Этерион II

Пролом в стене зиял рваной, каменной пастью, и холодный ночной воздух, ворвавшийся в комнату Кайла, всё ещё носил следы только что произошедшего насилия — запах кирпичной пыли, раздробленного известняка и чего-то металлического, похожего на кровь, хотя крови видно не было. Сандор спрыгнул в дыру первым, приземлившись на груду битого камня и щебня, которая осыпалась под его сапогами, и, не теряя ни секунды, вскинул голову, сканируя переулок. Фонарей здесь не было, лишь луна, выглянувшая из-за рваных туч, заливала узкое пространство между домами мертвенным, серебристым светом, делавшим тени глубокими и обманчивыми. Справа — глухая стена склада, слева — забор, увитый колючей проволокой, впереди — убегающая в темноту мостовая. И звук. Удаляющийся, но всё ещё отчётливый стук копыт и грохот колёс по брусчатке. Не экипаж — карета, и она уносилась прочь, в противоположную сторону от главных улиц, туда, где Ривергард сгущался в лабиринт доков и пакгаузов.

Отто приземлился рядом с ним почти беззвучно — кошка, а не человек, — и сразу же замер, втягивая носом воздух, словно пытаясь унюхать не только запах, но и саму эфирную вибрацию, оставленную похитителем. Его лицо, ещё минуту назад бывшее маской напряжённой, но контролируемой тревоги, сейчас исказилось гримасой мрачной, почти звериной уверенности.

— Ставлю жопу, пацан внутри этой сраной кареты, — произнёс он, и его голос прозвучал глухо, без обычной издёвки. — Чую. Нет времени объяснять. Просто чую.

Сандор не спрашивал. Он уже срывался с места.

Бег по ночному Ривергарду был не просто физическим усилием — это была гонка с самой смертью, с неизвестностью, с тем, что Отто назвал «чем-то гораздо хуже». Улицы, по которым они неслись, были полупустыми — те немногие прохожие, что ещё попадались в этот час, шарахались в стороны при виде двух теней, мчавшихся с неестественной, пугающей скоростью. Сандор бежал так, как не бегал никогда в жизни, — мышцы, ещё ноющие после драки в «Оазисе», протестовали, но он загонял боль глубоко внутрь, в тот отсек сознания, который мог подождать. Рядом с ним, не отставая ни на шаг, двигался Отто — его дыхание оставалось ровным, шаг — пружинистым, и в этом была какая-то жуткая несообразность: столетний старик, который должен был хрипеть и задыхаться, бежал как гончая, идущая по следу.

Карета маячила впереди, в просветах между домами, — тёмный, стремительный силуэт, который то исчезал за поворотом, то появлялся вновь, упрямо удаляясь. Расстояние между ними не сокращалось, но и не росло, и это давало призрачную надежду.

— С мальчишкой что-то не так! — выкрикнул Отто на бегу, и его голос, перекрывавший свист ветра и топот их собственных ног, звучал почти буднично, словно он обсуждал цены на базаре. — Я, старый дурак, чуть не проворонил! Но сейчас, когда мы выпрыгнули, пазл начал складываться!

— О чём ты?! — бросил Сандор, перепрыгивая через опрокинутую бочку, преградившую путь.

— Тот мужик! На углу, которого мы видели из кареты Билли! Которого скрючило и он замертво рухнул! Ты же видел это, мать твою, своими глазами! Не делай вид, что не заметил!

Сандор заметил. Ещё как заметил. Образ человека, внезапно схватившегося за грудь и рухнувшего лицом в мостовую, до сих пор стоял перед глазами, но в хаосе последних минут он не успел его осмыслить.

— Я заметил, — процедил он, не сбавляя темпа. — Думал, просто пьяный или сердечный приступ.

— А вот хер там! — рявкнул Отто. — В тот самый момент, когда этот бедолага сыграл в ящик, я почувствовал вспышку эфира! Огромную! Я тебе говорил — как удар молнии! Но я тогда не сложил два и два, потому что сам чуть не обосрался от неожиданности! А теперь слушай сюда, сержантик, и слушай внимательно, потому что то, что я сейчас скажу, тебе, блядь, не понравится!

Они свернули в узкий переулок, где воздух был пропитан вонью гниющих отбросов и речной тины. Карета на мгновение скрылась из виду, и Отто, пользуясь тем, что не нужно перекрикивать ветер, заговорил быстрее, но тише, словно боялся, что его услышит сама ночь:

— Я готов поклясться чем угодно — своей душой, если она у меня есть, своим Драконьим Пламенем, да хоть своей увеличенной печенью, — я видел, как пацан в тот момент шевелил губами. Не просто бормотал себе под нос, как делают дети, когда играют. Он говорил. Чётко. Ритмично. И в тот же момент — бах! — мужик падает, а эфир вспыхивает так, что у меня чуть глазницы не лопнули!

Сандор на мгновение сбился с ритма, чуть не споткнувшись о выбоину в мостовой, но выправился и побежал дальше. В его голове, привыкшей к солдатской прямоте и конкретике, эта информация отказывалась укладываться.

