Этерион II

Даниэль Драгонхуд шёл по мокрой от ночной сырости брусчатке Ривергарда, засунув руки в карманы потёртой, неприметной куртки, которую он приобрёл три дня назад у старьёвщика в торговом квартале, чтобы не выделяться среди местных, — и думал о том, как сильно он ненавидит этот город. Не какой-то конкретный аспект — архитектуру, запахи, людей, — а всё сразу, всю эту липкую массу, которая называла себя вольным городом, а на деле была просто огромной выгребной ямой, куда стекались отбросы со всего континента. Он ненавидел запах речной тины, смешанный с вонью дешёвого пива и протухшей рыбы. Ненавидел крики пьяных отбросов, доносившиеся из каждой второй двери. Ненавидел необходимость маскироваться под местного — носить эту дурацкую куртку, скрывать лицо под капюшоном, притворяться одним из них, когда на самом деле он мог бы заморозить весь этот городишко до основания, если бы захотел. Но больше всего он ненавидел собственное задание.

Ему было двадцать четыре года, и он был одним из самых одарённых магов своего поколения в Заратрасе — по крайней мере, так ему говорили наставники, и он привык верить их словам, потому что факты подтверждали их: он овладел магией льда на уровне, который многие считали недостижимым для его возраста, его лёд был сине-черного оттенка и его невозможно было растопить. Его контроль над температурой был настолько точным, что он мог заморозить воду в стакане, не охладив стекло. Его боевые заклинания были отточены до автоматизма. Его понимание теории эфира и принципов криомантии вызывало уважение даже у старших магов. И при всём при этом — при всём его таланте, обучении и потенциале — его отправили в эту дыру с заданием, которое казалось ему унизительным. Похитить десятилетнего мальчишку. Не боевого мага. Не опасного ренегата. Не древний артефакт. Просто мальчика. Сына какого-то местного бандита с дурацким именем.

Он поправил сползающие на нос очки в тонкой прямоугольной оправе — привычка, выработанная годами чтения и работы с документами, которые его наставник заставлял его изучать, — и тяжело, обречённо вздохнул. Этот вздох был его постоянным спутником. Он вздыхал, когда просыпался утром и вспоминал, где находится. Вздыхал, когда приходилось общаться с местными, которые, казалось, не понимали элементарных вещей. Вздыхал, когда что-то шло не по плану, а в этом задании всё шло не по плану с самого начала. Казалось, что сама вселенная сговорилась против него, подбрасывая одно препятствие за другим, и каждое из них требовало либо времени, которого у него не было, либо действий, которые он не хотел предпринимать, потому что они неизбежно приведут к шуму, а шум — к вниманию, а внимание — к ещё большему вниманию.

Улица, по которой он шёл, была одной из тех, что тянулись вдоль реки, — широкая, мощёная, но плохо освещённая, с редкими фонарями, которые горели через один, да и те — тусклым, желтоватым пламенем. Слева от него возвышались тёмные громады складов и пакгаузов, справа, за невысоким каменным парапетом, чернела вода — маслянистая, медленная, несущая на себе отражения далёких огней противоположного берега. Он направлялся к восточным докам — туда, где, по его расчётам, нанятые им люди должны были доставить мальчишку. «Должны были» — эта фраза звучала в его голове снова и снова, и с каждым разом в ней было всё меньше уверенности.

Он был уже в паре кварталов от доков, когда тишину ночи разорвал внезапный, стремительный грохот. Даниэль инстинктивно прижался к стене, сливаясь с тенью, и его правая рука скользнула под куртку, туда, где на поясе, в специально сшитом кармане, покоился его магический кинжал — короткий, вырезанный из вечной мерзлоты артефакт, который он держал при себе на случай крайней необходимости. Но кинжал не понадобился. Из-за поворота, на бешеной скорости, вылетела карета — богато выглядящий экипаж с лакированными боками, занавешенными окнами и знаком, который Даниэль не успел разглядеть. Карета неслась, подпрыгивая на выбоинах, и за ней, на взмыленных лошадях, следовал целый эскорт — дюжина, а то и больше вооружённых всадников в тёмной, унифицированной одежде, с факелами в руках и оружием наголо. Вся эта кавалькада пронеслась мимо Даниэля за считанные секунды, обдав его запахом конского пота, горящего масла факелов и дорожной пыли, и исчезла в направлении, противоположном докам.

Даниэль проводил её взглядом, и его брови нахмурились. Он не знал, кто это был, но интуиция, которую его наставник называл «зачатками эфирного чутья» и над развитием которой он безуспешно бился годами, — подсказывала ему, что это появление не было случайным. Что-то произошло. Что-то, что заставило эту карету и её эскорт мчаться через ночной город на полной скорости. И, учитывая его везение, это «что-то» почти наверняка было связано с его заданием.

Он ускорил шаг.

До восточных доков оставалось минут десять быстрой ходьбы, и всё это время его не покидало гнетущее, тянущее чувство, которое он давно научился распознавать: предчувствие провала. Оно поднималось откуда-то изнутри, холодное и липкое, и заставляло его нервно поправлять очки, вздыхать чаще обычного и прокручивать в голове возможные сценарии — один хуже другого. Он ненавидел это чувство. В Заратрасе, в стенах Академии, в лабораториях и тренировочных залах, он был уверен в себе. Там всё было предсказуемо: формулы, заклинания, контролируемая среда. Здесь же всё было хаосом, в котором его магические таланты значили меньше, чем умение договариваться с местным отребьем, а именно с этим умением у него были самые большие проблемы.

Наконец, впереди показались доки. Они были именно такими, какими он их запомнил, когда высматривал место для встречи: приземистое, длинное здание из потемневшего кирпича, с высокими арочными воротами и облупившейся штукатуркой. Но что-то было не так. Что-то изменилось с тех пор, как он был здесь в последний раз. Он остановился метрах в двадцати от входа и прищурился, вглядываясь в полумрак.

