Этерион II

Покои кронпринца Казимира были окутаны тишиной, тяжёлой, удушающей, как саван, наброшенный на ещё не остывшее тело. Шторы из плотного, тёмно-бордового бархата, расшитого золотыми нитями, были задёрнуты наглухо, не пропуская в комнату ни лучика утреннего солнца. Воздух был спёртым, пропитанным запахом остывшего воска от догоревших свечей, пота и того особого, едва уловимого аромата страха, который не выветривается никакими благовониями.

Казимир сидел в огромном, обитом тёмной кожей кресле с высокой спинкой, которое когда-то, в дни его детства, казалось ему троном великана. Теперь оно было просто креслом — слишком большим, слишком холодным, слишком пустым для одного человека. Он сидел, откинувшись назад и уставившись в потолок невидящим взглядом. Его поза, обычно столь заученно-величественная, была сломленной: плечи опущены, руки безвольно лежали на подлокотниках, пальцы чуть подрагивали. На нём всё ещё был тот же камзол, что и сутки назад — роскошный, расшитый золотом, но теперь измятый, с расстёгнутым воротом и винным пятном на манжете, которого он даже не заметил.

День назад он был наследным принцем. Теперь он был... кем? Цареубийцей. Отцеубийцей. Императором без короны. Или просто убийцей, чей отец знал всё и выпил яд, глядя ему в глаза.

Воспоминания нахлынули без спроса, безжалостно, как морской прилив, захлёстывая сознание с той же неумолимостью, с какой вода заполняет лёгкие утопающего...

////Днём ранее.

Казимир расхаживал по своим покоям, когда гудение устройства связи разорвало тишину. Этот звук, похожий на резонанс тонкого стекла, он уже научился распознавать мгновенно, и каждый раз оно отдавалось в его груди смесью возбуждения, страха и жадного, пожирающего предвкушения. Он бросился к тайнику, достал кристаллическую пластину, активировал её. Над поверхностью возникло знакомое, размытое, искажённое изображение, и механический, многослойный голос заполнил комнату.

— Ваше высочество. Время пришло.

Казимир замер. Сердце пропустило удар, затем забилось вдвое быстрее. В горле пересохло.

— Что... что вы имеете в виду?

— Время реализовывать ваши амбиции. Момент, которого вы ждали. Всё подготовлено. Спуститесь в сад за королевским дворцом, к восточной аллее, туда, где старая беседка, увитая плющом. Там вас будет ожидать наш человек. Он передаст вам дальнейшие инструкции и всё, что понадобится. Всё, что нужно для того, чтобы устранить последнее препятствие на вашем пути к трону. Вы готовы, принц Казимир?

Готов ли он? Этот вопрос жёг изнутри. Он мечтал об этом моменте неделями, представлял его в красках, смаковал в бессонные ночи после каждого унижения, каждого косого взгляда отца, каждого намёка на то, что Людвиг может стать фаворитом. Но теперь, когда слова были произнесены, когда абстракция стала реальностью, Казимир почувствовал, как что-то внутри него сжалось в холодный, тугой ком.

— Да, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал гордо и уверенно. — Я готов.

— Тогда действуйте. И помните: будущее Гипериона в ваших руках. Император.

Связь прервалась. Голограмма погасла. Казимир остался стоять с устройством в руках, глядя в пустоту. «Император». Это слово, которого он ждал всю жизнь, сейчас прозвучало не как триумф, а как приговор. Он глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки, расправил плечи, придал лицу выражение холодной, надменной решимости. Но внутри, где-то глубоко, под слоем амбиций и тщеславия, что-то затряслось мелкой, противной дрожью.

Он спустился в сад.

Восточная аллея в этот час была пустынна. Старая беседка, увитая пожухлым, почерневшим от осени плющом, стояла в тени вековых дубов, чьи голые, искривлённые ветви тянулись к небу, как костлявые пальцы мертвецов. Казимир шёл быстрым, нервным шагом, озираясь по сторонам, вздрагивая от каждого шороха листьев под ногами. В его голове крутились обрывки мыслей — «а если это ловушка», «а если за мной следят», «а если отец уже знает» — но он гнал их прочь, внушая себе, что это просто предстартовый мандраж, что так бывает со всеми великими людьми перед великими свершениями.