— К чему ты клонишь, Отто? — спросил он, и его голос, несмотря на всё самообладание, дрогнул. — Говори прямо. Без загадок. Без твоих заумных увёрток. Что ты имеешь в виду?

Отто молчал несколько секунд, и в этом молчании было больше ответа, чем в любых словах. Затем он заговорил, и каждое его слово было тяжелее свинца:

— Я имею в виду, что нам нужно как можно быстрее вернуть пацана Билли и задать им обоим — и отцу, и сыну — кучу вопросов. Очень много вопросов. Например, откуда вообще взялся этот пацаненок. Или почему его сила так похожа на силу Сары.

Они выбежали на небольшую площадь, в центре которой стоял засохший фонтан, украшенный облупившейся статуей русалки. Карета снова показалась впереди — теперь она была дальше, расстояние начинало расти, и это было плохо, очень плохо. Но Сандор не мог не спросить:

— Ты говоришь так, будто... будто то, что мы узнали раньше — про Косы, про драконов, про ересь Гипериона, — было только началом. Будто есть что-то ещё.

Отто издал короткий, лающий смешок, в котором не было ни капли веселья.

— А ты как думал, сержантик? Думал, я тебе в лесу, за один присест, выложил всю историю мира? Всю, до последней страницы? Ну прости, блядь, что не уложил сто пятьдесят лет жизни, полную историю Ордена Кос, грязные тайны дюжины королей, трёх императоров и полубогини в один уютный рассказ у костра! Там, в лесу, я рассказал вам ровно столько, сколько нужно было, чтобы вы не спятили от ужаса и не начали задавать вопросы, на которые у меня нет ответов! Но сейчас... — он снова посмотрел вперёд, на удаляющуюся карету, и его глаза, отражающие лунный свет, блеснули холодной, древней сталью, — сейчас, похоже, мне больше нет смысла скрывать магию. Совсем нет. Потому что если я окажусь прав, то всё, что приключилось с нами до этого — Дариус, Рокбэлл, Казимир и его заговор, — всё это просто детская сказка. Уютная колыбельная. По сравнению с тем, в какой пиздец мы, возможно, вляпались сейчас.

Он обернулся к Сандору на бегу, и в его лице было что-то такое, чего Сандор никогда раньше не видел. Не страх. Не ярость. Не циничная весёлость. А глубокая, почти религиозная тревога — тревога человека, который прожил полтора века и думал, что видел всё, но внезапно обнаружил, что стоит на пороге абсолютно неизведанного.

— Весь мир может перевернуться, Сандор. Всё, что мы знаем о магии, о Косах, о драконах — всё может оказаться лишь верхушкой айсберга. И нам нужно молить судьбу, судьбу, в которую ты не веришь, и всех драконов, которые сдохли, чтобы я ошибался. Чтобы мальчишка оказался просто странным ребёнком с необычным даром. Потому что иначе... — он не договорил, но Сандор понял.

Сандор сплюнул на бегу — горькую, вязкую слюну, смешанную с кровью из разбитой в драке губы, — и процедил сквозь зубы:

— Чем дальше в лес... Мог бы и просветить.
— Я тебе что, странствующий сказитель? Бард с арфой? Ты хочешь, чтобы я, пока мы бежим за каретой с похищенным пацаном, который, возможно, перевернёт всё наше понимание магии, устроил тебе лекцию на тему «Вся херня, которую я скрывал от вас, в алфавитном порядке»? Уволь, сержантик. Будет время — расскажу. Если доживём.

Карета тем временем удалялась всё сильнее. Расстояние между ними росло, и Сандор уже начинал понимать, что пешком им её не догнать. Мышцы горели огнём, лёгкие работали на пределе, а цель ускользала, как вода сквозь пальцы. Он уже открыл рот, чтобы предложить какой-то отчаянный план — любой, даже самый безумный, — когда Отто вдруг резко остановился, схватив его за рукав с такой силой, что ткань затрещала.

— Смотри! — выдохнул он, указывая куда-то вбок.

У обочины дороги, в тени высокого, облупленного здания с заколоченными окнами, стояла карета. Не экипаж — простая, грубоватая телега, но на крепких рессорах и с двумя мощными, тяжеловозными лошадьми, впряжёнными в неё. Лошади, судя по всему, принадлежали какому-то торговцу или, возможно, докеру — они были крупными, широкогрудыми, с густыми гривами, сейчас нервно прядавшими ушами. Возница отсутствовал — видимо, владелец оставил повозку на минуту, чтобы заняться каким-то делом, — и это была та самая возможность, которую даёт судьба только отчаянным.

— За мной! — бросил Отто, уже срываясь с места.

Они добежали до телеги одновременно. Отто запрыгнул на козлы первым, схватил вожжи и, не тратя времени на то, чтобы усесться поудобнее, резко встряхнул ими. Сандор вскочил следом, едва удержав равновесие на подножке, и в тот же момент лошади, всхрапнув от неожиданности и возмущения, рванули с места. Телега дёрнулась так, что Сандор чуть не слетел, но удержался, вцепившись в деревянный поручень. Копыта застучали по брусчатке с оглушительным грохотом, телега завиляла, но Отто, матерясь сквозь зубы и работая вожжами, как заправский кучер, выровнял её и направил вслед за исчезающей впереди каретой.