Ворота были распахнуты настежь. Это было неправильно. Люди, которых он нанял, должны были ждать его здесь, с мальчишкой, и ворота должны были быть закрыты — так они договаривались. Вместо этого створки ворот болтались на петлях, и изнутри не доносилось ни звука. Ни голосов, ни шагов, ни дыхания. Только тишина — глубокая, неестественная, нарушаемая лишь плеском речной воды о сваи причала.

И ещё кое-что. На брусчатке перед входом, прямо у порога, виднелись странные следы. Даниэль подошёл ближе и присел на корточки, чтобы рассмотреть их. Это были не пятна крови, не грязь, не масло. Это были отметины копоти — чёрные, матовые, словно выжженные в камне, расходящиеся от нескольких центральных точек неправильными, лучистыми кругами. Они напоминали... Даниэль нахмурился. Они напоминали следы, которые оставляет магия. Не льда — с этим он был знаком слишком хорошо, чтобы не узнать. Что-то другое. Что-то, связанное с огнём или, возможно, с тёмной энергией. Он провёл пальцем по одной из отметин и поднёс его к лицу. Палец был чистым — никакой сажи, никакого запаха. Просто камень, выжженный до черноты на структурном уровне, как будто сама его сущность была изменена.

Он выпрямился, поправил очки и ещё раз вздохнул — на этот раз тяжелее, чем обычно. Ему очень, очень не нравилось то, что он видел. И ещё больше ему не нравилось то, что он предполагал.

Он вошёл внутрь.

В доках было темно. Высокий сводчатый потолок терялся в тенях, которые не могли разогнать несколько тусклых масляных ламп, всё ещё горевших на стенах — видимо, их зажгли его наёмники, когда прибыли сюда, и они так и остались гореть, потому что никто не потрудился их потушить. Воздух был холодным, влажным, пропитанным запахом речной тины, гниющего дерева, ржавого металла и ещё чего-то — сладковатого, тошнотворного, похожего на запах разложения. Где-то в темноте капала вода, и этот звук, размеренный и монотонный, отдавался эхом от каменных стен, создавая ощущение, что ты находишься в склепе.

Но хуже всего была пустота.

Доки были пусты. Полностью. Абсолютно. Ни мальчика. Ни наёмников. Ничьих следов, кроме тех, что были снаружи. Единственное, что бросалось в глаза посреди этого запустения, — это стул. Обычный деревянный стул, стоявший в центре помещения, а рядом с ним, на полу, — обрывки верёвок, которыми, очевидно, был кто-то связан. Но сам он исчез. И его похитители — тоже.

Даниэль постоял несколько секунд, глядя на этот стул, на верёвки, на разбросанную по полу одежду — чью-то куртку, чей-то башмак, какую-то тряпку, — и в его груди поднялась волна холодного, бессильного раздражения. Он ненавидел, когда что-то шло не по плану. Он ненавидел хаос. Он ненавидел этот город, это задание, этих людей, которые не могли выполнить простейшее поручение. Но больше всего он ненавидел себя за то, что снова облажался.

— Нельзя было доверять работу обезьянам, — произнёс он вслух, и его голос, тихий и усталый, эхом разнёсся по пустому помещению. — Тех, прошлых, я убрал сам, после того как они попытались меня надуть. А эти... — он горько усмехнулся, поправляя очки, — эти назначили мне место встречи и пропали неизвестно куда. И мальчишка пропал. И всё, что я имею, — это стул и куча вопросов.

Он снова вздохнул — привычно, обречённо, как человек, который давно смирился с тем, что вселенная питает к нему личную неприязнь, — и уже собирался начать более детальный осмотр места, когда что-то под его курткой замерцало.

Это был мягкий, пульсирующий свет — яркий, сине-голубой, пробивавшийся сквозь ткань куртки и отбрасывающий на стены пляшущие тени. Даниэль, ничуть не удивлённый, сунул руку за пазуху и извлёк устройство связи. Это была пластина из неизвестного, полупрозрачного материала, но тёплого на ощупь, в центре которой был вмонтирован крупный эфирный кристалл, ярко-белый, переливающийся всеми цветами спектра, словно в нём была заключена крошечная звезда. Кристалл пульсировал в такт невидимым вибрациям эфира, и это означало, что на связи — его наставник.

Даниэль активировал устройство, коснувшись кристалла кончиком пальца, и пространство вокруг него мгновенно наполнилось искажённым, многослойным голосом, который, казалось, исходил одновременно отовсюду и ниоткуда. Этот голос — низкий, резонирующий, с металлическими обертонами, которые были следствием прохождения через эфирный канал, — был ему знаком так же хорошо, как свой собственный.

— Даниэль, — произнёс голос, и в его интонации не было ни теплоты, ни холода — только деловая, выжидательная нейтральность. — Докладывай. Как продвигается задание?

Даниэль выпрямился — рефлекторно, хотя наставник его не видел, — и поправил очки, которые снова сползли на кончик носа. Он ненавидел этот момент. Момент, когда нужно было признаваться в неудаче. Не потому, что он боялся наказания — наставник никогда не был жесток или несправедлив, — а потому, что он ненавидел разочаровывать тех, кто в него верил.

— Похоже, я снова облажался, наставник, — сказал он, и в его голосе, несмотря на все попытки сохранить спокойствие, прозвучала горечь. — Я впервые за пределами Заратраса. Я думал, что справлюсь. Я думал, что смогу выполнить задание без лишнего шума. Но... — он обвёл взглядом пустое помещение, — не думал, что все вокруг — жалкие обезьяны, которым нельзя ничего доверить.

На несколько секунд воцарилась тишина, нарушаемая лишь слабым эфирным гулом устройства связи. Затем голос зазвучал снова, и теперь в нём появилась нотка — едва заметная, но всё же различимая — терпеливого, сдержанного интереса.

