Этерион II

Тишина, наступившая в кабинете после слов Отто — была физически, осязаемой субстанцией, густой и холодной. Она давила, заставляя каждого из присутствующих чувствовать себя так, словно их погрузили в невидимый, вязкий кисель, из которого невозможно выбраться. Голубоватый свет аквариума, падавший на лица, делал их бледными, призрачными, непохожими на себя. Рыбки, всё ещё плававшие среди искусственных кораллов, казались единственными живыми существами в этой комнате.

Билли стоял, опираясь на трость, и его лицо, обычно столь подвижное, гримасничающее, живое в своей хитрой, циничной выразительности, сейчас было неподвижным, как восковая маска. Он смотрел на Отто, на Кайла, на лист бумаги, который мальчик всё ещё держал в руках, и его единственная живая рука, сжимавшая набалдашник трости, побелела от напряжения так, что костяшки стали похожи на маленькие белые камешки, вдавленные в плоть. Он перерабатывал информацию — медленно, тяжело, как старый, заржавевший механизм, который заставляют крутиться после долгого простоя. Его мозг, привыкший к схемам, интригам, просчитыванию прибыли и убытков, сейчас столкнулся с чем-то, что выходило далеко за пределы его компетенции, — с магией, с древними тайнами, с силами, которые он не мог ни купить, ни запугать, ни обмануть.

Он протянул руку к бутылке, стоявшей на столе, и налил себе ещё — на этот раз стакан был полон до краёв, и тёмная, янтарная жидкость колыхнулась, поймав отсвет аквариума. Он выпил его залпом, не поморщившись. Сандор заметил это — он вообще замечал многое, что касалось людей, с которыми его сводила судьба, — и понял: Билли не пьянеет. Он пьёт, но алкоголь не берёт его. Может быть, из-за привычки, выработанной годами. Может быть, из-за того, что его тело, прошедшее через боль, унижения, потерю руки и десятилетия жестокой борьбы за выживание, научилось перерабатывать яды быстрее, чем у обычных людей. А может быть, ему просто настолько страшно, что никакой алкоголь не способен притупить этот страх.

— Я теперь ещё больше нихрена не понимаю, — произнёс Билли, и его голос, всё ещё визгливый, дрожал, но не от слабости — от напряжения, от попытки удержать себя в руках. — Но одно я знаю точно. Кайл — мой сын. Сто процентов. Как нехер петь. Я это нутром чую. Я это знаю вот здесь, — он постучал себя кулаком по груди, туда, где у нормальных людей находится сердце, а у него, по его собственным словам, была только гниль. — Но я — не маг. Я обычный человек. Я не умею колдовать. Самое магическое, что я могу показать, — это фокус с исчезновением руки, — он поднял протез и пошевелил крючьями, но в этом жесте не было обычной издёвки. Только горечь. — Его мать... — он запнулся на этом слове, и его лицо дёрнулось, как от боли, — его мать тоже не была магом. Я знаю это точно. Если бы она была магом, она бы уничтожила меня ещё тогда, в тот день, когда я.... Она бы меня просто стёрла в порошок. Но она была просто женщиной.

Сандор, который всё это время сидел в своём кресле, переваривая услышанное, наконец подал голос. Его вопрос был простым, солдатским — без экивоков, без дипломатических кружев, которые так любил Винсент. Он просто спросил то, что, казалось, должно было быть очевидным:

— Отто. Может ли у двух обычных людей родиться ребёнок-маг?

Отто, который всё это время стоял посреди комнаты, глядя на Кайла и о чём-то напряжённо размышляя, при этом вопросе тяжело, обречённо вздохнул. Он потёр переносицу пальцами — жест, который Сандор уже научился распознавать как предвестник очередной лекции, — и, подойдя к столу, плеснул себе из бутылки Билли. Полный стакан. До краёв. Затем, так же как Билли до него, опрокинул его в рот одним быстрым, отработанным движением и даже не поморщился.

— Похоже, как бы мне ни хотелось избежать этого разговора, придётся снова проводить лекцию, — произнёс он, и в его голосе звучала та самая смесь цинизма и усталости, которая означала, что сейчас он скажет что-то, что всем не понравится. — Садись, сержантик. И вы все садитесь. То, что я сейчас расскажу, — это скучный но похоже необходимый гундёж.

Он прошёлся по комнате, остановился у аквариума, и голубоватый свет упал на его лицо, делая его более старым, очень старым.

— Со времён, когда в людях начала пробуждаться искра, — начал он, и его голос зазвучал глухо, размеренно, как голос лектора, который читает одну и ту же лекцию в сотый раз, но всё ещё помнит, почему она важна, — магия передавалась от родителя к ребёнку. Если один из родителей был магом, шанс, что ребёнок унаследует дар, составлял примерно один к двум. Если оба родителя были магами — шанс становился почти стопроцентным. Именно поэтому, — он сделал паузу, и его глаза, отражавшие свет аквариума, блеснули холодом, — это одна из причин почему уничтожили Орден Кос Смерти. Боялись, что драконья магия передастся детям. Боялись, что появится новая раса — раса людей, обладающих силой драконов. Раса, которую невозможно контролировать.

Он помолчал, давая остальным время переварить сказанное.

— Но тут есть нюанс, — продолжил он, и его голос стал чуть более резким, деловым, как у человека, который переходит от общих слов к конкретике. — Передаётся именно магия родителя. Понимаете? Не просто «какая-то магия». Не случайный набор способностей. Именно та магия, которой владел родитель. Если у тебя папаша — маг воды, ты будешь магом воды. Если мать — маг воздуха, ты будешь магом воздуха. Если у родителей разные типы магии, то преобладать будет магический тип матери. Таков порядок. Так было всегда.

Он подошёл к столу, снова наполнил стакан и выпил. На этот раз — медленнее, смакуя, как будто алкоголь мог помочь ему справиться с тем, что он собирался сказать дальше.

— А теперь я напомню вам то, о чём уже рассказывал у костра, — произнёс он, ставя стакан на стол и обводя взглядом всех присутствующих. — Истинными магами были драконы. Не люди. Они были первородными носителями магии, существами, для которых управление эфиром было так же естественно, как для нас — дыхание. Спустя века магия начала пробуждаться и у людей. Почему? Как? Этого не знает никто. Но факт остаётся фактом: люди начали колдовать. И, как и у драконов, самая распространённая человеческая магия — это магия четырёх стихий.

Он загнул один палец:

— Огонь. — Второй: — Вода. — Третий: — Земля. — Четвёртый: — Воздух. — Затем он разжал пальцы и продолжил: — Это основа. Это то, чем владеют девяносто процентов всех магов, когда-либо рождавшихся среди людей. Но есть и более редкие типы. Молния. Лёд. Исцеление. Гравитация. Они встречаются реже, и некоторые невежественные люди считают их «более сильными». Это чушь. Сильнее окажется тот, кто более мастерски применит свою магию. Маг огня, который провёл пятьдесят лет в тренировках, легко размажет юнца с гравитацией, который едва научился отрывать камни от земли. Дело не в типе. Дело в мастерстве. Но...

