Этерион II

Тяжёлая дверь, обитая всё тем же алым бархатом, что и весь этот проклятый бордель, с глухим, утробным стоном отворилась, впуская их внутрь. Комната, открывшаяся за ней, разительно отличалась от того, что можно было ожидать от будуара или гостиной заведения подобного рода. Это было рабочее помещение — простое, функциональное, лишённое даже намёка на ту кричащую роскошь, что царила в холле. Высокий потолок терялся в тенях, которые не могли разогнать две масляные лампы на стенах да одинокая свеча на массивном письменном столе. Стол этот, из тёмного, исцарапанного временем дуба, занимал почти треть пространства, и его столешница была завалена гроссбухами, свёрнутыми в рулоны картами, рассыпанными монетами и парой пустых бутылок из-под чего-то крепкого. Вдоль стен громоздились запертые шкафы и пара сундуков с коваными углами. Единственное окно, узкое и зарешечённое, выходило, судя по тусклому свету, в глухой внутренний двор. Воздух был спёртым, пропитанным запахом чернил, старого пергамента, дешёвого табака и всё того же вездесущего мускуса, просачивавшегося, казалось, сквозь стены.

У дверей, по обе стороны от входа, застыли ещё двое охранников — эти выглядели посерьёзнее тех, что были в холле. Не просто вышибалы при борделе, а, судя по собранным позам и холодным, ничего не выражающим взглядам, люди, привыкшие к мокрой работе. Один держал в руках короткий, хищного вида арбалет, у второго на поясе висел длинный, явно не церемониальный кинжал с костяной рукоятью.

За столом сидел человек.

Он был низкого роста, почти коротышкой, но этот недостаток компенсировался той особой, агрессивной харизмой, которая заставляла забыть о физических изъянах. Одет он был в бархатный камзол насыщенного тёмно-фиолетового цвета, с широкими лацканами, расшитыми серебряной нитью — вещь дорогая, но сидевшая на нём мешковато, как на том, кто привык покупать дорогую одежду, но не привык носить её с изяществом. У него было выраженное, выпиравшее из-под камзола пузо, намечающийся второй подбородок и короткие, сальные волосы, зачёсанные вперёд в тщетной попытке скрыть залысины. Лицо его, круглое и грубое, украшала широкая, неприятная улыбка, обнажавшая заметную щель между передними зубами.

Но самым ярким его отличием была левая рука. Вернее, то, что от неё осталось. Вместо кисти из манжета камзола выступал сложный, искусно сделанный механический протез — набор стальных крючьев, зажимов и шарниров, поблёскивавших в свете свечи. Протез этот не был примитивной заменой. Он был инструментом и, судя по тому, как хозяин время от времени постукивал им по столу, источником своеобразного, нервного ритма.

Рядом со столом, у окна, стоял мальчишка лет десяти, не больше. Он был одет в простую, но чистую рубаху и короткие штаны, и всё его внимание было поглощено чем-то за окном — он смотрел в темноту, не оборачиваясь на вошедших, словно всё происходящее в комнате его абсолютно не касалось. В руке он держал маленькую деревянную лошадку, и его пальцы рассеянно гладили её по гриве.

Человек за столом поднял голову, и его щербатая улыбка стала ещё шире.

— Ну-с, — произнёс он, и его голос оказался именно таким, каким они его слышали из-за двери — высоким, почти визгливым, с неприятными, скрежещущими нотками, но в то же время полным спокойной, непоколебимой уверенности. — Вот вы и пришли. Добро пожаловать в моё скромное обиталище. Позвольте представиться. Я — Билли. Билли Однорукий, как меня ласково зовут за глаза и в глаза те, кому хватает духу. Рад знакомству.

Сандор окинул его быстрым, оценивающим взглядом. Он видел много типов за свою службу: грубых офицеров, напыщённых аристократов, отчаянных бунтовщиков, безжалостных бандитов. Билли не относился ни к одной из этих категорий. Он был чем-то иным — каким-то противоестественным гибридом уличного пахана и дельца, и эта смесь была опаснее любой однозначности.

— Фрамт, — коротко произнёс Сандор. — Мы ищем Фрамта. У нас к нему письмо от короля Мартина.

Улыбка Билли не дрогнула, но что-то в его глазах изменилось — мелькнула тень, холодная и быстрая, как стальной крюк его протеза.

— Ах, Фрамт. Бедолага Фрамт. Боюсь, с этим товарищем вы уже никак не встретитесь. По крайней мере, не в этом мире. Фрамт, да будет земля ему пухом, отдал концы с неделю назад. Несчастный случай. Ужасно скользкая лестница в его особняке. Просто трагично. И вот, — Билли картинно развёл руками, и его протез издал металлический щелчок, — бремя надсмотра за Ривергардом, за всеми его гильдиями, его торговлей, его услугами, — включая это заведение, — легло на мои хрупкие плечи. Так что теперь все вопросы, которые были к покойному, автоматически становятся вопросами ко мне.

Сандор сжал челюсти, стараясь не выдать ни удивления, ни досады. Он покосился на Отто — тот по-прежнему был неестественно бледен и молчалив, его взгляд блуждал по комнате, но не фокусировался ни на ком конкретно.

— Похоже, и здесь произошли ракировки держателей власти, — сухо заметил Сандор, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти незаметная издёвка. — Мы, кажется, входим в моду.

Билли одарил его дырявой улыбкой и хлопнул протезом по столу — звук получился резкий, дребезжащий.

— Именно так, дружище! Вы попали в самую точку. Ракировки. Хорошее слово. Грамотное. Видно, что не простой работяга. Мне это нравится. И раз уж вы так проницательны, позвольте мне сразу ввести вас в курс дела, чтобы между нами не было недопонимания. Я ведь человек прямой, не люблю эти ваши дворянские экивоки.