— Уточни детали. Что именно произошло?

Даниэль вздохнул. Он ожидал этого вопроса и уже прокрутил в голове несколько вариантов объяснения. Выбрал самый лаконичный.

— Я следуя приказу не применял магию в открытую, — начал он, расхаживая по пустому доку и время от времени поглядывая на злосчастный стул, — чтобы не поднимать шум и не привлекать внимания. Логика была простая: в городе, где маги — редкость, любое проявление магии будет замечено мгновенно, а это может привести к провалу задания. Поэтому я нанял местных головорезов для похищения мальчика. Первая группа — четверо человек, отбросы из портовых кварталов — попыталась меня обмануть. Взяли деньги, сделали вид, что взялись за работу, а сами планировали скрыться с авансом. Пришлось превратить их в глыбы льда и утопить на дне реки.

Он произнёс это буднично, как если бы речь шла о чём-то столь же обыденном, как выбросить мусор или почистить обувь. Голос в устройстве связи не выразил ни одобрения, ни порицания — просто молчал, ожидая продолжения.

— Вторая группа — отряд наёмников, которых мне порекомендовали как «надёжных», — продолжил Даниэль после короткой паузы. — Они должны были похитить мальчика и доставить его сюда, в восточные доки. Мы договорились о времени и месте. Я прибыл вовремя. Но здесь... — он развёл руками, хотя наставник не мог этого видеть, — здесь никого нет. Пустой стул, обрывки верёвок, какие-то тряпки на полу и больше ничего. Ни наёмников. Ни мальчишки. И, что самое паршивое... — он снова вздохнул, — у входа в доки — следы. Следы магии. Не моей. Какой-то другой. Похоже на выжженный камень — чёрная копоть, въевшаяся в структуру. Я не знаю, что это за магия, но... она была применена недавно. Очень недавно. Возможно, как раз тогда, когда я слышал грохот кареты, мчавшейся куда-то из города.

Он замолчал, ожидая реакции. Голос в устройстве молчал дольше обычного — Даниэль уже начал думать, что связь прервалась, — но затем зазвучал снова, и теперь в нём были слышны нотки сдержанного раздражения, которое его наставник проявлял крайне редко и которое означало, что ситуация действительно серьёзная.

— Даниэль, — произнёс голос, — я понимаю, что это твоё первое задание за пределами Заратраса. Я понимаю, что ты действовал из лучших побуждений, стараясь минимизировать шум. Но ситуация изменилась. Условия задания меняются. Если мальчика не получится захватить, его нужно ликвидировать.

Даниэль замер. Это было... неожиданно. До сих пор задание предполагало только похищение — живым и невредимым. Ликвидация была крайней мерой, которую обсуждали лишь теоретически, на случай, если ситуация окажется слишком опасной или если его захват станет невозможным. И вот теперь эта мера стала реальностью.

— Ликвидировать? — переспросил он, просто чтобы убедиться.

— Да, — подтвердил голос, и в его интонации не было ни колебания, ни сомнения. — В свете последних событий и с учётом того, что ты обнаружил следы применения неучтённой магии на месте предполагаемой встречи, риск того, что мальчик попадёт в чужие руки или будет использован против нас, становится неприемлемо высоким. Мы не можем этого допустить. Поэтому я даю тебе разрешение на применение силы в полном объёме. В критической ситуации — без ограничений.

Даниэль слушал, и в его груди медленно, словно лёд, сковывающий реку, росло странное, смешанное чувство. С одной стороны — облегчение. Наконец-то ему разрешили действовать так, как он умел. Никакой маскировки. Никакой работы с ненадёжными людьми. Никаких компромиссов. Только магия — чистая, отточенная, смертоносная. С другой стороны — смутное, неприятное послевкусие. Ликвидировать ребёнка. Даже если этот ребёнок — не просто ребёнок. Даже если он представляет угрозу. Это было... не тем, ради чего он вступал в Драконий Орден.

Но приказ есть приказ. И Даниэль Драгонхуд, маг Драконьего Ордена Заратраса, ученик одного из величайших магов современности, привык выполнять приказы.

— Я понял, наставник, — сказал он, и его голос, всё ещё усталый, обрёл новую, стальную нотку. — И... я прошу прощения за свою некомпетентность. За то, что подвёл вас. Если в городе сейчас ренегат я не смог это ощутить. Я знаю, что должен был справиться лучше. Я учту ошибки.

Голос в устройстве издал звук, который можно было принять за вздох — только более глубокий, резонирующий, прошедший через эфирные искажения и ставший похожим на шум далёкого ветра.

— Я не виню тебя, Даниэль, — произнёс наставник, и в его голосе, впервые за весь разговор, прорезалось что-то похожее на теплоту — или, по крайней мере, на её тень. — Ты совершил ошибки, но я ожидал этого. Это твоё первое полевое задание. Ты действовал в незнакомой среде, без поддержки, без предварительной разведки. Ошибки неизбежны. Но то, что ты их признаешь и анализируешь, — это хорошо. Это признак роста.

Он сделал паузу, и когда заговорил снова, его голос стал суше, деловитее:

— Что касается твоей неспособности ощущать вибрации эфира... ты же знаешь, это не твоя вина. Эфирное чутьё либо даётся от рождения, как музыкальный слух или чувство равновесия, либо вырабатывается десятилетиями. У тебя, к сожалению, второй вариант. Ты не родился с этим даром, в отличие от некоторых других магов. Но это не значит, что ты никогда его не разовьёшь. Продолжай практиковаться. А пока... полагайся на логику, наблюдательность и здравый смысл. Они у тебя есть.

Даниэль слушал, и что-то в его душе — то самое, что всегда болезненно сжималось при упоминании его недостатка, — слегка расслабилось. Наставник не разочарован. Наставник понимает. Это было больше, чем он ожидал.