Он сделал паузу, и его лицо стало жёстким, сосредоточенным, как у человека, который подошёл к самому важному и самому опасному пункту своего доклада.

— Но всегда есть рыба покрупнее.

Тишина в комнате стала звенящей. Сандор почувствовал, как его пальцы, лежавшие на подлокотнике кресла, непроизвольно сжались. Фия подалась вперёд, её глаза, устремлённые на Отто, горели тем самым, знакомым огнём — огнём исследователя, который стоит на пороге открытия. Винсент, забыв о своих бумагах, замер с открытым ртом. Билли, стоявший у стола, перестал дышать.

— Король драконов, — произнёс Отто, и эти два слова упали в тишину, как два тяжёлых камня. — Он был единственным среди всех себе подобных. Единственным, кто обладал силой, способной приказывать мирозданию. Не управлять стихиями. Не подчинять их своей воле. Именно приказывать. Говорить, и чтобы мир слушался. Вербальная магия. Слово, которое становится реальностью. Мысль, которая обретает плоть. Такой силой не владел ни один другой дракон. Единственным человеком, который когда-либо держал эту силу в своих руках, была Сара Рокбэлл — Первая Коса Смерти. Именно сердечный кристалл Короля драконов, был вживлён ей в рамках той самой ереси, о которой я рассказывал.

Он сделал паузу, и его взгляд медленно, очень медленно переместился на Кайла. Мальчик стоял рядом с Мартой, всё так же безучастно глядя в пространство, и его лицо, освещённое голубым светом, было спокойным, как поверхность замёрзшего озера.

— За всю человеческую историю, — сказал Отто, и его голос упал почти до шёпота, — после того как Сара погибла, а её кристалл был утерян, не было ни одного человека, который пробудил бы в себе эту искру. Вербальная магия считалась уникальной и потерянной. Мёртвой. Исчезнувшей вместе с Королём драконов и Сарой. Но вот он, — он указал на Кайла, и его рука, обычно такая твёрдая, чуть заметно дрожала, — стоит перед вами. Кайл — первый за всю человеческую историю, кто похоже пробудил в себе эту искру. Эту магию. Магию, которая не передавалась по наследству, потому что некому было её передать. Магию, которая не подчиняется никаким законам, известным нам. Магию, которая... — он осёкся, не в силах подобрать слова.

Реакция присутствующих была подобна взрыву — беззвучному, но сотрясшему комнату до основания.

Винсент вскочил с дивана, чего с ним не случалось даже в самых критических ситуациях, и уставился на Кайла с выражением такого неподдельного, всепоглощающего изумления, что его лицо, обычно бледное и встревоженное, сейчас казалось почти комичным. Его рот открывался и закрывался, но не издавал ни звука — он был похож на рыбу, выброшенную на берег и судорожно хватающую воздух губами.

— Это... — наконец выдавил он, и его голос был высоким, срывающимся, полным паники и благоговения одновременно, — это... это невозможно! Как же это... — он осёкся, понимая, что его книжные знания здесь бессильны, и просто замолчал, схватившись за голову обеими руками.

Фия, напротив, не произнесла ни слова. Она смотрела на Кайла, и в её глазах, расширенных и блестящих, читалась не паника, не ужас, а нечто совершенно иное — то, что Сандор распознал бы как научный, исследовательский восторг, если бы сам не был слишком потрясён, чтобы анализировать чужие эмоции. Она видела перед собой не просто ребёнка. Она видела перед собой доказательство того, что всё, чему её учили в отцовских лабораториях, всё, что она знала о кристаллах, об эфире, о магической наследственности, было лишь малой, ничтожной частью гораздо большей картины. И это открытие, каким бы пугающим оно ни было, зажигало в ней огонь, который не мог погасить даже страх.

Марта, стоявшая рядом с Кайлом и всё ещё державшая его за руку, побледнела как полотно. Её лицо, обычно такое спокойное и уравновешенное, выражало глубокий, почти материнский страх — не за себя, нет, никогда не за себя, а за этого мальчика, которого она, по сути, знала всего несколько часов, но уже воспринимала как кого-то, кого нужно защитить.

Билли же просто стоял и смотрел. Его лицо, которое за последний час пережило больше эмоций, чем за предыдущие десять лет, сейчас было маской, за которой скрывалось что-то настолько глубокое и сложное, что ни один из присутствующих не смог бы это расшифровать. Шок? Да, определённо. Страх? Да, и его было много. Но было и что-то ещё — что-то похожее на странную, мрачную гордость. Его сын. Его плоть и кровь, рождённая от него и от женщины, которую он погубил. Мальчик, который не разговаривает, потому что его слова убивают. Мальчик, который оказался наследником силы, не виданной в мире со времён драконов. Его сын.

Сандор, который всё это время молчал, переваривая услышанное, наконец заговорил. Его голос был хриплым, низким, но в нём звучала та самая солдатская прямота, которая помогала ему справляться с любыми, даже самыми невероятными обстоятельствами:

— То есть он может приказать любому человеку сделать что угодно?

Отто повернулся к нему, и на его лице на мгновение мелькнуло что-то похожее на раздражение — не злое, скорее, усталое, как у учителя, которому приходится объяснять одно и то же в десятый раз.

— Сержантик, — произнёс он, и в его голосе прозвучала та самая, знакомая смесь цинизма и отеческой заботы, — ты, видимо, как всегда, слушал меня жопой. Я только что сказал: не любому человеку. Не приказывать людям. А приказывать мирозданию. Всему, что существует. Ты понимаешь разницу? Это не просто «эй ты, сделай то-то». Это «воздух, стань ядом». И он станет. Это «вода, взорвись». И она взорвётся. Это «камень, рассыпься в пыль». И он рассыплется. Мальчик может приказать чему угодно — любой стихии, любой материи, любой силе, — и оно подчинится. Всё зависит от его воображения. От того, насколько ясно он может представить себе результат. Но...

Он сделал паузу, и его лицо смягчилось — настолько, насколько вообще могло смягчиться лицо человека, прожившего полтора века и видевшего столько смертей, что их хватило бы на несколько жизней.

— Но он ещё ребёнок, — продолжил Отто, и его голос стал чуть тише, чуть менее жёстким. — Его тело не может пропустить через себя большое количество эфира. Это как пытаться прокачать реку через трубу размером с соломинку. Она либо лопнет, либо засорится. Поэтому его силы... ограничены. Он не может повелевать миром. Не может стирать города. Не может приказать миру перевернуться. Пока не может...

Он не договорил. Да это и не требовалось. Все и так поняли.