— Ты умеешь править лошадьми?! — крикнул Сандор, перекрывая шум.

— Я умею всё, что нужно для выживания, сержантик! — проорал Отто в ответ. — Пятьдесят лет назад я угнал карету у одного зазнайки из Заратраса! С тех пор навык не терял! А теперь заткнись и смотри вперёд! Ищи повороты! Если мы врежемся, я тебя лично воскрешу и убью снова!

Началась погоня.

Ривергард ночью был лабиринтом — тёмным, коварным, полным неожиданных поворотов, узких арок и внезапных спусков к реке. Карета похитителя неслась впереди, лавируя между редкими прохожими и брошенными тележками, и телега Отто следовала за ней, не отставая, но и не приближаясь. Сандор, одной рукой вцепившись в поручень, а другой сжимая копьё, смотрел вперёд, выкрикивая препятствия: «Налево! Бочка! Направо! Повозка!» — и Отто реагировал мгновенно, с той сверхъестественной скоростью, которая выдавала в нём Косу Смерти даже без магии.

Улицы мелькали, сменяя друг друга, — узкие и широкие, мощёные и грунтовые, освещённые редкими фонарями и погружённые в абсолютную тьму. Один раз они пронеслись через какой-то рынок, где запоздалые торговцы, убиравшие свои лотки, бросились врассыпную с криками ужаса. Другой раз — через площадь, где пьяные зеваки, заслышав грохот копыт, решили, что это нападение, и начали кидать в телегу пустыми бутылками. Сандор пригнулся, и одна из бутылок просвистела над его головой, разбившись о стену позади. Он даже не обернулся.

Затем начались мосты. Ривергард был разделён рекой на две части, и их соединяли два больших каменных моста и несколько деревянных, поменьше. Карета похитителя, не сбавляя скорости, понеслась по одному из таких деревянных мостов — узкому, без перил, перекинутому через чёрную, маслянисто блестевшую в лунном свете воду. Телега Отто последовала за ней, и здесь началось самое страшное. Мост был старым, построенным явно не для такой бешеной гонки, и его доски стонали и прогибались под тяжестью телеги. Вода внизу была чёрной, как смола, и несла в себе запах тины, гнили и чего-то химического, что сбрасывали в реку доки. Один неверный поворот — и они бы рухнули туда вместе с лошадьми.

Но Отто держал. Он вёл телегу так, словно занимался этим всю жизнь, — прищёлкивая языком, подстёгивая лошадей и одновременно придерживая их, когда нужно было вписаться в поворот. Сандор, глядя на него, в очередной раз поразился тому, как много скрывается в этом старом, циничном теле, которое он когда-то считал просто складским пьяницей.

На другом берегу погоня продолжилась. Карета свернула в узкий проулок между двумя глухими стенами пакгаузов, и телега, заскрежетав бортами о камень, протиснулась следом. Искры летели во все стороны, дерево трещало, но они прорвались. Затем был ещё один мост — на этот раз каменный, широкий, с массивными арками, — и здесь карета похитителя на мгновение замедлилась, пытаясь объехать брошенную кем-то тачку с углём. Отто воспользовался этим: он хлестнул лошадей, и телега рванулась вперёд, сокращая разрыв.

— Ближе! — закричал Сандор, уже готовясь спрыгнуть. — Мы их догоняем!

— Погоди! — рыкнул Отто. — Не спеши! Дай им вывести нас туда, куда они едут! Если мы возьмём их сейчас, на открытой улице, мы не узнаем, кто за этим стоит!

Сандор стиснул зубы. Старик был прав. Опять. Чёрт бы его побрал.

Они продолжили преследование, и теперь карета была уже не точкой впереди, а отчётливым, видимым силуэтом. Сандор мог различить её детали: тёмный лак, закрытые занавесками окна, кучера на козлах — высокого, в надвинутом на лицо капюшоне. Карета неслась по набережной, мимо причалов, где покачивались на волнах баржи и лодки, мимо тёмных, молчаливых складов, и, наконец, свернула к восточным докам — самому отдалённому, самому глухому району Ривергарда, где даже стража не появлялась без крайней необходимости.

И здесь, на повороте, когда телега, заскрежетав колёсами, попыталась вписаться в узкий проезд между штабелями ящиков, случилось то, чего Сандор боялся с самого начала.

Правое переднее колесо, которое скребло о камни в проулке и было повреждено сильнее, чем казалось, — попало в выбоину в мостовой, зацепилось осью за край и с оглушительным треском разломилось пополам. Телегу дёрнуло вбок с такой чудовищной силой, что Сандор, не удержавшись, вылетел с козел и, кувыркаясь в воздухе, полетел в сторону. Он успел сгруппироваться — инстинкт, вбитый Отто на тренировках, сработал раньше, чем разум, — и приземлился на бок, прокатившись по брусчатке и ободрав плечо и локоть до крови. Удар вышиб из лёгких весь воздух, в голове зазвенело, а перед глазами заплясали искры.