— Спасибо, наставник, — сказал он тихо.

— Не за что, — ответил голос. — Теперь к делу. Раз тебе дано разрешение на применение магии, всё упрощается и усложняется одновременно. Каков твой план?

Даниэль на мгновение задумался, потирая подбородок и расхаживая по пустому доку. План... план сформировался в его голове почти мгновенно, как только он услышал слово «ликвидировать». Без ограничений. Без необходимости скрываться. Без всей этой дурацкой конспирации.

— Я вытрясу из местных текущее местоположение отца мальчика, — сказал он, останавливаясь. — Благо личность он известная. Билли Однорукий — местный Гильдмастер, бандит, владелец борделей. Его знают все. Мне не придётся долго искать. Я просто пойду в его заведение и применю магию. Страх имеет свойство развязывать языки. Если мальчик уже у него — я завершу задание на месте. Если нет — я узнаю, где он, и отправлюсь туда.

Голос помолчал, обдумывая план.

— Это рискованно, — произнёс он наконец. — Применение магии в открытую, в центре города, против известной фигуры — это неизбежно привлечёт внимание. Местные власти, гильдии, свидетели... Это повлечет за собой последствия и может подставить Заратрас.

— Я справлюсь, — ответил Даниэль, и в его голосе, усталом и ленивом, на мгновение прорезалась ледяная, безжалостная уверенность. — В конце концов, если всё пойдёт совсем плохо, я всегда могу заморозить весь этот городишко до основания. Но я надеюсь, до этого не дойдёт. Я постараюсь действовать... точечно.

— Хорошо, — сказал голос. — Тогда действуй. И помни: сохраняй голову холодной. В прямом и переносном смысле. Не позволяй эмоциям взять верх. Ты — особый маг Драконьего Ордена. Веди себя соответственно.

Даниэль едва заметно улыбнулся — впервые за весь этот долгий, паршивый день. Улыбка вышла тонкой, бледной, но в ней было что-то, отдалённо напоминающее удовольствие.

— Холодно — это мой профиль, наставник, — сказал он, и с этими словами приоткрыл рот, выпуская тонкую, едва заметную струйку воздуха. Воздух был холодным — настолько холодным, что мгновенно превратился в облачко изморози, закружившееся в свете масляных ламп, словно крошечная метель. Кристаллики льда, родившиеся из его дыхания, заискрились, затанцевали в воздухе и исчезли, растаяли, не долетев до пола.

Кристалл на устройстве связи мигнул и погас. Голос наставника исчез, растворившись в эфирных вибрациях, и Даниэль остался один в пустом, холодном доке, посреди разбросанной одежды, обрывков верёвок и запаха разложения. Он аккуратно убрал устройство под куртку, застегнул её, поправил очки и ещё раз окинул взглядом помещение. Запоминал. Анализировал. Пытался найти хоть какую-то зацепку — след, знак, что-то, что укажет ему направление.

Зацепок не было. Но теперь, с разрешением на применение магии, они ему были не нужны. Он просто пойдёт и возьмёт то, что ему нужно.

Он развернулся и вышел из дока в ночь, оставив за спиной пустоту, тишину и выжженные в камне следы чужой, неведомой магии.

...

Сандор сидел в одном из глубоких, обитых зелёным бархатом кресел, стоявших полукругом в кабинете Билли, и чувствовал, как усталость последних часов — дней, недель, всей его жизни, — тяжелым, свинцовым грузом давит на плечи. Тело, ещё недавно бывшее послушным инструментом, сейчас напоминало о себе каждой мышцей, каждым суставом, каждым синяком и ссадиной, полученными в драке в «Оазисе», в погоне, в крушении телеги. Ожог на спине, который, казалось, почти зажил, снова ныл — то ли от перенапряжения, то ли от того, что он, падая с телеги, приложился им о брусчатку. Он не проверял. Не было времени. Не было сил. Единственное, что держало его в сознании, — это копьё, стоявшее у подлокотника кресла, да привычная, въевшаяся в кости солдатская дисциплина: пока дело не сделано, отдых невозможен.

Рядом с ним, на таком же кресле, сидела Фия. Её лицо, бледное и осунувшееся, всё ещё хранило следы пережитого страха, что охватил её, когда она поняла, что они с Мартой остаются заложницами, а Сандор и Отто уходят выполнять задание Билли, и того, что пришёл позже, когда за стеной раздался грохот и начался хаос. Но сейчас, когда они все были вместе, в относительной безопасности, её черты разгладились, и в них проступила ледяная, аристократическая выдержка, которая была её главным оружием. Она сидела, выпрямив спину, положив руки на колени, и внимательно, изучающе смотрела на Отто, который стоял в центре комнаты, у аквариума, и о чём-то напряжённо думал.

Винсент примостился на краешке дивана, всё ещё сжимая в руках свой портфель. Его лицо, обычно бледное и встревоженное, сейчас выражало странную смесь эмоций: остаточный страх после драки в «Оазисе», гордость от того, что он сумел проявить себя в бою, и глубочайшее, всепоглощающее недоумение от всего происходящего. Его губы беззвучно шевелились — он, как всегда в минуты стресса, прокручивал в голове возможные сценарии, статьи протоколов, прецеденты и формулировки, которые могли бы хоть как-то объяснить происходящее. Ни одна из них не подходила.

Марта, как всегда, была тиха и незаметна, но её присутствие ощущалось как некий якорь стабильности в этом море хаоса. Она сидела рядом с Фией, и в её глазах, обычно меланхоличных и спокойных, сейчас читалась глубокая, личная тревога — не за себя, а за всех, кто был в этой комнате. За Фию. За Сандора, который, несмотря на свой суровый вид, вызывал у неё сестринскую заботу. За Винсента, который был таким беспомощным. За Отто, который пугал её до чёртиков, но которого она, кажется, тоже начала воспринимать как одного из «своих».