Он подался вперёд, опершись обоими локтями — и из плоти, и из стали — о столешницу.

— Знаете ли вы, господа и дамы, одно из главных правил рынка? Самое фундаментальное, базовое, то, на котором держится вообще вся торговля от Креатоса до Заратраса?

Винсент, который всё это время стоял, вцепившись в портфель и нервно озираясь на охранников, наконец нашёл в себе силы подать голос. В его тоне проскользнуло привычное, профессорское негодование — оскорблённое достоинство эксперта, которому задают вопрос ниже его уровня.

— Разумеется, знаю, — ответил он, и его голос чуть дрожал. — «Клиент всегда прав». Это азы коммерции и делового этикета.

На мгновение в комнате повисла тишина. А затем Билли расхохотался.

Это был какой-то звенящий, противный, высокий гогот, похожий на скрежет несмазанной двери, который разнёсся по всей комнате и отразился от голых стен. Билли хохотал, откинувшись на спинку кресла, колотя протезом по столу так, что на нём подпрыгивали монеты и пустые бутылки. Мальчишка у окна, впервые отреагировав на происходящее, чуть повернул голову, но тут же вернулся к созерцанию темноты. Охранники у дверей даже не шелохнулись.

Наконец, отсмеявшись и вытерев выступившие слёзы тыльной стороной живой руки, Билли выпрямился и посмотрел прямо на Винсента. Его глаза всё ещё слезились от смеха, но взгляд был острым, как бритва.

— «Клиент всегда прав», — передразнил он, всё ещё посмеиваясь. — Ну надо же. Слышал, парни? «Клиент всегда прав»! — он оглянулся на охранников, которые ответили ему предсказуемыми ухмылками. — Ты, я смотрю, не просто смазливая мордашка, а ещё и придворный дурачок. Ценю. Давно так не веселился.

Он подался вперёд и, понизив голос до конспиративного полушёпота, произнёс, глядя Винсенту прямо в глаза:

— Настоящее правило рынка, идиот ты наш, звучит так: «Спрос рождает предложение». Запомни это. Выжги на своём дипломатическом лбу. Чтоб продать что угодно — оружие, наркотики, информацию, людей, да хоть собственную мать, — нужно узнать, что человеку нужно больше всего. Заполучить это. Потрясти перед носом нуждающегося. И назвать цену. Тот, кто нуждается по-настоящему, заплатит любую цену. Даже абсурдную. Даже ту, которая его разорит, уничтожит, сожрёт. Потому что спрос. Потому что нужда. Потому что у него нет выбора.

Он откинулся назад и, сложив руки на пузе, обвёл взглядом всю группу — Фию, бледную, но сохранявшую гордую осанку, Марту, прижавшуюся к ней, Винсента, чьё лицо стало пунцовым от смеси страха и унижения, Отто, стоявшего в стороне с отстранённым, пустым выражением, и, наконец, Сандора, который смотрел на него с холодным, непроницаемым спокойствием.

— А теперь, — продолжил Билли, и его голос утратил игривые нотки, став жёстче и суше, — давайте подумаем. Кто вы такие и что вы такое? Аристократы, прибывшие в вольный город. На экипаже без гербов. В сопроводительных бумагах — ложь. Вы ищете Гильдмастера. У вас письмо от короля-сателлита, который сам по себе ничего не решает без оглядки на Гиперион. И вы явно нервничаете. Вывод? Вы либо в бегах, либо государственные преступники, либо ищете здесь запрещёнку, которую в Гиперионе не достать. Возможно, всё сразу.

Фия сделала шаг вперёд, её глаза вспыхнули.

— Мы — члены имперской дипломатической миссии, — произнесла она, и её голос зазвенел от сдерживаемого гнева. — Наше положение...

— Ваше положение, — резко перебил её Билли, и его улыбка исчезла, сменившись холодной, жёсткой гримасой, — вон там, у дверей, с кинжалами и арбалетами. Не стройте из себя горделивую курицу, леди. Здесь вам не тронный зал. Здесь Ривергард. Мой город. И я в нём — единственный закон.

Он по очереди указал пальцем на каждого из мужчин.

— Твой телохранитель, — он ткнул в Сандора, — выглядит внушительно. Спору нет. Видно, что парень бывалый, и копьё у него красивое. Но вот этот старик, — он перевёл палец на Отто, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на опасливый интерес, — какой-то сдувшийся, нервный, хотя и смотрит странно. А этот хорёк с портфелем, — он кивнул на Винсента, — только и умеет, что дрожать да умничать. Что касается вас дамы — вы уже в плену. Стоит твоему головорезу дёрнуться хоть на дюйм, и вас порежут. Быстро и без колебаний. У моих ребят на это уйдёт две секунды. У него — даже на взмах копья уйдёт больше.

Сандор стоял неподвижно. Каждое слово Билли было ударом под дых, но он не мог отрицать: ситуация была дерьмовой. Охранники держали Фию и Марту на расстоянии вытянутой руки. Арбалет был взведён и нацелен. Отто, по-прежнему непонятно чем выбитый из колеи, выглядел как бесполезный мешок с костями. Винсент не стоил в бою и ломаного гроша. А он, Сандор, был один против как минимум четверых, и копьё в такой тесноте не давало решающего преимущества. Даже если бы он успел...

— Итак, — подытожил Билли, и его щербатая улыбка вернулась, — условия будет диктовать Билли Однорукий. Или, если вам это не нравится, мы можем окончить ваши страдания прямо сейчас. Труп вас всё равно ничего не спросит, а бумаги и письма я прочитаю и без вашего участия. Выбор за вами.