Телега же, потеряв управление, перевернулась. Лошади, дико заржав от боли и ужаса, были смяты её тяжестью — их тела, запутавшись в упряжи и постромках, рухнули на мостовую с глухим, тошнотворным стуком, и их крик оборвался. Телега, ломая борта и разбрасывая щепки, протащилась по инерции ещё несколько метров и замерла, превратившись в груду искарёженного дерева и металла.

Сандор, превозмогая боль, приподнялся на локте. Всё тело ныло, в ушах стоял звон, а во рту был вкус крови. Он сплюнул — густой, тёмный сгусток — и попытался сфокусировать зрение. Перед глазами всё плыло, но он увидел, как Отто, который в момент крушения оттолкнулся от козел и сделал немыслимый, совершенно нечеловеческий кувырок в воздухе, приземлился на ноги метрах в пяти от места аварии. Старик стоял, слегка пригнувшись, с абсолютно прямой спиной, и стряхивал с плеча какую-то щепку с видом человека, который только что вышел из чайной, а не пережил крушение на полной скорости.

— Как же ты меня задолбал, старый хрыч, — прохрипел Сандор, поднимаясь на ноги и морщась от боли в ушибленном плече. — Вечно ты выходишь сухим из воды.

Отто обернулся к нему, и на его лице, перемазанном пылью, расцвела широкая, кривая ухмылка.

— Всё от того, сержантик, что ты всё ещё неопытный сопляк, — произнёс он, и в его голосе звучала та самая, неподражаемая смесь издевки и почти отцовской теплоты. — Больше сотни лет практики, знаешь ли. У тебя ещё всё впереди. Если, конечно, ты перестанешь падать с телег, как мешок с дерьмом.

Сандор, пошатываясь, но твёрдо стоя на ногах, отряхнул камзол от пыли и осколков дерева, поднял копьё, которое отлетело в сторону, но, к счастью, не пострадало, и подошёл к Отто. Старик уже не смотрел на него — его взгляд был устремлён вперёд, в конец улицы, где карета похитителя наконец остановилась.

Она стояла у входа в большие речные доки — приземистое, длинное здание из потемневшего от времени кирпича, с высокими арочными воротами, одна створка которых была приоткрыта. Вокруг не было ни души — ни прохожих, ни стражи, ни случайных свидетелей. Только тёмная вода реки, плескавшаяся о сваи причала, да далёкие, дрожащие огни города на другом берегу.

— Похоже, пацана уже затащили внутрь, — произнёс Отто, и его голос снова стал серьёзным, утратив игривые нотки. — Карета пустая. Кучер сбежал. А у входа нас уже ждут.

Сандор прищурился, вглядываясь в темноту. У входа в доки, прямо перед приоткрытыми воротами, стояли четверо. Все были в тёмной, неприметной одежде, без гербов и знаков различия, но их позы — широко расставленные ноги, руки на оружии, напряжённые, готовые к бою силуэты — говорили о том, что это не простые бандиты. Это были наёмники. Профессионалы. И они знали, что за ними придут.

— Четверо снаружи, — прошептал Сандор. — Сколько внутри — неизвестно. Нужно действовать осторожнее. Мы не знаем, на что они способны, и не знаем, сколько их.

— Осторожнее? — переспросил Отто, и в его голосе появилась та самая, опасная интонация, которая предвещала одно: сейчас он скажет то, что Сандору не понравится. — Сержантик, я ценю твою солдатскую рассудительность, но послушай меня. Мы только что угробили телегу и двух невинных лошадей посреди Ривергарда. Мы несёмся за пацаном, который, возможно, является магическим феноменом такого уровня, о котором ныне живущие не слышали. И у нас нет времени. Вообще нет. Так что план следующий: я иду вперёд, ты прикрываешь мне спину, и если я говорю «пригнись» — ты пригибаешься. Всё ясно?

— Ясно, — ответил Сандор, хотя его и кольнуло привычное раздражение от того, что старик снова берёт всё на себя.

Они двинулись к докам, прижимаясь к стенам и стараясь оставаться в тени. Расстояние сокращалось: пятьдесят метров, сорок, тридцать. Четверо охранников у входа их пока не замечали — они были сосредоточены на чём-то внутри, переговариваясь тихими, неразборчивыми голосами. Двадцать метров. Пятнадцать.

И в этот момент Отто замер как вкопанный.

Его лицо, ещё секунду назад бывшее напряжённым, но сосредоточенным, вдруг исказилось гримасой такой силы, что Сандор невольно отшатнулся. Глаза старика расширились, ноздри раздулись, а пальцы, сжатые в кулаки, побелели. Он стоял, пригнувшись, как зверь перед прыжком, и Сандор физически ощутил, как вокруг Отто начинает сгущаться что-то невидимое, но невероятно плотное — словно воздух перед грозой.

— Что? — прошептал Сандор.

— Оно... — выдохнул Отто, и его голос был хриплым, чужим, полным той самой глубокой, почти религиозной тревоги, которую Сандор уже слышал сегодня. — Оно там. Внутри. Проявление магии. Огромной силы. Только что. Я почувствовал это так ясно, как... как я чувствовал её, когда она была в ярости. Как... — он сглотнул. — Как я не чувствовал никого уже сто лет.

