло быть блефом. Блефуют не так. Блефуют, глядя в глаза, с холодной уверенностью, пытаясь сбить противника с толку. А старик... старик выглядел так, словно увидел призрака. Словно на мгновение перед ним предстал не молодой маг Заратраса, а кто-то другой — кто-то, кого он знал. Кого он, возможно, оплакивал.

«Неужели перед смертью он...»

Что? Что Джеймс сделал перед смертью? Даниэль не знал. Но он знал другое: наставник всегда говорил ему, что он сирота. Что его нашли младенцем, брошенным в какой-то деревне на границе Заратраса. Что его родители неизвестны. Что Драконий Орден стал его семьёй, его домом, его судьбой. Он никогда не сомневался в этом. Никогда не задавал вопросов. Но теперь...

Теперь вопросы были. И они жгли его изнутри.

Он думал об этом, шагая по улицам, и его мысли, словно змеи, сплетались в тугой, болезненный узел. Его лицо, обычно такое усталое и отстранённое, сейчас было напряжённым. За стёклами очков, в его холодных, серых глазах, читалось выражение, которого он никогда раньше не испытывал: сомнение.

А ещё он думал о том солдате.

Лицо этого человека засело в его памяти странными красками. Оно было грубым, обветренным, со следами старых шрамов и свежих ссадин. В его глазах не было ни страха, ни подобострастия, ни магического огня — только спокойная, твёрдая, упрямая решимость. И когда они скрестили оружие Даниэль ожидал лёгкой победы. Он был обучен лучшими бойцами Заратраса. Он убивал людей, которые были быстрее, сильнее и опытнее этого солдата. Но этот... этот дрался как зверь. Как человек, которому нечего терять.

Он не победил, но и не проиграл. Он задержал Даниэля ровно настолько, насколько было нужно, чтобы остальные скрылись. И потом, когда Даниэль наконец нанёс ему рану не взмолился о пощаде. Просто разорвал дистанцию и бросился бежать.

Это раздражало Даниэля. Но, вместе с тем, вызывало некое... уважение. Мужское. Скупое. Неохотное. Но уважение. Солдат дрался как мужик. И, что самое главное, не оказался ссыклом.

Он усмехнулся своим мыслям — сухо, без веселья, — и уже собирался свернуть в какой-то переулок, чтобы найти тихое место и связаться с наставником, когда устройство связи под его курткой замерцало.

Этот мягкий, пульсирующий свет, пробивавшийся сквозь ткань, был ему знаком. Он остановился, сунул руку за пазуху и извлёк пластину с кристаллом. Кристалл пульсировал и это означало, что на связи наставник. Даниэль активировал устройство, коснувшись кристалла пальцем, и пространство вокруг него наполнилось знакомым, искажённым эфиром голосом:

— Даниэль. Докладывай.

Даниэль вздохнул — привычно, обречённо, — и, поправив очки, ответил:

— Простите, наставник. Я подвёл вас.

На несколько секунд воцарилась тишина — та самая, которая всегда предшествовала серьёзному разговору. Затем голос зазвучал снова, и теперь в нём слышались нотки сдержанного, но явного напряжения:

— Что произошло? Уточни детали.

Даниэль прислонился спиной к холодной, шершавой стене какого-то склада и, глядя в серое, утреннее небо, заговорил:

— Вместе с мальчиком был старый маг.. Он контролирует чёрное пламя, наставник. Драконье Пламя. То самое, которым, согласно всем учебникам, владели только драконы и...носители их искр. Косы смерти.

Он сделал паузу, ожидая реакции. Но реакции не последовало — только тишина, которая вдруг стала какой-то неестественной. Даже через эфирные искажения Даниэль понял: его наставник ошарашен. Потрясён. Возможно, впервые за долгое время.

— Старик, — продолжал Даниэль, — спросил меня, откуда у меня власть над чёрным льдом. Он сказал... он сказал, что видел эту силу только однажды в жизни. У человека по имени Джеймс. И он спросил, не сын ли я этого Джеймса.

Он снова сделал паузу, и теперь его голос, обычно такой усталый и ленивый, прозвучал почти требовательно:

— Наставник. Вы всегда говорили мне, что я сирота. Что мои родители неизвестны. Но этот старик... он, кажется, знал что-то. Что-то, чего не знаю я. Я хочу задать вам вопрос: кто был этот Джеймс? И почему...

— Даниэль, — резко оборвал его голос, и в этом резком, повелительном тоне не было места для возражений, — бросай всё. Немедленно. Возвращайся в Заратрас.

Даниэль замер. Он ожидал многого — объяснений, уклончивых ответов, может быть, даже лекции о том, что прошлое не имеет значения и что его семья — это Орден. Но он не ожидал такого. Приказ. Прямой. Не терпящий отлагательств. Отказ от обсуждения.

— Наставник?.. — начал он, но голос перебил его:

— Ты не понимаешь, что произошло. Мало того что мы упустили мальчика — это уже проблема. Но если этот человек, жив... если он действительно выжил и находится там, в Ривергарде... это меняет всё. Всё. Ситуация гораздо хуже, чем мы предполагали.

Голос замолчал, словно собираясь с мыслями. Затем продолжил, уже тише, но с той же напряжённой, стальной интонацией:

— Как только ты вернёшься, я немедленно созываю совет Драконьего Ордена. Полный состав. Это не рядовое задание. Это угроза, которая касается не только тебя, не только мальчика, но и всего Заратраса. Ты всё понял?

Даниэль стоял, прижимая устройство связи к уху, и чувствовал, как внутри него, где-то глубоко, под слоем усталости и раздражения, разрастается холодная, липкая тревога. Наставник никогда не говорил с ним таким тоном. Никогда. За все годы обучения, за все годы службы — ни разу. И это пугало Даниэля больше, чем любое сражение.

— Понял, — ответил он коротко.

Кристалл на устройстве погас. Голос наставника исчез, растворившись в эфирных вибрациях, и Даниэль остался один в пустом, тёмном переулке, окружённый запахами речной тины, дыма и гниющего мусора. Он аккуратно убрал устройство под куртку, застегнул её и на мгновение замер, глядя куда-то вдаль.

В его голове всё ещё крутились вопросы. О родителях. О старике. О мальчике. О том, что сказал наставник. Но теперь к ним прибавился ещё один: что такого важного знает этот старик, что его выживание способно вызвать панику в Заратрасе?

Он поправил очки, вздохнул и повернувшись в сторону городских ворот, начал свой путь из Ривергарда. Но перед тем, как свернуть за угол, он на мгновение остановился и бросил последний взгляд через плечо — туда, где, как он предполагал, скрылась карета.

— Буду ждать нашей следующей встречи, солдат, — произнёс он тихо, сам для себя, и на его губах промелькнула лёгкая, едва заметная усмешка.

Затем он развернулся и зашагал прочь, и его фигура быстро растворилась в утреннем тумане, всё ещё висевшем над Ривергардом. Город, который он ненавидел, остался позади. Но вопросы, которые этот город породил, остались с ним.