Сандор медленно кивнул. Его лицо, покрытое шрамами и ожогами, было непроницаемым, но внутри него происходила сложная, мучительная работа. Он смотрел на Кайла — на этого маленького, молчаливого мальчика с бездонными глазами, — и пытался совместить образ, который он видел, с той информацией, которую только что получил. Ребёнок. Обычный ребёнок. Который может приказать мирозданию подчиниться. Которого будут искать все — Заратрас, Гиперион, ренегаты, бандиты, короли. Который никогда не сможет жить нормальной жизнью, потому что его дар — это одновременно и благословение, и проклятие.

Отто тем временем снова подошёл к Кайлу и, опустившись перед ним на корточки, протянул ему ещё один лист бумаги и ручку. Мальчик взял их без колебаний, без страха — с тем же отстранённым, почти сомнамбулическим спокойствием, которое, казалось, было его единственным способом взаимодействия с миром.

— Ещё один вопрос, — сказал Отто, и его голос был мягче, чем обычно, но в нём звучала та же стальная сосредоточенность. — Когда тебя привезли в доки, там, внутри, были ещё люди? Кроме тех, что стояли снаружи?

Кайл на мгновение замер, затем склонился над листом и начал писать. Его движения были медленными, но уверенными — видно было, что он старается. Через несколько секунд он поднял лист и показал его Отто.

«Да.»

Отто прочитал, и его лицо напряглось.

— Что ты им сказал? — спросил он, и его голос, всё ещё мягкий, приобрёл ту особую, опасную интонацию, которая предвещала что-то важное.

Кайл снова склонился над листом. На этот раз он писал дольше. Затем поднял лист.

«ИСЧЕЗНИТЕ.»

Отто прочитал это слово, и воздух в его лёгких вышел с таким звуком, словно его ударили под дых. Он судорожно, тяжело выдохнул и на несколько секунд прикрыл глаза. Когда он открыл их, в них читалось глубокое, мрачное понимание, которое приходит, когда последний кусочек мозаики встаёт на место и ты видишь картину во всей её ужасающей полноте.

— Теперь понятно, — произнёс он глухо, — почему весь пол в доках был завален одеждой. Пустой одеждой. Без тел. Без крови. Без следов. Это всё, что осталось от тех, кто его похитил.

Он поднялся с корточек, посмотрел на Кайла и задал ещё один вопрос — последний, как казалось, но самый важный:

— Почему ты приказал исчезнуть только тем, кто был внутри? Почему не тем, кто снаружи? Ты мог бы. Ты знал, что они там.

Кайл снова взял ручку. Его лицо, когда он писал, было всё тем же — бесстрастным, спокойным, лишённым эмоций. Но когда он поднял лист и показал написанное, в его тёмных глазах на мгновение мелькнуло что-то, похожее на тень — тень сожаления? Или, может быть, страха?

«Потому что я их не видел.»

Отто прочитал. Затем ещё раз. Затем кивнул — медленно, понимающе, — и, не говоря больше ни слова, подошёл к столу Билли. Налил полный стакан. Выпил.

— Всё сходится, — сказал он, ставя стакан на стол с глухим стуком. — Абсолютно всё. Единственная слабость Сары — она могла приказывать лишь тому, что видит или знает точное местоположение относительно себя. Если цель была скрыта — за стеной, за поворотом, за горизонтом, — приказ не действовал. Ей нужно было либо видеть цель, либо точно знать, где она находится. У Кайла то же ограничение. Именно поэтому он не приказал исчезнуть тем, кто был снаружи, — он их не видел.

Он замолчал, в комнате снова воцарилась тишина — но теперь она была иной. Не шоковой. Не парализующей. Это была тишина осознания. Тишина, которая наступает, когда люди, собравшиеся в одной комнате, понимают, что их жизни только что изменились навсегда.

Первой эту тишину нарушила Фия. Она встала с дивана — медленно, с аристократической грацией, которая никуда не делась, несмотря на все испытания последних дней, — и заговорила. Её голос, чистый и хорошо поставленный, звучал чуть напряжённо, но в нём не было паники. Только холодная, трезвая оценка ситуации, которую она унаследовала от отца и которую отточила за годы изучения наук и дипломатии.

— Ситуация, — произнесла она, и каждое её слово было взвешено, как на аптекарских весах, — полностью вышла из-под контроля. Мы должны были просто совершить дипломатическое турне по вассальным королевствам. Обычная миссия. Переговоры. Подписание бумаг. В худшем случае — небольшой политический скандал, который Винсент уладил бы за пару дней. Но теперь... — она обвела взглядом комнату, задержавшись на Кайле, на Билли, на Отто, на Сандоре, — теперь император мёртв. Мы в бегах. Нас ищут. На нас охотятся. И с нами ребёнок, за которым будет охотиться каждый, кто хоть что-то знает о магии. Каждый. Заратрас. Гиперион. Наемники. Ренегаты. Короли. Герцоги. Все, у кого есть амбиции и доступ к информации. Потому что тот, кто заполучит Кайла, — заполучит оружие, способное изменить баланс сил во всём мире.

Отто, стоявший у аквариума, издал короткий, сухой смешок — в нём не было ни веселья, ни издёвки, только усталое согласие.

— Ты мыслишь здраво, леди, — произнёс он. — Это очевидно. Это настолько очевидно, что даже говорить об этом не нужно. Но я рад, что ты это понимаешь. Потому что многие на твоём месте ебнулись бы головой.

Билли, который всё это время молча стоял, опираясь на трость и глядя куда-то в пол, наконец поднял голову. Его лицо выражало странную, неожиданную для него эмоцию — растерянность. Билли Однорукий, Гильдмастер Ривергарда, человек, который всегда знал, что делать, всегда имел план, всегда просчитывал на десять шагов вперёд, сейчас выглядел как человек, который стоит на палубе корабля, уходящего под воду, и не знает, за что схватиться.

— Я... — начал он, и его голос, обычно такой уверенный, звучал неуверенно, почти жалобно. — Я планировал совсем другое. Когда я стал Гильдмастером, когда я убрал Фрамта и взял этот город в свои руки, у меня был план. Простой, как... как мой протез. Я хотел додавить всех наглых быков, которые ещё не прогнулись. Собрать кубышку — большую, жирную, такую, чтобы хватило на всё. И обеспечить Кайлу достойную жизнь. Настоящую. Не такую, какая была у меня. Не улицы, не грязь, не бордели. Школу. Учителей. Нормальную еду. Нормальный дом. Может быть, когда-нибудь — отправить его в королевства, в какую-нибудь академию, где он смог бы... — он осёкся и махнул рукой, — да какая теперь разница.

Он допил остатки из бутылки прямо из горлышка — запрокинув голову, сделав несколько жадных глотков, — и вытер рот тыльной стороной живой руки.

— А теперь, — продолжил он, — я даже не знаю, что вообще делать и думать. Из всего, что ты сказал, старик, я понял только одно. Мальчик всегда будет в опасности, пока не научится защищать себя. Пока не вырастет. Пока не станет сильнее тех, кто на него охотится. Хоть это, — он горько усмехнулся и постучал протезом по краю стола, — я знаю не понаслышке.