Билли стоял у двери, опираясь на трость, и его лицо, обычно столь подвижное и гримасничающее, было напряжённым, собранным, как у человека, который готовится к бою. Рядом с ним, всё так же безучастно и тихо, стоял Кайл. Мальчик смотрел куда-то в пространство, и его тёмные глаза, отражавшие голубой свет аквариума, казались бездонными колодцами, в которых скрывалось что-то, чего не мог понять ни один из присутствующих.

Отто, который всё это время молчал, переводя взгляд с Кайла на Билли и обратно, наконец нарушил тишину. Его голос прозвучал глухо, хрипло, но с той знакомой стальной ноткой, которая не оставляла сомнений:

— Билли, — произнёс он, не оборачиваясь от аквариума. — Время уходит. С каждой минутой его становится меньше. Я не знаю, кто охотится за твоим мальчиком и почему, но я знаю одно: у нас очень, очень мало времени. Возможно, его нет совсем. Поэтому лучше бы тебе прямо сейчас, не сходя с этого места, объяснить, что это за ребёнок и откуда он у тебя.

Билли молчал. Его единственная живая рука, сжимавшая набалдашник трости, побелела от напряжения. На его лице сейчас боролись десятки эмоций: гнев, страх, недоверие, боль и что-то ещё — что-то глубокое, потаённое, чего он, возможно, не показывал никому и никогда. Наконец, он тяжело, со свистом выдохнул и, сильно хромая, опираясь на трость, двинулся к шкафу в углу комнаты.

— Я нихера не понимаю, что происходит, — произнёс он, и его голос, всё ещё визгливый, сейчас звучал глуше, серьёзнее, чем обычно. — И это мне не нравится. Когда я не понимаю, что происходит в моём собственном городе, где каждый торгаш, каждая потаскуха и каждый вор мне должны, это значит, что дела обстоят хуже, чем жизнь старой шлюхи, которую списали за ненадобностью.

Он открыл шкаф, достал оттуда бутылку — судя по тёмному стеклу и отсутствию этикетки, что-то очень крепкое, самодельное, — и стакан. Наполнил его до краёв, не заботясь о том, что немного пролилось на стол. Затем, опрокинув стакан в рот одним быстрым, хорошо отработанным движением, он проглотил его содержимое и на мгновение замер, прислушиваясь к тому, как огненная волна расходится по горлу и груди.

Затем он повернулся к Марте. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на мгновение на переднике, на руках, сложенных на коленях, и он произнёс — тихо, но так, что услышали все:

— Ты служанка, да? Значит, с детьми ладить обучена. Возьми Кайла и уйдите в дальний угол комнаты. Не хочу, чтобы он слышал то, что я сейчас скажу. Он и так... многое пережил за сегодня.

Марта не двинулась с места, пока не встретилась взглядом с Фией. Фия, поняв этот взгляд без слов, коротко и одобрительно кивнула. И только тогда Марта поднялась, подошла к Кайлу и, наклонившись к нему так, чтобы их лица оказались на одном уровне, заговорила — мягко, тихо, с той особой интонацией, которую взрослые приберегают для разговоров с детьми:

— Кайл, давай мы с тобой отойдём ненадолго в тот угол. Видишь, там есть стулья у окна? Пойдём, поиграем вместе, пока взрослые поговорят. У меня есть кое-что интересное... — она порылась в кармане передника и извлекла оттуда маленький, сложенный из ткани цветок — одну из тех безделушек, которые она иногда делала, чтобы занять руки, когда нервничала. — Смотри, какой красивый. Хочешь, я тебя научу делать такой же?

Кайл долго смотрел на неё. Его тёмные глаза изучали её лицо с тем же отстранённым, почти неестественным для ребёнка вниманием, с которым он смотрел на всё и всех. Затем он перевёл взгляд на Билли — быстрый, но выразительный взгляд, в котором промелькнуло что-то, похожее на вопрос или на просьбу о подтверждении. Билли, встретив этот взгляд, едва заметно кивнул — и только после этого Кайл повернулся к Марте, взял её за руку и молча последовал за ней в дальний угол комнаты, к стульям у окна, выходившего на ночную гавань.

Билли проводил их взглядом, и на его лице снова промелькнуло то странное, неуловимое выражение, которое Сандор заметил ещё в первый раз, когда Билли отправлял Кайла в его комнату. Нежность? Боль? Чувство вины? Всё вместе? Трудно было сказать. Этот человек был слишком сложен, слишком многослоен, чтобы его эмоции можно было прочитать с первого взгляда.

Когда Марта и Кайл удалились на достаточное расстояние, Билли снова наполнил стакан — на этот раз наполовину, — но пить не стал. Вместо этого он поднял его, посмотрел сквозь тёмную жидкость на свет, и начал говорить. Его голос, когда он заговорил, был непривычно тихим, почти интимным, как будто он обращался не ко всем присутствующим, а к кому-то одному — может быть, к самому себе.

— Я, как вы наверняка уже поняли, именитая мразь, — произнёс он, и в его тоне не было ни самобичевания, ни гордости. Просто констатация факта. — Я не строю из себя благородного. Никогда не строил. Я вор, бандит, сутенёр, рэкетир и, если понадобится, убийца. На этом я сколотил всё, что имею. Этот город, эти заведения, эти деньги — всё это построено на дерьме. На чужих бедах. И я не собираюсь извиняться за это, потому что мир, в котором я живу, не прощает слабости. Либо ты жрёшь, либо жрут тебя. Я выбрал первое.

Он сделал глоток — маленький, экономный, — и продолжил:

— Но даже у такой мрази, как я, есть то, что хотелось бы забыть. Есть воспоминания, которые я таскаю на себе, как кандалы. И сейчас, похоже, пришло время их вытащить наружу.