В комнате повисла тяжёлая, вязкая тишина. Сандор видел, как Фия судорожно стиснула зубы, пытаясь сохранить лицо. Марта побелела, но её глаза были полны решимости — она была готова ко всему. Винсент мелко трясся, облизывая пересохшие губы. Отто... Отто по-прежнему был где-то далеко, погружённый в себя.

Сандор глубоко вздохнул. В его груди клокотала ярость — холодная, знакомая, та самая, что вела его в бой против Дариуса. Но сейчас ярость была плохим советчиком. Сейчас нужно было думать. Играть по-чужому. Тянуть время.

— Чего ты хочешь? — спросил он, и его голос прозвучал ровно, почти равнодушно.

Билли снова хлопнул протезом по столу, но на этот раз удар был короче, суше — жест удовлетворения.

— Вот это умный разговор. Вот это я понимаю — деловой подход. Не «мы — имперские послы, вы не посмеете», а «чего ты хочешь». Ты мне нравишься, парень. Ладно, слушай сюда.

Он поднялся из-за стола. Его рост был настолько невысок, что даже стоя он едва возвышался над сидящими, но это странным образом не делало его менее угрожающим.

— Сначала я проверю, чего вы стоите. Устрою вам что-то вроде тестового задания. У меня есть должок, который нужно стряхнуть с одного упёртого мудака. Хозяин большого бара на другом конце города — «Оазис» называется — задолжал мне кругленькую сумму. И не только денег. Он должен мне уважение. Так вот, вы пойдёте туда — ты, — он указал на Сандора, — твой нервный старик и этот хорёк, — палец указал на Винсента, — и вытрясете из него долг. Если вы управитесь и вернётесь живыми — тогда разговор пойдёт дальше.

Он подошёл ближе к Сандоре, почти вплотную, и его голос упал до свистящего шёпота.

— А пока вы будете бегать по моим поручениям, ваши дамы побудут здесь. В качестве гарантий. В качестве залога, если угодно. С ними будут обращаться вежливо... до тех пор, пока вы не дадите повода для обратного. Если вы не вернётесь — ну, что ж, я поузнаю по своим каналам, от кого вы так старательно бежите, и передам им девушек за вознаграждение. А если те начнут брыкаться... — он бросил быстрый взгляд на Фию, и его губы растянулись в отвратительной, сальной ухмылке, — ...поработают шлюхами в одном из моих заведений, пока я буду искать заинтересованных в их местоположении. Здесь это быстро. Клиенты найдутся.

— Вы не посмеете! — вырвалось у Фии. Её щёки залила краска стыда и ярости, руки сжались в кулаки. — Я дочь герцога Блэкторна! Я...

— Герцог Блэкторн далеко, — оборвал её Билли, даже не глядя в её сторону. — А ты здесь. В моём городе. В моём заведении. Окружена моими людьми. Запомни это хорошенько, цыпа. Твои титулы здесь не стоят ничего.

Сандор сделал полшага вперёд, заслоняя собой Фию. Его лицо было бесстрастным, но внутри всё кипело.

— Какие гарантии, что с ними ничего не случится, пока нас не будет?

Билли закатил глаза к потолку, словно его спросили о чём-то бесконечно глупом, а затем мерзко захихикал. Он поднял левую руку — ту, что заканчивалась протезом, — и многозначительно пошевелил стальными крючьями.

— Гарантии? Гарантии! Ха! Ты просишь гарантий у Однорукого? О, это просто праздник. Ну что ж. Я дам тебе гарантию. Ручаюсь, — он сделал паузу и с наслаждением произнёс старую, затасканную шутку, явно смакуя её, — руку даю на отсечение. Вот эту самую. — Он постучал протезом по столу. — С их головы и волос не упадёт. Если, конечно, вы вернётесь и не выкинете какой-нибудь глупости.

Фия взглянула на Сандора. В её глазах бушевал гнев, но она не произнесла ни слова. Она понимала — сейчас не время для гордости. Сейчас время для выживания. Марта, стоявшая рядом с ней, сжала её локоть — молчаливый жест поддержки.

— Название бара, — коротко сказал Сандор. — Где он.

— «Оазис», — охотно повторил Билли. — У восточных складов, у самой реки. Большое такое здание, с облупившейся краской и вывеской в виде русалки, сжимающей в руках якорь и бутылку. Не ошибётесь. Передайте хозяину — его зовут Декстер, — что Билли Однорукий больше не ждёт. И ещё одно. Твоё копьё, — он указал на оружие Сандора, — оставь здесь. Уж больно ярко оно блестит. Привлекает внимание. А вам сейчас внимание ни к чему. Иди налегке. Ты, я так понимаю, и без железки кое-что можешь.

Сандор стиснул зубы. Оставить копьё было всё равно что оставить часть самого себя. Это оружие прошло с ним через ад, и его кристалл, мерцавший в полумраке, был не просто технологией — он был окаменевшей плотью дракона, и связь с ним была глубже, чем ему хотелось признавать. Но он понимал логику Билли. Копьё бросалось в глаза. Оно было слишком заметным. Оно кричало «я вооружён до зубов, и у меня есть дорогой артефакт».

Он медленно, очень медленно, прислонил копьё к стене у двери. Кристалл на миг ярко вспыхнул и снова погас, словно выражая безмолвный протест.

— Я скоро вернусь за ним, — произнёс он, глядя в глаза Билли. — И за ними.

— О, я на это надеюсь, — просиял Билли. — Искренне надеюсь. Теперь идите. Вам лучше поторопиться. Декстер не любит, когда к нему приходят после заката. Вернее, не любит, когда приходят за долгами. А ночью в тех районах и вовсе опасно.

Он махнул охранникам, и те расступились, освобождая проход к двери.

Сандор повернулся к Фие. Взгляды их встретились.

— Ждите нас, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я обещаю, что вытащу тебя отсюда. Обещаю.