Отто, который всё это время стоял, прислонившись к аквариуму и скрестив руки на груди, оттолкнулся от него и сделал несколько шагов к центру комнаты. Его лицо, освещённое голубоватым светом, было мрачным, но решительным.

— Билли, — произнёс он, и его голос, низкий и резкий, снова стал голосом командира, отдающего приказы на поле боя, — тот маг, которого я чувствовал. Тот, кто послал людей за твоим сыном. Он всё ещё в городе. Он не отступит. Я знаю Заратрас. Я знаю, как они действуют. На всю жизнь запомнил их «доброту», мать их. Если они послали кого-то за Кайлом и этот кто-то провалился, то приказ будет изменён. Если мальчика нельзя захватить — его ликвидируют. И явится этот маг в любую минуту. Возможно, он уже идёт сюда.

Он обвёл взглядом комнату, его глаза, остановились на каждом из присутствующих по очереди.

— Обо мне этот маг похоже не знает. Если бы знал, что здесь Коса Смерти, действовал бы иначе. До всех остальных, кроме Кайла, ему нет дела — если вы не встанете у него на пути. Если встанете — уничтожит без колебаний. Поэтому нам нужно увозить парня отсюда. Прятать. Скрывать. Как можно скорее и как можно дальше. Если мы хотим сохранить ему жизнь.

Билли выслушал это, и его лицо, только что бывшее растерянным, начало меняться. Медленно, очень медленно, на нём проступило что-то иное, что было в нём тогда, в доках, когда он прижимал к себе спасённого Кайла. Решимость. Та самая, которая позволила ему, однорукому, жирному, уродливому сыну шлюхи, стать Гильдмастером Ривергарда.

— Я пробью по всем каналам, какие у меня только есть, — произнёс он, и его голос, всё ещё визгливый, зазвучал твёрже. — По всем связям. По всем должникам. По всем, кто мне что-то должен. Я найду безопасное место. Я найду способ вывезти его. Я найду... что бы там ни было, какая бы сила ни была внутри него, — он посмотрел на Кайла, — это мой сын. И пусть это будет единственное хорошее, что я сделал в своей жизни. Единственное правильное. Единственное, на что мне не будет похер, когда я сдохну.

Он произнёс эти слова, и в них было что-то такое — что-то настоящее, что-то искреннее, — что даже Отто, который за свои сто пятьдесят лет разучился удивляться людям, на мгновение замолчал и посмотрел на Билли с чем-то, отдалённо напоминающим уважение.

В следующее мгновение случилось то, чего Отто боялся больше всего.

Его тело прошила эфирная вибрация.

Глаза Отто расширились до предела, и в них впервые за весь вечер промелькнуло то, что Сандор видел только однажды — в лесу, перед боем с Дариусом. Животный, инстинктивный страх. Не за себя. За тех, кто был рядом.

— ВСЕ В ОКНО! — заорал он, и его голос, сорвавшийся на рёв, разорвал тишину, как удар грома. — НЕМЕДЛЕННО! СЕЙЧАС ЖЕ!

Сандор среагировал быстрее, чем его разум успел осознать приказ. Тело, натренированное месяцами муштры, бросилось к окну, выходившему на задний двор, — к тому самому, у которого несколько минут назад сидели Марта и Кайл. Он уже протянул руку, чтобы распахнуть раму или, в худшем случае, выбить стекло плечом, когда вся стена в одно мгновение покрылась толстой, сверкающей ледяной коркой.

Это был не обычный лёд. Не тот, что образуется на лужах в морозное утро. Не тот, что можно расколоть ударом сапога. Это был неестественно тёмный, почти чёрный в своей глубине лёд, который, казалось, поглощал свет, а не отражал его, и от него исходил такой чудовищный, пронизывающий холод, что Сандор, едва коснувшись его кончиками пальцев, отдёрнул руку с глухим, сдавленным вскриком. Кожа на пальцах мгновенно побелела, покрывшись волдырями обморожения.

— Сука! — выдохнул он, прижимая обожжённые пальцы к груди.

Но это было только начало. В следующее мгновение температура в комнате начала падать — стремительно, неумолимо, как будто кто-то открыл дверь в саму зиму, в саму холодную, безжизненную пустоту между звёздами. Сандор увидел, как из его рта вырывается облачко пара — густое, белое, клубящееся. Увидел, как Фия, стоявшая рядом с диваном, задрожала, обхватив себя руками — её платье, дорожное, плотное, совершенно не было рассчитано на такой холод. Увидел, как Винсент, всё ещё сидевший на диване, начал мелко, безостановочно трястись, и его зубы выбивали дробь так громко, что было слышно через всю комнату. Увидел, как Марта, прижимавшая к себе Кайла, пытается укрыть мальчика своим телом — тщетно, потому что холод был везде, он проникал под одежду, под кожу, пронизывал до костей.

Билли, стоявший у стола, выругался сквозь зубы — длинно, грязно, многоэтажно, — и его дыхание вырвалось изо рта таким густым облаком пара, что на мгновение скрыло его лицо. Он попытался сделать шаг, но его больная нога, на которую он опирался, подогнулась, и он чуть не упал.

Вода в аквариуме, кстати, начала замерзать — Сандор заметил это краем глаза, увидев, как рыбки, красивые, яркие рыбки, которыми так гордился Билли, начали замедляться, замирать, покрываться тонкой корочкой льда. Отто, который всё ещё стоял посреди комнаты, медленно, очень медленно повернулся к двери. Его лицо, освещённое голубоватым светом аквариума было напряжённым, как натянутая тетива.

— Поздно, — произнёс он, и его голос, такой же холодный, как воздух вокруг, прозвучал глухо, обречённо. — Сука. Мы опять опоздали.

Дверь в кабинет открылась. Медленно, плавно, беззвучно, как будто приглашая того, кто стоял за ней, войти.

Даниэль Драгонхуд переступил порог кабинета Билли Однорукого с тем же выражением лица, с каким он делал всё в этом городе, — с лёгким, едва заметным оттенком скуки и усталости, словно всё происходящее было для него не более чем рутиной, досадной помехой, которую нужно устранить, чтобы наконец вернуться домой. Его очки в прямоугольной оправе, блеснувшие в голубоватом свете замерзающего аквариума, были чуть сползшими на нос, и он поправил их привычным, машинальным жестом.

Но больше всего внимания привлекала не его одежда, не его оружие, не его внешность. Больше всего внимания привлекал холод. Холод, который сковал стены, заморозил аквариум, превратил воздух в ледяной туман, исходил от него — от этого сутулого, скучающего на вид человека, который стоял в дверном проёме и оглядывал комнату с тем же выражением, с каким покупатель оглядывает прилавок с не очень свежей рыбой.

Марта, повинуясь инстинкту, который был сильнее страха, сильнее холода, сильнее всего, прижала Кайла к себе ещё крепче, заслоняя его своим телом. Мальчик не сопротивлялся — он прижался к ней, и его глаза, всё такие же тёмные и бездонные, смотрели на вошедшего без страха, но с каким-то странным, недетским вниманием.