Он на мгновение закрыл глаза, и когда открыл их, в них горел тот самый огонь — Драконье Пламя, которое Сандор видел только однажды, в лесу, когда Отто стирал Дариуса Фламмена в небытие.

— Иди оно всё прахом, — произнёс Отто, и в его голосе больше не было ни страха, ни сомнения. Только холодная, смертоносная решимость. — Придётся себя выдать. Держись за мной, сержантик. И не высовывайся. То, что сейчас будет, — не для твоих глаз.

Отто сорвался с места.

Сандор видел, как Отто, двигаясь с той самой неестественной, размытой для глаза скоростью, которую он демонстрировал в бою с Дариусом, преодолел расстояние до доков за считанные мгновения. Охранники заметили его, когда было уже поздно. Тот, что стоял ближе всех — высокий, с коротким мечом в руке, — попытался вскинуть оружие, но Отто, не замедляясь, сложил руки в жест, которого Сандор никогда раньше не видел. Это был не тот простой, почти небрежный щелчок пальцами, которым он уничтожил Дариуса, а сложная, выверенная комбинация — скрещенные указательные и средние пальцы, прижатые к большим, ладони развёрнуты друг к другу под неестественным углом. И в тот момент, когда его руки замкнули этот жест, воздух вокруг него вспыхнул.

Это было Драконье Пламя в своей чистейшей, самой концентрированной форме. Оно вырвалась из пальцев Отто, как живое существо, и ударила в четверых охранников, стоявших у входа.

Начался ад.

Охранники не умерли сразу. Они упали на землю, как подкошенные невидимой рукой, и их тела начали извиваться, корчиться, кататься по брусчатке, а из их ртов, носов, глаз, из каждой поры на коже начало сочиться то самое чёрное пламя. Это было пожирание. Плоть рвалась изнутри, вспучиваясь и лопаясь чёрными струями, как будто сама их жизненная сила, сама магия, которая, возможно, была в них (или которую влил в них кто-то другой), пожирала их изнутри. Их крики — нечеловеческие, визжащие, полные невыразимой муки — разорвали тишину ночных доков, отразились от воды реки и унеслись в темноту.

Отто стоял над ними, его лицо было бледным, сосредоточенным, лишённым каких-либо эмоций, кроме холодной, беспощадной воли. Он щёлкнул пальцами — один раз, потом второй, потом третий, — и трое из четырёх охранников взорвались. Буквально. Их тела, всё ещё охваченные чёрным пламенем, расширились на долю секунды до неестественных размеров — и исчезли. Без взрыва, без звука, без пепла. Просто три чёрные вспышки, которые на мгновение затмили луну, звёзды, весь мир, — и абсолютная, звенящая пустота на том месте, где только что корчились три человеческих существа.

Четвёртого Отто оставил. Он нагнулся, схватил его за шиворот одной рукой и Сандор снова поразился этой нечеловеческой силе, способной поднять взрослого мужика, как котёнка. Охранник, обожжённый, обезумевший от боли и ужаса, болтался в его хватке, как тряпичная кукла, и его лицо, искажённое страданием, было обращено к Отто.

— Зачем вам мальчишка? — прорычал Отто, и его голос был низким, рокочущим, вибрирующим на той же частоте, что и Драконье Пламя, всё ещё танцевавшее на кончиках его пальцев. — Кто вас нанял? Говори, или я сделаю так, что ты позавидуешь тем троим.

Охранник, смешивая визг, крик и рыдания, забормотал так быстро, что слова сливались в единый поток:

— Мы ничего не имеем против Однорукого! Клянусь! Ничего! Мы не хотели трогать его сына! Но нам предложили такую сумму... такую огромную сумму... мы не могли отказаться! Нам сказали — просто схватить пацана и привезти сюда! Не убивать его! Не калечить! Просто доставить! Мы не знаем зачем! Клянусь! Мы не знаем!

Отто смотрел на него несколько секунд, и в его глазах не было ни жалости, ни гнева — только холодный, аналитический расчёт. Затем он разжал пальцы, и охранник мешком рухнул на землю. Но не успел он коснуться брусчатки, как Отто снова щёлкнул пальцами — коротко, почти небрежно, — и четвёртый охранник исчез в той же чёрной вспышке, что и его товарищи.

Сандор, всё это время стоявший в стороне и наблюдавший за происходящим, почувствовал, как внутри него борются два чувства. Первое — ужас. Тот самый, первобытный, животный ужас перед силой, которая способна стереть человека из бытия одним движением пальцев. Второе — странное, почти циничное спокойствие. Он уже видел это. В лесу, с Дариусом. Тогда это было откровением. Теперь — почти рутиной. И эта мысль пугала его больше, чем само Драконье Пламя.

Он подошёл к Отто, который уже стоял у приоткрытых ворот доков и вглядывался в темноту внутри.

— Ты... — начал Сандор, но осёкся, не зная, что сказать. «Ты снова это сделал»? «Ты чудовище»? «Ты спас нас»? Ни одно из этих слов не подходило.

— Потом, — бросил Отто, не оборачиваясь. — Внутрь. Сейчас.

Они вошли в доки.