Она ничего не ответила — лишь едва заметно кивнула, и в этом кивке было больше доверия, чем в сотне слов. Марта, стоявшая рядом, тоже кивнула, и в её глазах не было ни паники, ни мольбы — лишь спокойная, крестьянская уверенность в том, что она справится, что бы ни случилось.

— Трогательная сцена, — прокомментировал Билли, зевая. — У меня слёзы наворачиваются. Всё, валите.

Сандор, Отто и Винсент, подталкиваемые охранниками, двинулись к выходу. Когда они проходили мимо стойки ресепшена, Сандор заметил, что девушка, встречавшая их, как ни в чём не бывало поправляла макияж, и на её лице играла всё та же наигранная, профессиональная улыбка. Мир этого борделя жил по своим законам, и насилие здесь было лишь повседневностью.

Они вышли на улицу. Прохладный вечерний воздух ударил в лицо, и после сладковатого дурмана борделя он показался почти чистым, почти живительным. Винсент, оказавшись снаружи, сделал несколько судорожных вдохов и чуть не прислонился к стене.

— Боже мой... — выдохнул он. — Боже мой...

— Не боже, — обрезал Сандор. — Не сейчас. Сначала дело.

Город встретил их шумом, чуждым и равнодушным. Дневная суета, которую они застали по прибытии, схлынула, сменившись иной, ночной жизнью. Улицы, освещённые редкими масляными фонарями, были заполнены людьми иного сорта: пьяные матросы, горланившие песни, девицы лёгкого поведения на углах, подозрительные личности в тёмных плащах, шнырявшие из переулка в переулок, и вездесущие торговцы, зажигавшие свечи в своих лотках, чтобы привлечь запоздалых покупателей. Где-то гремела музыка, где-то раздавались крики, и всё это сливалось в единый, хаотичный гул, в котором растворялись отдельные голоса и шаги.

Ривергард был огромен — гораздо больше, чем можно было предположить, глядя на него из окна экипажа. Он тянулся вдоль реки на мили, и его восточные доки, куда им предстояло добраться, находились на противоположном конце города, в районе, где респектабельность уступала место грубой, промышленной функциональности.

Они шли быстрым шагом, лавируя между прохожих, и первые несколько минут прошли в полном молчании. Винсент плёлся позади, всё ещё бормоча что-то себе под нос и нервно озираясь. Сандор шёл впереди, прокладывая путь и пытаясь выстроить в голове хоть какой-то план. Но все его мысли занимала не столько предстоящая драка, сколько Отто. Старик так и не пришёл в норму. Он шёл молча, ссутулившись, и его лицо было бледным, а взгляд — затравленным.

Они отошли от борделя примерно на квартал, когда Отто внезапно остановился у тёмной витрины закрытой лавки и, опершись спиной о стену, поднял глаза на Сандора. В его взгляде больше не было того животного страха, что парализовал его в холле борделя. Теперь это был взгляд человека, принявшего некое внутреннее решение, — мрачный, трезвый, наполненный ледяной ясностью.

— Сержантик, — произнёс он, и его голос снова обрёл привычную хрипотцу, — можешь думать обо мне что угодно. Что я ссыкло. Что я старый параноик. Что я сдал. Можешь даже больше не считать меня за того, кем я был. Но дело вот в чём. Ты сейчас, наверное, думаешь: какого хера этот хвалёный Третья Коса Смерти, уничтоживший Дариуса одним мизинцем, не разнёс тот бордель в щепки вместе с Одноруким гадом и всей его кодлой?

Сандор молчал, ожидая продолжения.

— А я тебе скажу, какого хера, — Отто заговорил тише, почти шёпотом, и в его тоне не было обычной издёвки. Была серьёзность, какой Сандор не слышал от него даже после боя с Дариусом. — Потому что если бы я это сделал — если бы я проявил магию хоть на грамм, — нам всем сразу пришёл бы пиздец. Понимаешь? Не просто неприятности. Конец. Пиздец. Все трупы.

Он сделал паузу, и его глаза сузились.

— Я всё это время его чувствовал. С того самого момента, как мы вошли в город. Я сначала думал — мерещится. Драконья кровь с годами начинает шутить шутки. Но когда мы зашли в тот бордель... сомнений не осталось. В Ривергарде маг, Сандор. Не мелкий фокусник. Не ренегат-одиночка вроде Дариуса. Кто-то... огромный.

— Маг? — переспросил Сандор. — Как...

— Слушай, — перебил его Отто. — Я объясню, как это работает. Обычных магов я чувствую как точки вдалеке. Маленькие такие искорки, светлячки. Таких, как Дариус — сильных, но всё ещё в пределах человеческого понимания, — я ощущал как небольшое пятнышко. Огонек. Чёткий, заметный, но не пугающий. С того момента, как мы зашли в Ривергард... я чувствую огромный, ревущий, костер. Он где-то здесь, в городе. И по уровню силы это... это очень близко к Косам Смерти. Понимаешь, о чём я? Кто-то с силой, сравнимой со мной.

Последние слова он произнёс почти беззвучно, и имя Первой Косы повисло в воздухе, как проклятие.

— Такой маг — не ренегат, — продолжил он. — Ренегатов такого уровня не бывает. И он точно не к шлюхам сюда приехал. Скорее всего, он здесь по душу кого-то очень конкретного. Может быть, меня. Может, кого-то другого. Но если мы пересечёмся и мне придётся драться с ним в полную силу... От Ривергарда не останется ничего. Буквально. Драконье Пламя против того, что есть у него... Этот город превратится в выжженную воронку.

Сандор переваривал услышанное. Его мозг, привыкший к солдатской прямоте, с трудом вмещал такие масштабы. Но он видел Отто в деле. Видел, как тот играючи стёр Дариуса Фламмена с лица земли. И если Отто говорил, что есть некто, с кем бой будет равным... значит, угроза была реальна и чудовищна.