Фия, стоявшая рядом с ними, сделала полшага вперёд, загораживая Марту и Кайла собой, и её лицо, бледное от холода и страха, было лицом человека, который понимает, что сейчас может произойти непоправимое, но не отступит.

Сандор превозмогая боль в обожжённой руке, схватил копьё, стоявшее у кресла, и встал в боевую стойку, заслоняя собой Фию, Марту и Кайла. Кристалл на навершии копья, тускло мерцавший синим светом, сейчас казался слабой, почти жалкой искрой по сравнению с той силой, которая стояла перед ними. Но Сандор держал оружие твёрдо.

Винсент, который всё ещё сидел на диване, просто оцепенел. Его лицо, и без того бледное, стало белым и он мелко, безостановочно трясся — то ли от холода, то ли от ужаса, то ли от того и другого сразу. Его портфель, который он наконец выпустил из рук, лежал на полу, и оттуда высыпались какие-то бумаги, но Винсент даже не заметил этого.

Билли, стоявший у стола, выпрямился, насколько позволяла его хромая нога, и его лицо, только что бывшее растерянным, снова стало лицом того Билли Однорукого, который разносил в щепки банды и заставлял врагов жрать собственные зубы. Страх никуда не делся — он был, он плескался где-то глубоко в глазах, — но поверх него, как броня, легла многолетняя привычка не показывать слабость перед врагом.

Даниэль обвёл комнату взглядом — медленным, оценивающим, — и его глаза, задержавшиеся на мгновение на Отто, наконец остановились на Кайле, прижатом к Марте. Он вздохнул — привычно, обречённо, как вздыхал всегда, когда что-то шло не по плану, — и заговорил. Его голос, ленивый и чуть хрипловатый, звучал так, словно он просил передать ему соль за обеденным столом, а не угрожал убийством:

— Уважаемые. Давайте без глупостей. Я не хочу никого убивать. Мне это, честно говоря, лень. Отдайте мальчика, и все останутся живы. В противном случае, — он поправил очки, и в этом жесте было что-то до жути обыденное, — мне придётся всех убить. И это будет не быстро, не приятно и не аккуратно. Так что, пожалуйста, не заставляйте меня делать лишнюю работу.

Отто, который всё это время стоял неподвижно, глядя на Даниэля, наконец заговорил.

— Как я понимаю, — произнёс он, — все кроме нас в этом здании уже мертвы.

Даниэль перевёл взгляд на него — всё с тем же скучающим выражением лица. Пожал плечами.

— Не все. Только те, кто не успел сбежать или оказал сопротивление. Я не убиваю без необходимости. Это хлопотно. И шумно. Кроме того, — он снова поправил очки, — мёртвые тела создают много вопросов. Я предпочёл бы избежать этого. Но если вы меня вынудите, — он снова вздохнул, — я сделаю то, что должен.

Отто сузил глаза. Он смотрел на Даниэля с выражением, которое появлялось у него всякий раз, когда он сталкивался с чем-то, что не мог до конца понять, — с тем самым выражением, которое было у него в доках, когда он осматривал следы чужой магии.

— Зачем тебе мальчик? — спросил он. Это был вопрос разведчика. Вопрос, от ответа на который зависело всё.

Даниэль на мгновение заколебался. Затем он ответил, и в его голосе, обычно ленивом и безразличном, прорезалась холодная, безжалостная сталь, которая была свойственна только тем, кто верил в свою миссию:

— Я — рука Заратраса. Я служу Драконьему Ордену. И мне приказано ликвидировать мальчика. Он слишком опасен. Его существование угрожает балансу сил, который мы поддерживаем. Я не знаю точно, что он такое и откуда у него эта сила, но мой наставник считает, что его нельзя оставлять в живых. Я выполняю приказ.

В комнате снова стало очень тихо. Отто смотрел на Даниэля, и его лицо медленно, очень медленно исказилось гримасой глубочайшего отвращения.

— Уёбок, — произнёс он сквозь зубы, и в этом слове было больше яда, чем в целой бочке змей. — Ты даже не знаешь, что он такое. Ты даже не понимаешь, что происходит. Ты просто выполняешь приказы. Как дрессированная шавка. Как машина. Как все вы, зартатрасские выкормыши.

Даниэль не оскорбился. Его лицо осталось таким же скучающим, как и прежде. Он просто констатировал факт:

— Похоже, мирного решения не будет. Среди вас, — он снова обвёл комнату взглядом, задержавшись на Сандоре и его копье, на Винсенте и его дрожащих руках, на Билли и его трости, — нет никого, кто мог бы оказать мне сопротивление. Жаль. Я надеялся, что вы будете благоразумны.

Отто улыбнулся.

Это была не та улыбка, которую Сандор привык видеть на его лице, — не циничная усмешка, не кривая ухмылка пьяного ветерана. Это была широкая, скалящаяся, волчья улыбка Косы Смерти, которая только что нашла свою цель.

— Ты бы не зарывался, щенок, — произнёс Отто, и его голос, тихий и низкий, был полон такого обещания, что даже Даниэль на мгновение замер.

Отто ударил.

Это была не та магия, которую он использовал в доках, — не жесты, не щелчки пальцами, не сложные комбинации. Это была чистая, концентрированная, абсолютная сила Драконьего Пламени, вырвавшаяся из его руки одной сплошной, ревущей волной. Чёрное пламя, пожирающее свет, пожирающее воздух, пожирающее саму реальность, устремилось к Даниэлю с такой скоростью и такой мощью, что стены кабинета — те, что не были покрыты льдом, — задымились, а пол под ногами Отто пошёл трещинами. Всё, что находилось на пути этой волны, — кресла, столик, кусок ковра, — исчезло, сгорело, испарилось в одно мгновение, даже не успев загореться.

Но Даниэль был быстр. В ту же долю секунды, когда чёрное пламя устремилось к нему, он вскинул руку, и перед ним выросла стена чёрного льда, того же, который покрывал окно. Стена была толстой, массивной, и чёрное пламя, ударившись об неё, взревело, заклокотало, но не пробило. Лёд трещал, плавился, испарялся, но держался, и Даниэль, укрывшись за ним, остался невредим.

Отто на мгновение замер. Его глаза расширились — впервые за весь вечер в них промелькнуло что-то похожее на изумление. Чёрный лёд. Он видел это раньше. Он знал эту магию. Но этого не могло быть. Этого просто не могло быть.

Даниэль, в свою очередь, тоже замер. Его глаза, только что бывшие скучающими, теперь смотрели на Отто с выражением, в котором смешались шок и какое-то странное, почти научное любопытство. Он никогда не видел такой магии. Чёрное пламя. Драконье Пламя. Он знал о нём из книг, из лекций, из рассказов наставника, но никогда не видел своими глазами. И теперь он стоял лицом к лицу с тем, кого считали мёртвым уже столетие.