Внутри было темно, сыро и пусто. Высокий сводчатый потолок терялся в тенях, которые не могли разогнать несколько тусклых масляных ламп, развешанных на стенах. Воздух был пропитан запахом речной тины, гниющего дерева, машинного масла и ещё чего-то. Пол был усыпан мусором, пустыми ящиками, обрывками одежды и чем то совсем неопределимым. И в центре этого запустения, на единственном стуле, привязанный к нему верёвками, сидел Кайл.

Мальчик был в том же виде, что и в кабинете Билли: простая рубаха, короткие штаны, растрёпанные волосы. На его лице не было ни страха, ни боли, ни удивления — только то же самое отстранённое, почти скучающее выражение, которое Сандор видел у него с самого начала. Кайл смотрел на них, и в его глазах, тёмных и глубоких, не было ни вопроса, ни благодарности, ни узнавания. Только спокойствие. Абсолютное, неестественное спокойствие ребёнка, который только что был похищен, связан и брошен в заброшенных доках, но не испытывает по этому поводу никаких эмоций.

Отто, войдя в помещение, первым делом огляделся по сторонам. Его ноздри раздувались, а глаза сузились, сканируя пространство. Несколько секунд он стоял неподвижно, затем медленно, очень медленно начал осматривать пол, стены, груды мусора.

— Что-то не так, — произнёс он тихо, и его голос был напряжённым, как натянутая тетива. — Здесь никого нет. Вообще. Кроме пацана. Но я чувствовал проявление магии. Огромной силы. Только что. Оно было здесь. Внутри. А теперь... ничего. Пусто.

Он присел на корточки, провёл пальцем по полу, поднёс его к носу, понюхал. Его лицо исказилось гримасой отвращения.

— Запах тины. И ещё... что-то. Я не могу понять, что. Но здесь была магия. Очень сильная. А теперь её нет.

Сандор тем временем уже подошёл к Кайлу и, достав нож, быстро и аккуратно перерезал верёвки, стягивавшие запястья и лодыжки мальчика. Кайл не пошевелился, не поблагодарил, не заплакал. Он просто поднялся со стула, размял затёкшие руки и посмотрел на Сандора. Затем перевёл взгляд на Отто, который всё ещё осматривал пол, и снова на Сандора. В этом взгляде не было враждебности. Но не было и тепла. Только молчаливое, изучающее внимание.

— Ты в порядке? — спросил Сандор, хотя понимал, что вопрос глупый.

Кайл не ответил. Вместо этого он наклонился, поднял с пола какую-то тряпку, вытер ею лицо и снова застыл в ожидании.

Отто поднялся с корточек и подошёл к ним. Он долго, изучающе смотрел на Кайла, и в его глазах читалось сложное, противоречивое чувство, в котором смешались подозрительность, любопытство и что-то похожее на страх.

— Что-то здесь не так, — повторил он, но уже тише, как будто говорил сам с собой. — Какая-то деталь... я её упускаю. Что-то важное. Очень важное. Но я не могу понять, что.

— Потом разберёмся, — сказал Сандор, беря Кайла за рук и направляясь к выходу. — Сейчас нужно убираться отсюда, пока не появились те, кто стоит за похищением. Если они вообще были здесь.

Он сказал это, и сам не поверил своим словам. Кто-то же нанял тех охранников. Кто-то заплатил им «огромную сумму». Кто-то хотел заполучить Кайла. Но кто? И главное — зачем?

Они вышли из доков на свежий воздух, и в этот момент со стороны города послышался быстро приближающийся стук копыт и грохот колёс. Сандор инстинктивно перехватил копьё, готовясь к новой угрозе, но Отто, который вышел следом, бросил на него короткий взгляд и покачал головой.

— Расслабься. Это Билли.

И действительно — из-за поворота, на полной скорости, вылетела знакомая тёмная карета с занавешенными окнами. За ней следовали ещё две повозки, в которых сидели вооружённые люди — охранники Билли, те самые, что должны были патрулировать город в поисках Кайла. Карета, заскрежетав тормозами, резко остановилась у входа в доки, и дверца распахнулась.

Из кареты практически вывалился Билли. Он был бледен, задыхался, его лицо было искажено тревогой, а механический протез судорожно щёлкал крючьями. Опираясь на трость и сильно хромая, он бросился к Кайлу, спотыкаясь на каждом шагу, но не замедляясь. Добежав до мальчика, он упал на колени прямо на грязную брусчатку, выронил трость и схватил сына в охапку, прижав к груди с такой силой, что Кайл, казалось, должен был задохнуться. Но мальчик не издал ни звука. Он просто стоял, позволяя отцу обнимать себя, и его руки, висевшие по швам, медленно, почти неуверенно поднялись и легли на спину Билли. В этом жесте было что-то неуловимо странное — не детское, не взрослое, не человеческое. Но в нём была теплота. И Билли, почувствовав это, заплакал.

Это было так неожиданно, так не вязалось с образом циничного, щербатого ублюдка, каким его знал Сандор, что он на мгновение оторопел. Билли Однорукий, Гильдмастер Ривергарда, хозяин борделей, рэкетир и убийца, плакал, стоя на коленях в грязи, прижимая к себе сына, и по его щекам текли слёзы.