— Я не знаю, — продолжал Отто, — ищет ли он именно меня. Может, наши пути вообще не пересекутся. Но пока мы в городе, я не могу использовать магию. Вообще. Даже самую малость. Каждое применение — это вспышка, которую он засечёт мгновенно. И, если честно, я пока не готов к такому бою. Не сейчас. Не здесь. Не с вами на хвосте.

Он замолчал, и когда заговорил снова, в его голосе послышалась несвойственная ему нерешительность.

— Я вот что хочу сказать, Сандор. Если потребуется... если дело запахнет жареным... Я могу покинуть вашу группу. Прямо сейчас могу. Уйти в тень, раствориться в городе, отвести от вас угрозу. Без меня вы — просто беглые аристократы с телохранителем. Никакого интереса для магов. Складная легенда. А я сам как-нибудь...

— Нет, — отрезал Сандор, не давая ему закончить.

Отто удивлённо поднял бровь:

— Чего «нет»?

— Бросить тебя — не выход, — сказал Сандор, и его голос прозвучал спокойно, но с той окончательностью, которая не оставляла пространства для возражений. — Мы не знаем наверняка, ищет ли тот маг тебя или кого-то ещё. Мы не знаем его целей. Но что мы знаем точно — без тебя наша группа ещё более беззащитна, чем сейчас. Я — боец, но против магии у меня только копьё и удача. Винсент вообще не боец. Фия и Марта — тем более. Ты — наш единственный реальный шанс на выживание, если случится что-то серьёзное. Кроме того...

Он на мгновение замялся, подбирая слова, а затем его губы тронула слабая, почти незаметная усмешка.

— Кроме того, я буду скучать по твоему храпу. К нему привыкаешь, как к плохой погоде.

Отто долго смотрел на него. В его глазах, обычно холодных и циничных, промелькнуло что-то сложное — может быть, удивление, может, благодарность, а может, и тень той самой глупости, которую он когда-то назвал «ахерительной», но которая заставила его вернуться и спасти Сандора в лесу.

— Ты беспросветный дебил, сержантик, — наконец произнёс он хрипло. — Но, мать твою, я это ценю. Ладно, будь по-твоему. Идём выбивать долги для Однорукого ублюдка.

И тут в разговор вмешался третий голос — высокий, срывающийся, полный паники и возмущения:

— Вы оба сумасшедшие! — выкрикнул Винсент, который, оказывается, всё это время стоял рядом и слушал. Его лицо было искажено гримасой негодования, а портфель он прижимал к груди так, словно в нём был последний бастион здравого смысла. — Я — аристократ! Я — дипломат! Я — барон Лорен, в конце концов! Моя функция — правовая поддержка, анализ текстов, консультации по дипломатическим моментам, а не... не разборки в портовых кабаках со всяким отребьем! Меня никто не готовил к этому! Я не умею драться! Я...

Сандор повернулся к нему. Его взгляд был тяжёлым, но не злым — скорее, усталым.

— Винсент. Хватит.

Барон осёкся на полуслове.

— Послушай меня, — медленно, разделяя слова, проговорил Сандор. — Сейчас — здесь и сейчас — твои знания протоколов и статей имперского права не стоят ни гроша. Ни гроша. Фия и Марта в руках у бандита, который ясно дал понять, что сделает с ними, если мы провалимся. Ты можешь остаться здесь и ныть. Это твой выбор. Но если ты хочешь помочь им — если ты хоть что-то ещё чувствуешь по отношению к Фие, которая тебе доверяла, — ты возьмёшь яйца в кулак и пойдёшь с нами. Драться. Да, ты не умеешь. Да, тебе страшно. Всем страшно. Но если ты сейчас не перестанешь ныть, то можешь валить на все четыре стороны. Потому что правовой эксперт, который не может сделать ничего, кроме как причитать, — это последнее, что нам нужно, чтобы вытащить их оттуда. Ты понял?

Винсент открыл рот, чтобы что-то возразить — привычное «это неслыханно» или «вы не понимаете» — но замер. Что-то в лице Сандора, в его спокойной, усталой решимости, заставило барона проглотить готовую вырваться тираду. Он судорожно сглотнул, его плечи опустились, а затем он просто закусил губу и молча кивнул. Его лицо всё ещё было бледным, а руки дрожали, но он больше не спорил.

— Вот и славно, — сквозь зубы процедил Отто. — А теперь давайте уже доберёмся до этого сраного бара, пока я от всех этих разговоров не захотел нажраться ещё сильнее, чем хотел до этого.

Они двинулись дальше, через Ривергард, навстречу неизвестности и драке, которой ещё предстояло доказать — или опровергнуть — их право на выживание.

...

Путь до восточных складов занял несколько часов. Город, казалось, не кончался, петляя улочками, переулками, мостами и площадями, и чем дальше они удалялись от центра, тем мрачнее и беднее становились кварталы. Исчезли вывески дорогих лавок. Вместо них появились ржавые ставни, облупившаяся краска, тёмные подворотни, из которых несло мочой и гниющей рыбой. Фонарей здесь почти не было, и тьма сгустилась до осязаемой, вязкой субстанции, которую лишь изредка прорезал свет из редких окон да тусклые масляные лампы над дверями портовых забегаловок.