Это взаимное узнавание длилось лишь долю секунды. Затем Отто резко развернулся и ударил чёрным пламенем в стену за их спинами — в ту стену, которая выходила во внутренний двор и не была покрыта льдом Даниэля. Камень, кирпич, дерево — всё исчезло, испарилось, и в стене образовался огромный, рваный проём, через который в комнату ворвался холодный ночной воздух и запах реки.

— БЕГОМ! — заорал Отто, и его голос, усиленный Драконьим Пламенем, прозвучал как рёв шторма. — ВСЕ НАРУЖУ! НЕМЕДЛЕННО!

Сандору не нужно было повторять дважды. Он схватил Фию за руку и почти швырнул её в проём. Затем — Марту, которая всё ещё прижимала к себе Кайла. Затем — Винсента, который, оцепенев от ужаса, не мог пошевелиться, но умудрился схватить свой портфель, и Сандору пришлось буквально тащить его за шиворот, как котёнка. Все они, спотыкаясь, падая, помогая друг другу, начали выбираться через пролом на улицу, в рассветное утро, пока Отто удерживал поток чёрного пламени, направленный в Даниэля. Маг Заратраса, вынужденный поддерживать свою ледяную стену, не мог двинуться с места — пламя давило, плавило, пожирало лёд, и ему приходилось постоянно восстанавливать его, снова и снова, тратя на это много сил.

Когда последний из них выбрался наружу, Отто, не прекращая атаки, начал отступать к пролому. Его лицо было сосредоточенным, напряжённым, и он не сводил глаз с Даниэля. Затем, достигнув проёма, он резко оборвал поток пламени и прыгнул как старый кот, — через пролом во двор.

Даниэль, освободившись от давления, развеял ледяную стену — она исчезла, испарилась, оставив после себя лишь облако холодного тумана — и прыгнул следом. Он приземлился на брусчатку внутреннего двора с грацией, неожиданной для его сутулой, ленивой фигуры, и выпрямился, поправляя очки, которые снова сползли на нос.

Теперь они стояли друг напротив друга. Чёрное пламя против чёрного льда. Третья Коса Смерти против руки Заратраса.

Сандор, Фия, Марта с Кайлом, Винсент и Билли сгрудились позади Отто, у стены здания, и Сандор, всё ещё сжимавший копьё в руках, смотрел на эту сцену, чувствуя, как в его груди растёт холодное, липкое отчаяние. Потому что он понимал: то, что сейчас произойдёт, будет не боем. Это будет катастрофой.

Отто, не сводя глаз с Даниэля, бросил через плечо Сандору:

— Я не могу позволить себе драться с таким противником в полсилы. Ты понимаешь? Всё вокруг в опасности. Весь этот сраный город. Если я выпущу Драконье Пламя на полную, здесь не останется ничего.

Затем он повернулся к Даниэлю и громко, чеканя каждое слово, спросил:

— Кто ты такой, пацан? Откуда у тебя власть над чёрным льдом?

Даниэль, который уже начал было готовиться к атаке, замер. Его лицо, обычно такое скучающее и безразличное, на мгновение выразило лёгкое недоумение.

— Я не понимаю, о чём ты, старик, — сказал он. — Эта сила у меня от рождения. Наставник говорил, что это просто редкая форма ледяной магии. Я не знаю, что такое «чёрный лёд». Я знаю только, что я с ним родился.

Отто издал короткий, лающий смешок, в котором не было ни капли веселья.

— Херню ты несёшь, — отрезал он. — Невозможно получить силу чёрного льда от рождения. Это не та магия, которая передаётся по наследству. Это... — он осёкся. Его лицо, только что бывшее воинственным, вдруг изменилось. Глаза расширились, и в них появилось что-то новое — изумление. Глубочайшее, почти благоговейное изумление. — Если только... если только ты не сын Джеймса. Но как такое возможно? Неужели перед смертью он... — Отто не закончил фразу. Он просто смотрел на Даниэля, и в его глазах происходила сложная, мучительная работа.

Даниэль нахмурился. Разговор принимал неожиданный оборот, и это ему не нравилось.

— Не пытайся заговаривать мне зубы, старик, — произнёс он, и в его голосе впервые за всё время прозвучало что-то, похожее на эмоцию, — раздражение. — Своих родителей я не знаю. Я сирота. Меня воспитали мудрецы Заратраса. Мой наставник — единственный, кто у меня есть. Я не знаю никакого Джеймса. И мне плевать на твои догадки.

Он встал в боевую стойку. Вокруг его пальцев начали формироваться крошечные, бритвенно острые лезвия из чёрного льда. Воздух вокруг него стал ещё холоднее — настолько, что лужи на брусчатке внутреннего двора начали замерзать, а изо рта всех присутствующих вырывались густые, белые облака пара.

Отто, глядя на него, медленно развёл руки в стороны, и по бокам от него, с глухим, утробным рёвом, выросли два огромных столба чёрного пламени. Они вздымались в утреннее небо, пожирая воздух, пожирая свет, отбрасывая на стены зданий пляшущие, неестественные тени. Жар от них был таким, что воздух ревел, но в то же время это был холодный жар — жар, который не греет, а пожирает.

За спиной у Даниэля в воздухе зависли сотни длинных, тонких, как иглы, лезвий из чёрного льда. Они висели неподвижно, словно ожидая приказа, и их острия, поблёскивавшие в свете поднимающегося солнца, были направлены на Отто и на тех, кто стоял за ним.

Мгновение растянулось в вечность. Два мага, две силы, две эпохи стояли друг против друга, готовые в следующую секунду броситься в бой, который мог уничтожить всё вокруг.

И в этот самый момент тишину разорвал детский крик.

Это был не обычный крик испуганного ребёнка — не визг, не плач, не мольба. Это был крик, который, казалось, исходил не из человеческого горла, а из самой ткани мироздания. Крик, от которого земля задрожала, а воздух сгустился до плотности воды.

— ОСТАНОВИТЕСЬ!

Это был Кайл.

Мальчик, всё ещё прижатый к Марте, выкрикнул эти слова и мир замер.

Буквально.

Пламя Отто, ревущее и пожирающее, остановилось на всполохе, застыв, как картина, — его языки, чёрные и извивающиеся, больше не двигались. Лезвия Даниэля, висевшие в воздухе, замерли, словно вмороженные в нечто невидимое, и их острия больше не блестели — они просто висели, неподвижные, безжизненные. Ветер, который только что завывал между зданиями, стих, как будто его никогда не было. Даже звуки — голоса, дыхание, стук сердец — всё исчезло, поглощённое абсолютной, всепоглощающей тишиной.

Все замерли. Отто замер — его глаза, расширенные и горящие, были устремлены на Даниэля, но он не мог пошевелить ни единым мускулом. Даниэль замер — его рука, поднятая в жесте управления ледяными лезвиями, застыла в воздухе, и его лицо, обычно такое скучающее, выражало глубокий, искренний шок. Сандор замер — одна рука на копье, другая всё ещё сжимала обожжённые пальцы, и он чувствовал, как его тело, только что готовое к бою, стало чужим, непослушным, словно его залили свинцом. Фия замерла. Винсент замер. Марта замерла.