Это длилось недолго. Билли, взяв себя в руки, поднялся, вытер лицо рукавом и повернулся к Сандору и Отто. Его лицо всё ещё было мокрым, но в глазах уже горела знакомая, холодная искра.

— Мне доложили, — произнёс он, и его голос, всё ещё дрожащий, обретал привычные визгливые нотки, — что вы «подрезали» телегу прямо посреди улицы и погнались за кем-то. Я сразу понял — вы напали на след. Я приказал заложить лучших лошадей и рванул за вами. Мои парни следили за маршрутом... — он кивнул в сторону одного из охранников, — и вели нас. Я боялся опоздать. Боялся, что... — он осёкся, не в силах закончить фразу. — Но вы успели.

Он подошёл к Сандору и, глядя ему прямо в глаза, произнёс — медленно, раздельно, так, как говорят клятвы:

— Ты спас моего сына. Ты и твой старик. Я твой должник. Я, Билли Однорукий, у которого в этом городе нет друзей, а есть только должники и враги, — я твой должник. Я поставлю весь Ривергард раком. Я выверну наизнанку каждую задницу в этом проклятом городе, от портовых воров до торговых баронов, но я найду для вас способ связаться с герцогом Блэкторном. Напрямую. Тайно. Надёжно. Клянусь.

Сандор кивнул, принимая клятву. Но прежде чем он успел что-то ответить, в разговор вмешался Отто.

— Билли, — произнёс он, и его голос, низкий и напряжённый, заставил всех замолчать. — Это всё, конечно, трогательно. Но у нас нет времени. Совсем нет. Нам нужно срочно двигаться в самое безопасное место, которое только есть в этом городе. Прямо сейчас.

Билли нахмурился:

— Самое безопасное место? Мой кабинет, тот, в котором мы были. Там усиленная охрана, толстые стены, и туда не сунется даже...

— Нет, — перебил его Отто. — Не кабинет. Самое безопасное. Вообще. Во всём Ривергарде. Место, куда не могут проникнуть маги. Место, которого они не найдут. Оно у тебя есть?

Билли на мгновение задумался, затем медленно кивнул:

— Есть. Но я не понимаю...

— Не надо понимать, — отрезал Отто. — Просто отвези нас туда. Всех. И приготовься к очень, очень долгому разговору. Потому что нам нужно срочно прояснить, кто такой этот мальчик.

Билли замер. Его лицо, только что бывшее благодарным и почти растроганным, в одно мгновение окаменело. Глаза сузились, и в них вспыхнул тот самый холодный, опасный огонь, который Сандор видел в нём в первую встречу.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он, и его голос стал низким, угрожающим. — Это Кайл. Мой сын. Ты говоришь о моём сыне, старик. И я не знаю, кто ты такой на самом деле и что ты там о себе возомнил, но лучше бы тебе поубавить гонор. Я благодарен вам за спасение моего мальчика, но не воспринимай мою доброту за слабость. Никто не смеет мне приказывать. Особенно в моём городе. И никто не смеет...

Он не договорил. Потому что в этот момент Отто сделал то, чего Сандор боялся и ожидал одновременно.

Старик распрямился во весь свой невеликий рост, и вокруг него — без предупреждения, без жестов, без щелчков пальцами — разошлась волна эфира. Она была невидимой, но ощутимой — Сандор почувствовал её как внезапное, ошеломляющее давление, которое навалилось на плечи, на грудь, на голову, заставляя мышцы напрячься, а сердце — сбиться с ритма. Воздух сгустился, стал тяжёлым, и каждое движение в нём требовало усилий. Охранники Билли, стоявшие полукругом, пошатнулись, схватившись за оружие, но не в силах его поднять. Двое из них — те, что стояли ближе, — рухнули на колени, а их лица исказились гримасами панического ужаса. Сам Билли, стоявший прямо перед Отто, пошатнулся, опёрся на трость обеими руками, и его лицо, на мгновение потерявшее всю свою самоуверенность, стало бледным и растерянным.

Волна схлынула так же внезапно, как и появилась. Отто стоял, глядя на Билли.

— Билли, — произнёс он. — Ты не понимаешь, с чем мы имеем дело. Я тоже пока не понимаю. Но если мои подозрения верны, то твой сын — не просто мальчик. И ты — не представляешь во что это может вылиться. И весь этот город, вся твоя власть, все твои деньги и связи — всё это может превратиться в пыль в одну секунду, если мы сейчас не разберёмся, что происходит. Поэтому я прошу тебя — не приказываю, а прошу, хотя мог бы и приказать, — отвези нас в самое безопасное место, которое у тебя есть. И приготовься ответить на вопросы. О себе. О своём сыне. О том, откуда он у тебя. Потому что если я прав, то мы все вляпались в историю, которая гораздо, гораздо страшнее, чем ты можешь себе представить.

Повисла долгая, тяжёлая тишина. Билли смотрел на Отто, и в его глазах, за ледяной маской расчётливого дельца, происходила сложная работа — он пересчитывал ставки, пересматривал свои оценки этих людей, заново осознавал, в какую игру он ввязался. Наконец, его щербатая улыбка медленно, очень медленно вернулась — но теперь она была другой. Не циничной. Не насмешливой. А уважительной. Почти благоговейной.