«Оазис» они нашли без труда. Даже в этом районе, полном убогих кабаков, он выделялся своей вызывающей, почти демонстративной мрачностью. Это было большое, трёхэтажное здание из потемневшего от времени кирпича, чьи углы были усилены ржавыми металлическими балками. Над массивной дубовой дверью, исцарапанной и покрытой тёмными пятнами, происхождение которых не хотелось угадывать, висела вывеска. На ней, когда-то яркими красками, а теперь выцветшими и облупившимися, была изображена русалка в соблазнительной позе, сжимавшая в одной руке якорь, а в другой — бутылку рома. Её лицо, когда-то, вероятно, миловидное, было искажено временем и непогодой в похотливую, злую гримасу. Под ней, грубо намалёванными белой краской буквами, было выведено: «ОАЗИС».

Изнутри доносился шум — гул голосов, бряцание кружек, чей-то хриплый смех и монотонное пиликанье фальшивившего скрипача. Пахло дешёвым пивом, кислым вином, потом и далёкой, но безошибочно узнаваемой ноткой речной гнили, заносимой сюда ветром с доков.

Сандор остановил группу метрах в двадцати от входа, у ржавой водосточной трубы, и, понизив голос, заговорил:

— Так. Слушайте оба. Мы здесь никого не знаем. Мы — «туристы», как сказал бы Билли, и для местных мы просто чужаки, которые пришли требовать чужие долги. Драка будет точно. Может, даже серьёзная. Отто, что по магам?

Старик прикрыл глаза на несколько секунд и глубоко вздохнул, словно принюхиваясь. Затем открыл глаза и мотнул головой:

— Чисто. Ни одной искры. Тот, кого я чуял... он либо вообще не в городе, либо прячется так глубоко, что даже я не достаю. Это плохо. Но для нашего дела — хорошо. Значит, магией здесь и не пахнет. Только кулаками, дубинами и, может, парой ножей.

— Уже легче, — хмыкнул Сандор. — Тогда план такой. Заходим. Я спрашиваю хозяина. Отто стоит справа, прикрывает мне фланг. Винсент — держись позади и не высовывайся, пока не начнётся заваруха. Если начнётся — бей чем попало, целься в мягкое, не геройствуй. И главное — держись рядом с нами. Уяснил?

— Уяснил, — выдавил Винсент, и его голос дрогнул лишь чуть-чуть. Прогресс.

— Ну, чего же мы ждем, — буркнул Отто, и в его глазах впервые за вечер зажглись знакомые, опасные искорки. — Что-то я засиделся без дела.

Они толкнули дверь и вошли.

Внутри «Оазис» оказался именно таким, каким его можно было представить по фасаду: большим, шумным, грязным и полным людей, каждый из которых выглядел так, будто для него убийство было не событием, а рутиной. Помещение было просторным, с низким, закопчённым потолком, подпертым толстыми деревянными балками, на которых висели заплесневевшие флаги, ржавые якоря и обрывки рыболовных сетей, призванные создавать «морскую атмосферу». Вдоль стен тянулись грубо сколоченные столы, за каждым из которых сидела шумная, разномастная компания: матросы в полосатых тельняшках, докеры с чёрными от грязи руками, подозрительные типы в кожаных куртках, несколько девиц с вызывающе ярким макияжем и пара одиноких, молчаливых фигур, закутанных в плащи, чьи лица скрывались в тенях капюшонов.

В центре зала, на небольшом возвышении, пиликал скрипач — сухонький старик с закатанными глазами, который играл не столько музыку, сколько шум, и никому до него не было дела. Главный же шум создавали сами посетители: кто-то горланил песню, кто-то спорил, кто-то стучал кружкой по столу, требуя добавки, и всё это сливалось в единый, оглушающий гул. В дальнем конце зала виднелась длинная барная стойка из тёмного, липкого от пролитого пива дерева, за которой возвышался бармен — огромный, лысый, с пудовыми кулаками.

Игнорируя любопытные, оценивающие взгляды, которые начинали обращаться в их сторону, Сандор решительно направился к стойке, пробравшись сквозь толпу. Отто следовал за ним, почти вплотную, а Винсент, сжимавший портфель, как щит, плёлся позади, нервно озираясь.

Сандор остановился у стойки и, перекрывая шум, громко и чётко произнёс:

— Кто здесь хозяин?

Бармен, огромный лысый детина с лицом, изуродованным старым ожогом и парой ножевых шрамов, медленно поднял взгляд от кружки, которую он протирал. Его маленькие, глубоко посаженные глазки смотрели на Сандора с ленивым, пренебрежительным любопытством. Он вопросительно поднял бровь — густую, кустистую.

— Мы пришли, — продолжил Сандор, повышая голос так, чтобы его слышал весь зал, — забрать долг, который хозяин этой дыры должен Билли Однорукому.

На мгновение в зале стало тихо, насколько это вообще было возможно. Скрипач сфальшивил и замолк. Дюжина пар глаз устремилась на троицу чужаков. А затем бармен откинул голову назад и расхохотался.

Это был громовой, раскатистый хохот, который тут же подхватили остальные. Весь «Гнилой трюм», от матросов до шлюх, взорвался смехом, свистом и улюлюканьем, хлопая по столам и указывая пальцами на гостей.

— Этот Однорукий бандит совсем рехнулся! — прорычал бармен сквозь смех, вытирая выступившие слёзы. — Решил переть против Декстера Фламинго и его «Оазиса»? Да он, видать, мозги пропил вместе со своей культяпкой! И кого он прислал? — он обвёл троицу театральным жестом. — Два задохлика и деда! Два задохлика и деда! Чтобы выбить долг! Ну, парни, вы сами напросились!

— Валите их, парни! — раздался откуда-то сбоку чей-то хриплый крик, и зал взорвался движением.

С грохотом опрокинутых скамей и звоном бьющейся посуды посетители «Гнилого трюма» — кто с дубиной, кто с ножом, кто просто с голыми кулаками — ринулись на чужаков. Это была толпа, разъярённая, пьяная, привыкшая к насилию как к развлечению, и их было много, очень много.