Все, кроме одного.

Билли, который в момент приказа не был в поле зрения Кайла — он стоял чуть позади, за спинами остальных, и мальчик не видел его, — мог двигаться. Он не понял, что произошло. Он не понял, почему все застыли, как статуи. Но он понял, что у него есть несколько секунд — может быть, меньше, — чтобы что-то сделать.

— Не зря я столько денег отвалил за эту штуку, — пробормотал он, и его голос, визгливый и нервный, разорвал тишину, как нож.

Он сунул живую руку во внутренний карман пиджака и извлёк оттуда маленький, блестящий шарик. Он был размером с грецкий орех, гладкий, серебристый, и от него исходило слабое, едва заметное свечение — не яркое, а какое-то другое, похожее на свет, отражённый от полированной стали.

Билли, не мешкая ни секунды, размахнулся и швырнул шарик об землю. Тот ударился о брусчатку и разбился с негромким, стеклянным звоном, и в тот же момент от места удара разошлась невидимая волна — не эфирная, не магическая, а какая-то иная, нейтрализующая, стирающая. Сандор почувствовал её как внезапное, ошеломляющее облегчение — как будто невидимый груз, давивший на него, исчез в одно мгновение.

Пламя Отто, застывшее в воздухе, исчезло. Лезвия Даниэля, висевшие за его спиной, растаяли, испарились, не оставив следа. И все, кто был заморожен приказом Кайла, снова могли двигаться.

— БЕГОМ! — заорал Билли, и его голос сорвался на визг. — БАРЫГА СКАЗАЛ, ЧТО ЭТА ХРЕНОВИНА НА НЕСКОЛЬКО МИНУТ НЕЙТРАЛИЗУЕТ ВСЮ МАГИЮ В ОБЛАСТИ СТА МЕТРОВ! БЕГОМ, МАТЬ ВАШУ!

Они побежали.

Вернее, они попытались. Потому что в следующее мгновение Даниэль, который, очевидно, понял, что его магия временно бесполезна, но его тело — нет, сократил дистанцию до Отто с такой скоростью, что даже Сандор, привыкший к сверхчеловеческим движениям Отто, не успел среагировать. Маг Заратраса, двигался с грацией и быстротой, которые совершенно не вязались с его ленивой, расслабленной манерой держаться. Его нога в тяжёлом сапоге впечаталась в грудь Отто с такой силой, что старик, не успевший восстановить равновесие после снятия приказа Кайла, отлетел назад, как тряпичная кукла, и рухнул на брусчатку.

Даниэль, не останавливаясь, рванулся к Кайлу — его целью был мальчик, и только мальчик, и он явно намеревался закончить задание здесь и сейчас, пока магия не вернулась. Но его путь преградил Сандор.

Он встал между Даниэлем и остальными, выставив копьё перед собой. Кристалл на навершии копья, всё ещё тускло мерцавший, был бесполезен без магии, но само копьё — длинное, тяжёлое, с острым как бритва наконечником — было оружием, и Сандор намеревался использовать его по назначению.

— Отто! — крикнул Сандор, не оборачиваясь. — Бери всех и уводи! Я его задержу!

Отто, уже поднявшийся на ноги, открыл было рот, чтобы возразить, но осёкся. Он понял. Их магия не действует. Сейчас Сандор — единственный, кто может сражаться на равных. Потому что Сандор — солдат. Он не маг. Он боец. И когда магия бесполезна, его навыки стали решающими.

— Не сдохни, сержантик! — рявкнул Отто и, схватив Фию за руку, а Винсента за шкирку, бросился прочь от места схватки. Марта с Кайлом и Билли, ковылявший на своей трости, последовали за ними.

Даниэль проводил их взглядом, и на его лице на мгновение мелькнуло раздражение — искреннее, человеческое раздражение.

Он вздохнул — привычно, обречённо — и, достав из-за пояса длинный, узкий кинжал с рукоятью, покрытой инеем, встал в боевую стойку. Его очки блеснули в свете рассветных лучей.

— Ты не сможешь меня задержать надолго, вояка, — сказал он, его голос был всё таким же ленивым, но в нём появилась холодная сталь. — Я не маг, когда эфир подавлен. Но я всё ещё воин Заратраса. Я учился фехтованию у лучших мастеров. Я не собираюсь тратить на тебя много времени.

— А-а ты не собираешься, — ответил Сандор, и его губы растянулись в мрачной усмешке. — Я собираюсь.

Они бросились друг на друга.

Схватка началась без предупреждения, без разведки, без осторожных прощупываний — два бойца, закалённые в разных школах, но одинаково смертоносные, столкнулись в центре внутреннего двора, и воздух наполнился звоном стали и хриплым дыханием.

Сандор атаковал первым — длинный, колющий выпад, нацеленный в центр корпуса Даниэля, классический приём, который Отто вбивал в него месяцами. Но Даниэль был быстр — он ушёл в сторону скользящим, почти танцующим движением, и копьё просвистело в дюйме от его куртки. В ту же секунду его кинжал, сверкнув, метнулся к горлу Сандора — короткий, экономный колющий удар, рассчитанный на то, чтобы пронзить трахею и артерию одним движением. Сандор отбил его древком копья, и сталь встретилась со сталью с оглушительным звоном, от которого посыпались искры.

Даниэль был хорош. Очень хорош. Его стиль был совершенно не похож на то, что Сандор видел раньше, — ни грубая, прямолинейная техника уличных бандитов, ни размеренная, предсказуемая муштра имперских солдат. Это был стиль, отточенный годами тренировок в залах, где учили убивать быстро, эффективно, без колебаний. Его движения были экономными, точными, почти ленивыми в своей смертоносности — он не делал лишних шагов, не тратил энергию на красивые финты, и каждый его выпад был нацелен туда, где человеческое тело наиболее уязвимо.

Они кружили по двору, наступая и отступая, атакуя и защищаясь, и их тени, отбрасываемые тусклым светом, плясали на брусчатке, сцепившиеся в смертельной схватке. Копьё Сандора, длинное и тяжёлое, давало ему преимущество в дистанции — он мог держать Даниэля на расстоянии, не подпуская его слишком близко, — но в ближнем бою оно становилось неудобным, громоздким, и Даниэль, осознав это, постоянно пытался сократить дистанцию, прорваться внутрь защитного круга Сандора, чтобы вонзить кинжал ему в горло или в сердце.

Сандор разгадал его тактику и изменил свою. Он перестал пытаться удержать дистанцию — вместо этого он позволил Даниэлю приблизиться, подпустил его на расстояние удара, и когда кинжал метнулся к его рёбрам, он встретил его не древком, а пяткой копья, которую резко выбросил вперёд, как дубину. Тупой конец древка впечатался в плечо Даниэля с глухим, тошнотворным стуком, и маг Заратраса, не ожидавший такого приёма, отшатнулся, чуть не выронив кинжал.