— Я же говорил, — произнёс он, усмехаясь, — нутро мне подсказывало, что со стариком что-то не так. Я это сразу понял, как только ты зашёл в мой кабинет. Ты смотрел на моих парней как на муравьёв. Как на мошек, которых можно прихлопнуть одним движением. Я таких, как ты, видел — единицы за всю жизнь. И каждый раз они оказывались либо легендами, либо ходячими катастрофами. Ты, похоже, и то, и другое сразу.

Он опёрся на трость, прихрамывая, развернулся и, кивнув на свою карету, сказал:

— Ладно. Будь по-твоему, старик. Вы спасли моего сына, и за это я вас не трону, даже если бы вы оказались засланцами. Но, похоже, история на этом не заканчивается. В городе нет места безопаснее, чем мой кабинет — тот самый, с аквариумом. Он укреплён, защищён и экранирован от прослушивания и, как мне говорили, от некоторых видов магии. Не спрашивай, зачем мне это — скажем так, у меня много врагов, и некоторые из них умеют колдовать. Если тебе нужно безопасное место — это оно.

— Тогда едем, — сказал Отто.

Все уселись в карету — Билли, всё ещё прижимавший к себе Кайла, Сандор, Отто и пара охранников, которых Билли оставил для сопровождения. Остальные разместились в повозках, и весь кортеж на полной скорости помчался обратно в бордель.

В карете было молчаливо и напряжённо. Билли не задавал вопросов, хотя Сандор видел, что их у него десятки. Кайл, как всегда, молчал. Отто, закрыв глаза, казалось, дремал, но Сандор знал, что старик сейчас сканирует пространство, пытаясь уловить малейший проблеск магии, идущий от мальчика. Или от того, что оставило свой след в доках. Сандор же просто смотрел в окно на проносящийся мимо ночной Ривергард и думал. Думал о том, сколько ещё тайн скрывает мир. О том, сколько раз Отто говорил «это всё», и сколько раз это «всё» оказывалось лишь началом. О том, что где-то там, в Креатосе, Кассиан Блэкторн ждёт вестей о дочери, а Фия, Марта и Винсент сидят в кабинете Билли и не знают, живы ли они вообще. О том, что его собственная жизнь, начавшаяся в серой, удушливой безнадёжности Айронфорджа, превратилась в бесконечную череду откровений, каждое из которых было страшнее предыдущего.

Карета остановилась у знакомого входа. Билли, всё ещё хромая, но уже гораздо собраннее, чем несколько минут назад, первым вышел наружу и повёл всех внутрь. Они быстро миновали холл с его алым бархатом, поднялись на второй этаж и вошли в кабинет с аквариумом.

В кабинете их уже ждали. Фия, Марта и Винсент, которые, как и обещал Билли, были под охраной его людей, сидели в тех же креслах, что и раньше. При виде Сандора и Отто, вошедших в комнату, Фия вскочила и бросилась к ним. Она остановилась в нескольких шагах, и Сандор увидел в её глазах бурю эмоций — облегчение, страх, радость, гнев, — но она, как всегда, сдержала себя.

— Нашли? — сказала она просто.

— Нашли, — подтвердил Сандор.

Винсент, сидевший в углу, издал нервный смешок и пробормотал что-то вроде «слава всем богам». Марта молча кивнула.

Билли, закрыв дверь и убедившись, что снаружи дежурят его лучшие люди, повернулся к Отто и Сандору. Он всё ещё держал Кайла за руку.

— Ну, — произнёс он. — Мы в самом безопасном месте Ривергарда. Теперь, старик, я хочу услышать ответы. Кто ты такой? Что происходит? И почему ты говоришь о моём сыне так, будто он — не мой сын?

Отто прошёл в центр комнаты и остановился у аквариума. Голубоватый свет кристаллов падал на его лицо, делая его ещё более старым и измождённым, но в то же время — странно величественным. Он долго молчал, глядя на рыбок, которые безмятежно плавали среди искусственных кораллов, не подозревая о буре, бушующей за стеклом.

— Меня зовут Отто Дракенрот, — наконец произнёс он, не оборачиваясь. — Я — Третья Коса Смерти. Последний выживший из Ордена, уничтоженного сто лет назад. Я хранитель Драконьего Пламени — силой, которая может стирать всё сущее в пыль. И я прожил на этом свете больше ста пятидесяти лет.

Он повернулся и посмотрел на Билли. Затем — на Кайла. И в его взгляде было что-то, от чего у Сандора похолодело внутри.

— А теперь, Билли, я хочу, чтобы ты ответил мне. Кто такой этот мальчик на самом деле? Откуда он у тебя? И почему его магическая сила — сила, которую я чувствовал в нём, — уж слишком похожа на то, о чем я не хочу даже думать?

Билли смотрел на него, и его лицо, обычно столь подвижное, было неподвижным, как маска. Затем он перевёл взгляд на Кайла. Мальчик стоял рядом с ним, всё так же безучастно глядя в пространство, и в его глазах, отражавших голубой свет аквариума, было что-то бездонное. Что-то древнее. Что-то, чему не было места в глазах десятилетнего ребёнка.