Отто, стоявший по правую руку от Сандора, хищно оскалился, и на его лице, ещё недавно бледном и испуганном, расцвело выражение дикого, почти радостного предвкушения. Он размял плечи и бросил на Сандора быстрый, сверкающий взгляд:

— Ну что, сержантик, помнишь наши тренировки в форте? Как в старые добрые времена, на кулачках! Только чистое искусство мордобоя! Предлагаю: кто положит больше этих дуболомов, тот выиграл. С проигравшего — выпивка! Идёт?

— Идёт, — бросил Сандор, и в его голосе тоже прорезалась та особая, мрачная весёлость, которая приходит только перед хорошей дракой.

А затем толпа накатила на них, и началось.

Сандор встретил первого нападающего — коренастого мужика с дубиной, замахнувшегося широко и глупо, — резким шагом вперёд и прямым ударом в челюсть, который Отто называл «поцелуй кладбища». Голова матроса мотнулась, как у тряпичной куклы, и он рухнул на пол, выронив дубину, которую Сандор тут же подхватил и метнул в лицо второму. Тот взвыл и схватился за разбитый нос.

Отто же танцевал. По-другому и нельзя было описать то, что он делал. Он двигался в толпе врагов, как угорь в мутной воде, ускользая от ударов за миг до их нанесения, и каждое его движение было экономным, выверенным, смертоносным. Никакой магии. Только столетний опыт бойца, пережившего сотни стычек. Он ломал пальцы, выбивал запястья, бил локтями в висок и коленями в пах, и вокруг него быстро росла куча стонущих, корчащихся тел. Один из бандитов попытался ударить его ножом — Отто поймал его руку, вывернул под неестественным углом, раздался тошнотворный хруст, выхватил нож и метнул его в плечо другому, который заходил со спины.

— Три! — выкрикнул он, уклоняясь от удара бутылкой.

— Четыре, — поправил Сандор, обрушивая тяжёлую табуретку на голову очередного противника. Табуретка разлетелась в щепки, а её владелец осел на пол.

Винсент, как ему и было велено, сначала спрятался за перевёрнутым столом, прижимая портфель к груди и с ужасом наблюдая за тем, как его товарищи превращают зал в поле боя. Он видел, как Сандор, сбитый с ног ударом в корпус, перекатился и снизу ударил ногой в колено нападавшему, как Отто, схватив двоих за шкирки, столкнул их лбами, и они мешком осели на пол. Вокруг царил хаос: летели бутылки, хрустели кости, кто-то кричал, кто-то стонал, а скрипач, забравшись на своё возвышение, продолжал пиликать, словно ничего не происходило и кажется улыбался.

Вдруг прямо перед Винсентом возник один из бандитов — невысокий, но коренастый, с жёлтыми зубами и злобным оскалом. Он замахнулся на барона обломком доски. Винсент, действуя инстинктивно, схватил со стола первую попавшуюся бутылку — дешёвого рома, как он потом узнал, — и, зажмурившись, со всего размаху опустил её на голову бандита. Бутылка взорвалась стеклянным дождём, и в руках у Винсента осталась «розочка» — зазубренное, острое стеклянное горлышко. Бандит, заливаясь кровью из порезанной головы, отшатнулся, а Винсент, всё ещё не веря в то, что он это сделал, закричал что-то нечленораздельное и бросился вперёд, размахивая своим импровизированным оружием. Он не знал, правильно ли он дерётся, эффективно ли, но его страх трансформировался в какую-то истеричную, бесстрашную ярость, и она несла его вперёд.

Бойня продолжалась долго. Сандор потерял счёт времени, потерял счёт поверженным противникам. Его кулаки были разбиты в кровь, предплечье саднило от пореза, нанесённого чьим-то ножом, но боль была фоновой, далёкой, неважной. Важным был только ритм боя — удар, уклон, блок, контратака, — ритм, который Отто вбивал в него месяцами и который теперь работал на полную, безжалостную мощность. Рядом с ним старик творил чудеса рукопашного боя, укладывая врагов одного за другим с методичностью мясника, разделывающего тушу.

Наконец, это закончилось.

Весь пол «Оазиса» был усеян телами. Кто-то стонал, пытаясь подняться, кто-то лежал неподвижно, кто-то, кому повезло чуть больше, сидел, прижимая к себе сломанную руку или разбитое лицо, и тихо матерился. Лишь немногие, самые осторожные из посетителей, умудрились сбежать через заднюю дверь в самом начале драки. Скрипач доиграл последнюю, фальшивую ноту и, поклонившись, спрятался за своё возвышение.

Отто стоял в центре залы, уперев руки в боки, и тяжело, но довольно дышал. Его лицо было покрыто парой ссадин, но в глазах горел тот самый азартный, мальчишеский огонёк, который Сандор видел в нём только во время их тренировок. Оглядев поле боя и быстро пересчитав поверженных противников, он удовлетворённо хмыкнул:

— Ну что, сержантик, я выиграл. С большим запасом. Ты даже близко не подошёл.

Сандор, вытирая кровь с разбитой губы, устало, но искренне усмехнулся:

— За алкоголь ты, старый хрыч, и море перешёл бы. Не был бы ты пьяницей — был бы покойником. Так что считай, что я тебе поддался.

— Ах, поддался он! — фыркнул Отто. — Я тебе сейчас поддамся, дай только дух перевести.

И тут к ним, расталкивая чьё-то стонущее тело ногой, подбежал Винсент. Его камзол был порван, галстук съехал набок, лицо было перемазано грязью, чужой кровью и потом, а в руке он всё ещё сжимал «розочку». Но выражение его лица было... необычным. Глаза горели, щёки раскраснелись, и на его губах играла широкая, почти безумная улыбка человека, только что пережившего свой первый настоящий бой и вышедшего из него живым.