Он развернулся ко всем, опёрся поясницей о край стола — его пузо, обтянутое дорогим бархатным камзолом, колыхнулось, — и, уперев трость в пол перед собой, начал свой рассказ.

— Я сын шлюхи, — сказал он просто, без предисловий. — Самой обычной, местной шлюхи из тех, что обслуживают наемников за пару медяков. Её лица я уже не помню. Сколько мне было, когда она умерла, — тоже не помню. Кажется, я тогда был совсем пацаном. Лет пять, может, шесть. Она просто не вернулась однажды вечером, и хозяйка заведения сказала, что теперь я буду отрабатывать её долги. Так я начал работать. Сначала — мыть полы, выносить ночные горшки, прислуживать клиентам. Потом, когда подрос, меня выгнали на улицу — лишний рот, который не приносил достаточно дохода. И я стал уличным воришкой. Сначала — мелким. Кошельки, платки, еда с лотков. Потом — крупнее.

Он помолчал, постукивая протезом по краю стола — этот металлический, щёлкающий звук стал частью ритма его повествования.

— В один прекрасный день, когда мне было лет двенадцать или около того, я попытался обчистить владельца игорного дома. Крупного такого мужика, с перстнями на каждом пальце. Меня поймали. Охранники скрутили меня, притащили к нему, и он, недолго думая, приказал отрубить мне руку. Вот эту самую. — Он поднял протез и пошевелил крючьями. — Наказание для воров. Древнее. Простое. Эффективное. Мне повезло, что я не сдох от потери крови — какая-то старуха, жившая в подвале, перетянула мне обрубок грязной тряпкой и прижгла рану раскалённым железом. Боль была такая, что я орал три дня. Но я выжил. И с этими уроками — что мир жесток, что доверять нельзя никому, что сила — единственная валюта, имеющая значение, — я вступил во взрослую жизнь.

Он допил остатки из стакана, поставил его на стол и продолжил:

— У меня никогда не было ни денег, ни образования, ни связей. Я был жирным, уродливым, одноруким огрызком с улицы. Всё, что у меня было, — это злоба. И где-то к двадцати годам, насмотревшись на всю эту гнилую мерзость, которую представляла собой верхушка Ривергарда, — на торгашей, которые наживались на нищете, на бандитов, которые грабили таких же, как они, на аристократов, которые смотрели на всех нас как на грязь под ногами, — я начал понимать. Понимать, как обманывать. Как подставлять. Как стравливать людей друг с другом для собственной выгоды. Именно тогда и начался мой путь наверх.

Он сделал паузу. Его лицо, освещённое голубоватым светом аквариума, казалось старше, чем обычно, — не из-за морщин, а из-за того груза, который он нёс в себе.

— И где-то в те же годы, когда я ещё был никем — просто мелким бандитом с амбициями, — в городе проездом остановились путешественники. Откуда они были, куда направлялись — я не знал и не спрашивал. Меня это не интересовало. Но среди них была девушка. Молодая. Красивая. С такими глазами... — он осёкся, подбирая слова, но не нашёл их. — Я влюбился в неё с первого взгляда. Как мальчишка. Я уже тогда был циничным ублюдком, повидавшим достаточно грязи, чтобы не верить в любовь, — но я влюбился.

Он горько усмехнулся, потёр переносицу живой рукой.

— Я понимаю, как это звучит. Я всегда был невысоким, жирным и уродливым. И не только телом — душой тоже. Я знал это. Всегда знал. Но тогда мне казалось, что если я очень постараюсь, если я достану красивую одежду, если я приду к ней и скажу правильные слова... Может быть, этого будет достаточно. Я был идиотом.

Он помолчал, глядя куда-то в пол.

— Я достал лучшую одежду, какую только смог найти в этом вшивом городишке. Это был поношенный камзол какого-то обедневшего аристократа, купленный у старьёвщика. Штаны, которые были мне велики. Сапоги, которые жали так, что я хромал ещё сильнее, чем обычно. Но я надел это всё, причесался, как мог, и отправился испытывать любовь. — Он произнёс последние слова с такой горечью, что они прозвучали как ругательство. — Она отвергла меня. Конечно, отвергла. Она уже была влюблена в другого — в одного из своих попутчиков, высокого, красивого, с хорошими манерами и чистыми руками. Она сказала мне это. Вежливо. Мягко. Она не хотела меня обидеть. Но я, как вы уже поняли, был настойчив. Я не отступал. Я приходил снова и снова, каждый день, пытаясь доказать ей, что я достоин. Что я лучше, чем кажусь. Что я могу дать ей то, чего не даст никто другой.

Он замолчал. Тишина в комнате стала такой плотной, что её, казалось, можно было резать ножом.

— И однажды, — продолжил он, и его голос упал почти до шёпота, — видимо, я надоел ей настолько, что она не выдержала. Она высказала мне всё. Всё, что она обо мне думала. Всё, что любой нормальный человек подумал бы, глядя на такого, как я. Но она сделала это в очень грубой форме. Она сорвалась. Кричала на меня. Называла меня уродом. Жирным, уродливым, одноруким ублюдком. Говорила, что скорее умрёт, чем будет с таким, как я. Что ей противно даже смотреть на меня. Что... — он осёкся, сглотнул. — Я не помню точных слов. Но я помню, что я почувствовал. В те годы меня было очень легко оскорбить. Очень легко разозлить. Очень легко сломать. Я и так знал, что я урод. Я и так знал, что я никто. Но услышать это от неё... от той, кого я любил... это было как удар ножом по яйцам.

Он замолчал. Его протез сжался в кулак — стальные крючья сомкнулись с металлическим скрежетом.

— Я сорвался.

Два слова. Коротких. Сухих. Но в них было больше смысла, чем в долгих исповедях.