Сандор не дал ему опомниться. Он перехватил копьё обеими руками и обрушил на противника серию ударов — колющих, рубящих, режущих, — используя древко как посох, как дубину, как меч, меняя хваты и углы атак с той скоростью, которую мог развить только человек, чьи мышцы помнили движения лучше, чем разум. Даниэль, застигнутый врасплох этой внезапной переменой стиля, начал отступать. Его лицо, обычно такое скучающее, напряглось, и в его глазах впервые промелькнуло что-то похожее на интерес. Он явно не ожидал, что простой солдат окажется таким... умелым.

Клинок кинжала встретился с древком копья снова и снова, и каждый удар отдавался в руках Сандора вибрацией, которая отзывалась болью в обожжённых пальцах. Но он не обращал внимания. Боль была далёкой, фоновой, неважной. Важным был только ритм боя — удар, блок, контратака, шаг вперёд, шаг в сторону, — и он чувствовал, как Даниэль начинает уставать. Не физически — они оба были в хорошей форме, — а ментально. Маг Заратраса привык полагаться на свою магию. Без неё он был всё ещё опасен, но уже не непобедим. И Сандор это знал.

Даниэль, словно почувствовав, что теряет инициативу, попытался переломить ход боя. Он сделал ложный выпад в лицо Сандору — тот инстинктивно отвёл голову назад, — и в ту же секунду его нога, обутая в тяжёлый сапог, взметнулась вверх, целясь в пах. Сандор, ведомый скорее инстинктом, чем осознанным решением, успел развернуть корпус и принять удар на бедро — не смертельно, но больно, очень больно. Он зарычал, но не отступил, и в ответ обрушил на Даниэля древко копья, целясь в висок. Даниэль пригнулся, и древко просвистело над его головой, задев кончики волос.

Они отскочили друг от друга, тяжело дыша, и на мгновение замерли, оценивая противника. Солнечный свет заливал двор, и их тени, длинные и чёрные, были неподвижны. Со стороны улицы доносились крики, топот ног, звон оружия — видимо, люди Билли, которые не пострадали от атаки Даниэля, пытались организовать оборону или, наоборот, разбегались в панике. Но здесь, во внутреннем дворе, были только они двое.

— Ты хорош, солдат, — произнёс Даниэль, поправляя очки, которые снова сползли на нос. Его голос был всё таким же ленивым, но в нём появилась нотка уважения. — Кто тебя учил?

— Тот, кого ты только что пнул, — ответил Сандор, сплёвывая кровь из разбитой губы. — И он учил меня не для того, чтобы я проиграл какому-то обсосу.

Даниэль едва заметно улыбнулся — тонкой, бледной улыбкой, в которой было больше холода, чем тепла.

— Что ж, — сказал он, — тогда я буду вынужден это сделать.

Он бросился в атаку.

На этот раз его стиль изменился. Он стал агрессивнее, быстрее, безжалостнее — он больше не пытался экономить движения, он вкладывал в каждый удар всю свою силу. Его кинжал мелькал в воздухе, как серебристая молния, и Сандор, отражая удары, чувствовал, как его руки начинают неметь от бесконечных вибраций. Даниэль теснил его, шаг за шагом, заставляя отступать, его лицо, было лицом человека, который решил покончить с этим раз и навсегда.

Но Сандор не отступал. Он больше не мог отступать. Слишком многое было поставлено на карту. Фия, Марта, Винсент, Билли, Кайл — они все бежали сейчас, пытаясь уйти как можно дальше, и каждая секунда, которую он выигрывал, могла спасти им жизнь. Он должен был стоять. Должен был драться. Должен был победить.

Он сделал то, чего Даниэль не ожидал. Он перестал обороняться.

В тот момент, когда кинжал Даниэля метнулся к его груди, целясь в сердце, Сандор не отбил его, не уклонился, не отступил. Вместо этого он шагнул вперёд, прямо в атаку, и позволил клинку пронзить его левое плечо — не смертельно, если не задета артерия, но больно так, что перед глазами вспыхнули белые искры. Кинжал вошёл в плоть с тошнотворным, чавкающим звуком, и Сандор, сжав зубы, подавил крик. Но за это мгновение боли он получил то, что было нужно: Даниэль, не ожидавший такого самоубийственного манёвра, на долю секунды замер, его кинжал застрял в плече Сандора, и он оказался открыт.

Сандор схватил Даниэля за руку и ударил.

Его правый кулак, разбитый в драке в «Оазисе», всё ещё содранный и кровоточащий, впечатался в челюсть Даниэля с такой силой, что маг Заратраса, несмотря на всю свою подготовку, отшатнулся, потерял равновесие и рухнул на одно колено. Его очки слетели с носа и упали на брусчатку, разбившись с глухим, стеклянным звоном. Кинжал остался в плече Сандора — он не выдернул его, не было времени, не было сил.

Сандор стоял над ним, тяжело дыша, сжимая копьё одной рукой , и смотрел на Даниэля сверху вниз. У него было несколько секунд — магия, нейтрализованная "шариком" Билли, скоро должна была вернуться, и когда это произойдёт, у него не будет никаких шансов. Но сейчас, в этот краткий миг, он победил.

— Ты проиграл, — сказал он, его голос был хриплым, усталым, но твёрдым.

Даниэль, стоя на колене и ощупывая разбитую челюсть, поднял на него глаза. Его лицо, лишённое очков, выглядело младше, беззащитнее, но в его глазах всё ещё горел холодный, безжалостный огонь.

— Ты прав, — произнёс он, в его голосе не было ни злобы, ни разочарования. Только усталость. — Я проиграл. Эту схватку, но не задание. Магия возвращается, в качестве уважения, даю тебе пару минут.

— Зараза, нет сил поднять копье и снести тебе башку — ответил Сандор, отступая назад. — Закончим в следующий раз.

Сандор побежал.

Он развернулся и бросился прочь из внутреннего двора, следуя за своими товарищами, и каждый шаг отдавался болью в плече, где всё ещё торчал кинжал. Он выдернул его на бегу — короткий, рваный рывок, за которым последовала вспышка такой боли, что он чуть не потерял сознание, — и отбросил в сторону. Кровь хлынула из раны сильнее, но он зажал её ладонью и продолжал бежать.

За его спиной, во внутреннем дворе, Даниэль Драгонхуд медленно поднялся с колен. Он подобрал разбитые очки с брусчатки, надел их, поправил и посмотрел вслед убегающему Сандору. Его лицо, выражало сложную, смешанную эмоцию — смесь уважения, раздражения и чего-то похожего на любопытство.

— Интересный парень, — пробормотал он себе под нос. — Но очень раздражающий. Жаль, что придется его убрать.

Затем он встряхнул головой, отгоняя ненужные мысли, и, проверив, не вернулась ли магия, двинулся в противоположном направлении.