— Вы видели?! — закричал он, подбегая к ним. — Вы видели, как я дрался?! Я ему — бутылкой по башке! А потом ещё одному! А потом ещё! Я, барон Лорен, дипломат и кабинетная крыса, — дрался в портовой драке! Вы видели?!

Сандор и Отто переглянулись. Улыбка медленно расползлась по их лицам. И, не сговариваясь, они обрушили на Винсента поток театрального, преувеличенного восхищения.

— О, великий воин! — воскликнул Отто, прижимая руку к сердцу. — Скала! Буря! Смерч! Ты был ужасен в своём гневе, барон! Твой клинок — извините, твоя бутылка — разила врагов, как Драконья молния!

— Я трепетал от ужаса, наблюдая за твоими подвигами, — подхватил Сандор, стараясь сохранять серьёзное лицо. — Искренне. Такого яростного натиска я не видел со времён... со времён прошлого четверга.

Винсент, всё ещё опьянённый адреналином, сначала воспринял их похвалу за чистую монету, но, увидев, как они оба едва сдерживают смех, запнулся, покраснел и, наконец, сам рассмеялся — тихо, неуверенно, но смеялся. Это был смех измученного, перепуганного, избитого человека, который только что понял, что жив, и это было прекрасно.

— Ладно, ладно, — пробормотал он, опуская своё стеклянное оружие. — Я понял. Я был... не очень. Но я это сделал, чёрт возьми!

— Сделал, — подтвердил Сандор, хлопая его по плечу. — И я тобой горжусь. Правда.

Их момент триумфа был прерван тихим, дрожащим голосом, донёсшимся из-под барной стойки:

— Я всё отдам! Я всё лично отдам Билли! Только не бейте! Я всё отнесу ему!

Все трое повернулись на звук. Из-за перевёрнутой стойки, прижимаясь спиной к стенке и дрожа как осиновый лист, выглядывал бармен. Вся его бравада, весь его смех исчезли без следа. Это был просто напуганный, жалкий человек, чья вера в непобедимость своего босса Декстера Фламинго была только что жестоко разбита — в прямом и переносном смысле.

Отто открыл было рот, чтобы ответить — несомненно, что-то едкое, — но его перебили.

Со стороны входа, из темноты дверного проёма, раздались медленные, размеренные аплодисменты.

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

Все трое резко обернулись.

На пороге «Оазиса», опираясь на трость, стоял Билли Однорукий. Его щербатая улыбка сияла в полумраке, как фонарь. Рядом с ним, всё так же безучастно и тихо, стоял мальчишка лет десяти. Билли хлопал в ладоши — медленно, раздельно, и каждый хлопок отдавался в опустевшем зале, как удар молотка по наковальне.

— Браво, — произнёс он, и в его визгливом голосе звучало неподдельное, почти детское восхищение. — Браво, господа мои. Честное слово, меня уже очень, очень давно никто так не удивлял. Вы не представляете, как давно.

Он сделал несколько шагов вперёд, осторожно обходя лежащие тела, и остановился, оценивающе оглядывая масштаб разрушений.

— Я думал, вас изобьют до полусмерти. Я надеялся, что вы, может быть, сумеете надрать пару-тройку задниц до того, как вас скрутят. Но это? — он обвёл рукой весь бар, всё поле боя, — Это нонсенс. Это выходит за все рамки ожидаемого. Три человека против полного зала отборного отребья — и ни царапины? Ну, пара царапин, — поправился он, заметив разбитую губу Сандора и ссадины Отто. — Но против такого... Я впечатлён. Искренне. Честно. Я человек деловой, и когда я вижу такой уровень компетенции, я не могу пройти мимо. Такие люди, как вы, мне нужны.

Он опёрся на трость и чуть наклонил голову.

— У меня на улице ждёт карета. Предлагаю вам сесть в неё и вместе со мной отправиться обратно в мой офис — в более чистую его часть, а не в тот клоповник, где мы имели удовольствие познакомиться. Поговорим. Обсудим ваше положение, моё положение и возможности для взаимовыгодного сотрудничества. Я чувствую, что мы можем быть друг другу полезны.

Он сделал паузу, и его улыбка стала чуть холоднее, чуть жёстче.

— Но я должен напомнить, друзья мои, что ваши дамы по-прежнему у меня в заложниках. В качестве гарантий вашего благоразумия. Поэтому, когда мы сядем в повозку, следите за своими действиями. Не надо глупостей. Вы доказали, что вы компетентны, но это не значит, что я перестал быть осторожным. Осторожность — моя вторая натура. Первая была ампутирована.

Он снова хихикнул и пошевелил протезом.

Сандор и Отто переглянулись. Выбора не было. Они это знали. Они только что продемонстрировали, на что способны, и это заинтересовало Билли, но не обезопасило их. Фия и Марта всё ещё были в заложниках. И этот факт перевешивал всё остальное.

— Хорошо, — сказал Сандор. — Мы едем.

— Умница, — просиял Билли. — Пойдёмте. Повозка ждёт.

Он повернулся к выходу, но на пороге остановился и бросил через плечо в сторону всё ещё прячущегося за стойкой бармена:

— Эй ты, чучело. Не забудь, кто здесь теперь новый хозяин. И чтобы завтра к полудню Декстер лично приполз ко мне на поклон. И долг пусть принесёт. С процентами. И передай ему, что Билли Однорукий шутит только раз. Второй раз будет больно. Очень.

После чего он, сопровождаемый безучастным мальчиком и своей тенью, вышел из «Оазиса» в прохладную ночь Ривергарда, и за ним, оставив за собой поле из поверженных врагов и разбитой мебели, последовали Сандор, Отто и всё ещё дрожащий, но исполненный странной, новой гордости Винсент.