— Моя банда — тогда ещё маленькая, человек десять отбросов вроде меня — убила её попутчиков. Грязно. Мы напали на них ночью, когда они спали в своей повозке. Перерезали глотки. А её... её я не убил. Я... — он запнулся. Его голос дрогнул — впервые за весь рассказ. — Я жестоко изнасиловал её и выбросил на улицу, как мусор. Как вещь. Как то, чем она меня считала.

В комнате стало очень тихо. Сандор почувствовал, как что-то сжалось у него в груди — не жалость, нет, но какое-то глухое, тёмное понимание. Фия побледнела ещё больше, если это вообще было возможно. Винсент замер, его рот приоткрылся от ужаса, а глаза расширились.

Отто стоял неподвижно, как статуя. Его лицо ничего не выражало. Но его глаза — видевшие слишком много, — смотрели на Билли с каким-то странным, нечитаемым выражением.

— После этого, — продолжил Билли, и его голос снова стал ровным, деловым, почти безэмоциональным, — я обозлился на весь мир. Следующие десять лет я шёл по головам. Уничтожал каждого, кто считал себя выше меня. Каждого, кто смотрел на меня свысока. Каждого, кто напоминал мне о том, что я — урод. Я строил свою империю. Сначала — небольшие аферы, потом — рэкет, потом — контроль над публичными домами, потом — связи с гильдиями, потом — политические игры. Шаг за шагом. Год за годом. Смерть за смертью. Я стал тем, кем вы меня видите сейчас.

Он оттолкнулся от стола и, сильно хромая, прошёлся по комнате, остановившись у аквариума. Его отражение в стекле — низкое, грузное, с неестественно блестящим протезом, — смотрело на него из голубоватой глубины.

— И вот около полугода назад, когда я уже планировал отжать этот город у Фрамта, — произнёс он, не оборачиваясь, — я зашёл в один из своих барделей. В тот, что на северной окраине. Самый дешёвый. Самый грязный. Я проверял бухгалтерию — рутинное дело, — когда увидел мальчишку. Он драил пол в коридоре. Маленький, тощий, с ведром грязной воды и тряпкой в руках. И когда он поднял на меня глаза... — Билли замолчал, и его голос, когда он заговорил снова, был странно тихим, хрупким. — Я увидел в них ту девушку. Ту, из прошлого. Те же глаза. Тот же разрез. Тот же цвет.

Он развернулся ко всем.

— Я разузнал у «старшей» — ну, у той, что заправляет девками в том заведении. И выяснил, что та девушка, которую я... после того случая... она так и не покинула город. У неё не было денег. Не было связей. Не было никого, кто мог бы ей помочь. Она осталась здесь. И последние годы, до самой смерти, работала в этом же барделе. Уборщицей. Понимаете? Та, которую я любил, которую я уничтожил, — она до конца своих дней драила полы в моём собственном борделе, а я даже не знал об этом. Она умерла в прошлом году — тихо, незаметно, от какой-то болезни. И пацанёнка оставили при барделе. На той же должности, что и его мать. Уборщиком. Ему было девять лет.

Он сделал паузу. Его протез снова сжался, издав скрежет.

— Даже у мрази есть чувства, — произнёс он, и в его голосе прозвучала горькая, безнадёжная нотка, которая резала сильнее, чем любые крики. — Я понял, что этот мальчик повторяет мой собственный путь. Один в один. Сын шлюхи, брошенный, никому не нужный, работающий за гроши в грязном заведении. И это был мой сын. Я знал это. Нутром почувствовал. В тот же день я забрал его из барделя. Так Кайл вошёл в мою жизнь.

Он замолчал. В комнате снова воцарилась тишина — глубокая, тяжёлая, наполненная невысказанными словами и непролитыми слезами.

Винсент, который на протяжении всего рассказа сидел с выражением нарастающего ужаса на лице, наконец не выдержал и издал какой-то сдавленный, нечленораздельный звук. Его глаза метались между Билли и остальными, и было видно, что его мозг, привыкший к дипломатическим протоколам и правовым нормам, отказывался обрабатывать эту информацию. Всё его существо кричало о том, что человек, стоящий перед ним, — преступник, насильник, убийца, и по всем законам, которые он изучал десятки лет, его место на виселице.

Фия сидела, стиснув зубы. Её лицо было бледным, а глаза — сухими, но в них стояло выражение, которого Сандор никогда раньше не видел. Глубокое, сложное сожаление.

Сандор не был шокирован. Но где-то глубоко внутри, под слоем солдатской брони, под ожогами и усталостью, он чувствовал, как что-то сжимается и разжимается. Мир был грязным, жестоким и несправедливым. И люди, которые в нём жили, были такими же. Даже те, кто казался чудовищем.

Отто, который всё это время молчал, отвернувшись к аквариуму, наконец пошевелился. Он развернулся ко всем, и его лицо, освещённое голубым светом, было старым, очень старым — не на сто пятьдесят лет, а на целую вечность. Он тяжело, глубоко вздохнул — так вздыхают люди, которые только что сложили в голове последний кусочек мозаики и поняли, что картина, которая получилась, гораздо страшнее, чем они предполагали.

— Неужели сам мир решил так, — произнёс он, и его голос прозвучал глухо, как эхо из древней гробницы. — Неужели он настолько жесток, чтобы сотворить такое совпадение. Или это не совпадение. Или за всем этим стоит что-то, о чём мы даже не догадываемся.

Он повернулся к Марте и Кайлу.

— Марта, — позвал он, и его голос, всё ещё хриплый, обрёл ту мягкость, которую он редко позволял себе проявлять. — Приведи парня. Пожалуйста. Мне нужно задать ему несколько вопросов.

Марта, вытерев слёзы тыльной стороной ладони, поднялась и, всё ещё держа Кайла за руку, подвела его к Отто. Мальчик шёл послушно, без сопротивления, но и без энтузиазма, — его лицо оставалось тем же отстранённым, спокойным, лишённым детской живости.

Отто, глядя на него, медленно, очень медленно, опустился на корточки. Теперь их лица были на одном уровне — старое, морщинистое, изрезанное шрамами времени, и юное, гладкое, но с глазами, которые были старыми, как сам мир.

— Кайл, — произнёс Отто, и его голос был тихим, но не угрожающим. Скорее — усталым и чуть печальным. — Я не сделаю тебе ничего плохого. Никто в этой комнате не сделает тебе плохого. Ты в безопасности. Понимаешь?

Кайл молча смотрел на него. Его тёмные глаза, отражавшие голубой свет аквариума, казались бездонными.

— Но мне нужно, чтобы ты честно ответил на мои вопросы, — продолжил Отто. — Это очень важно. От этого зависит не только твоя безопасность, но и безопасность твоего папы. И всех остальных в этой комнате. Ты понимаешь?

Кайл снова не ответил. Но его взгляд, до этого рассеянный, стал чуть более сфокусированным. Он слушал.

— Ты не разговариваешь, — сказал Отто. — Ты не разговариваешь, потому что из-за этого иногда происходят плохие вещи? Когда ты говоришь, что-то случается?

В комнате стало очень тихо. Все замерли, устремив взгляды на мальчика и старика. Сандор чувствовал, как напряжение, висевшее в воздухе, достигло почти осязаемой плотности.

Кайл молчал долго. Очень долго. Его лицо оставалось неподвижным, но в глазах, в их бездонной глубине, что-то мелькнуло — тень, вспышка, отблеск какой-то древней, недетской печали. Затем он медленно, очень медленно, кивнул.

По комнате пробежала волна вздохов и переглядываний. Билли, стоявший у стола, пошатнулся, опёрся на трость обеими руками — его лицо, только что бывшее напряжённым, теперь выражало смесь потрясения и какого-то странного, болезненного подтверждения. Как будто он знал. Как будто он всегда знал, но не хотел признаваться в этом даже самому себе.

Отто, не сводя глаз с Кайла, продолжил:

— Ты умеешь писать? Тебя учили? Ты можешь написать ответ?

Кайл кивнул — на этот раз быстрее, увереннее.

Отто, не вставая с корточек, протянул руку в сторону стола Билли.

— Бумагу. И ручку. Быстро.

Билли, опомнившись, захромал к столу, порылся в ящике и извлёк оттуда лист чистой бумаги и перьевую ручку с чернильницей. Он передал их Отто, и его рука, когда он это делал, заметно дрожала. Отто взял бумагу и ручку и протянул их Кайлу.

— Последний вопрос, — сказал он, и его голос, всё ещё тихий, стал чуть более напряжённым. — Сегодня, когда мы все вместе уезжали из таверны «Оазис», ты был в карете с папой. Мы проезжали мимо одного человека на углу улицы. Он стоял и смотрел на карету. Помнишь его?

Кайл замер. На мгновение его лицо, обычно столь бесстрастное, дрогнуло. Затем он взял ручку из рук Отто, склонился над листом бумаги, который держал в другой руке, и начал писать. Его движения были медленными, но аккуратными — видно было, что письмо даётся ему с трудом, но он старается.

Все в комнате, затаив дыхание, смотрели на него.

Прошло несколько секунд. Затем Кайл поднял голову, повернул лист бумаги к Отто и показал написанное.

Глаза Отто расширились.

На листе, корявым, но разборчивым детским почерком, было написано:

«Да. В его руке была плохая штука. Он хотел навредить папе. И я сказал ему умереть.»

Тишина, наступившая в комнате, была абсолютной, как вакуум. Даже аквариум, казалось, перестал журчать. Даже рыбки, плывущие среди искусственных кораллов, замерли на мгновение.

Сандор прочёл написанное и почувствовал, как холод пробежал по его позвоночнику. Мужик на углу. Тот самый, которого скрючило и который упал замертво. В его руке была бомба? Он хотел навредить Билли? И Кайл...

Фия, которая тоже прочла написанное, прижала руку ко рту, и в её глазах впервые за этот вечер промелькнул настоящий, животный страх. Не перед Билли. Не перед неизвестным магом. Перед тем, что означали эти слова.

Винсент, вскочивший было с дивана, прочёл написанное, и его лицо стало белым, как бумага, которую держал Кайл. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог издать ни звука.

Марта, стоявшая рядом с Кайлом, прочла написанное через его плечо и тихо, почти беззвучно ахнула.

Билли, который подошёл ближе всех, прочёл написанное и замер. Его лицо, только что бывшее взволнованным, стало неподвижным, как маска. Он смотрел на строки, написанные корявым детским почерком, и в его глазах происходила сложная, мучительная работа. Он пытался осознать, сопоставить, понять.

Отто медленно, очень медленно поднялся с корточек. Его лицо, освещённое голубоватым светом аквариума, было старым, усталым и странно торжественным, как лицо жреца, который только что получил откровение, которого он боялся и ожидал одновременно.

— Теперь, — произнёс он, и его голос, тихий и низкий, разнёсся по комнате, как звон далёкого колокола, — теперь кажется, всё начинает складываться.

Он обвёл взглядом всех присутствующих — Фию, Сандора, Винсента, Марту, Билли, — и, наконец, остановился на Кайле, который всё ещё держал в руках лист бумаги и смотрел на него своими бездонными, древними глазами.

— Тот маг, которого я почувствовал, когда мы впервые приехали в Ривергард, — сказал Отто, и каждое его слово падало, как камень в тихую воду. — Тот, чью силу я ощущал как огромную бурю, сравнимую с Косами Смерти. Тот, из-за которого я не использовал магию и трясся как девка. Я думал, он ищет меня. Я думал, он — охотник за Косами, посланный из Заратраса или откуда-то ещё. Но я ошибался. Всё это время я ошибался. Всё время их было двое.

Он сделал паузу, переводя дыхание.

— Тот второй. Он пришёл не за мной. Он пришёл за Кайлом.