В беседке никого не было. Он остановился, тяжело дыша, и вдруг понял, что воздух вокруг стал холоднее. Буквально — температура упала на несколько градусов, и из его рта вырвалось облачко пара. Затем из тени деревьев, оттуда, где, казалось, только что была сплошная чернота, выскользнула фигура. Человек в длинном, тёмном плаще с глубоким капюшоном, полностью скрывавшим лицо. Двигался он абсолютно бесшумно, словно призрак, и его появление было настолько внезапным, что Казимир невольно отшатнулся, чуть не поскользнувшись на влажной траве.

— Вы пришли, — произнесла фигура. Голос был низким, шершавым, лишённым каких-либо интонаций — не столько человеческая речь, сколько воспроизведённый звук. — Хорошо. У нас мало времени. Возьмите.

Из складок плаща показалась рука в чёрной перчатке, державшая небольшой свёрток из тёмной, промасленной ткани. Казимир, стараясь унять дрожь в пальцах, принял его. Свёрток был лёгким, почти невесомым.

— Внутри — экстракт, — продолжал незнакомец. — У него нет вкуса, цвета и запаха. Он не оставляет следов. Действует быстро. Цель должна принять его внутрь. Как вы это обеспечите — ваша забота. Больше мы с вами не увидимся.

И, не дожидаясь ответа, фигура развернулась и шагнула обратно в тень деревьев. Казимир моргнул — и на том месте уже никого не было. Только холодный ветер шелестел сухими листьями да бешено колотилось сердце в груди.

Он стоял, сжимая свёрток, и смотрел в темноту. Внутри него боролись два чувства: леденящий ужас перед тем, что ему предстояло, и странная, почти наркотическая эйфория от того, что он, Казимир, наследный принц, наконец-то делает то, что должен. Что он не слабак, не марионетка, не посмешище для отцовских советников. Что он — сила, власть, император.

Трясущимися руками он развернул ткань. Внутри лежал крошечный, стеклянный бутылёк с прозрачной, как вода, жидкостью. Казимир быстро спрятал его под камзол, прижав к груди, и, всё так же нервно озираясь, зашагал обратно к дворцу.

Путь до императорских покоев был пыткой.

Каждый шаг отдавался в голове пульсирующим эхом. Каждый встречный слуга, каждая тень на стене казались свидетелями его преступления, которые уже всё знают и только ждут момента, чтобы разоблачить его. Казимир то ускорял шаг, почти переходя на бег, то, наоборот, замедлялся, цепляясь за стены, борясь с приступами тошноты. В висках стучало. Ладони вспотели, и он то и дело вытирал их о камзол, оставляя на дорогой ткани влажные следы. В голове крутился один и тот же вопрос: «Как? Как я это сделаю? Как я заставлю его выпить?»

Его метания были жалки. В одну секунду он убеждал себя, что это справедливость, что отец сам виноват, что старый, больной дурак, унижавший его прилюдно, заслужил участь. В следующую — перед глазами вставало лицо отца, не властное и холодное, каким он привык его видеть на советах, а такое, каким он запомнил его в детстве: склонённое над его кроваткой, с усталой, но тёплой улыбкой, когда он рассказывал ему сказку о Хранителе. Но эти воспоминания были старыми, выцветшими, почти стёртыми годами обид и пренебрежения. Он отмахивался от них, как от назойливых мух. «Он сам выбрал. Он оттолкнул меня. Он заслужил».

И вот, перед самыми дверями в императорские покои, когда Казимир уже протянул руку, чтобы постучать, из бокового коридора вышел слуга. Молодой парень в скромной, но опрятной ливрее, нёсший в руках маленький серебряный поднос, на котором стояли знакомый хрустальный стакан с мутноватой, зеленоватой жидкостью — лекарственной смесью, которую император принимал каждый день, — и маленький кувшин с водой, чтобы запить. Слуга почтительно склонил голову, увидев кронпринца.

— Ваше высочество, — пробормотал он. — Я как раз нёс его величеству...

Казимир замер. На мгновение его мозг, перегруженный страхом и адреналином, отказался работать. А затем на него накатила волна пьянящей, почти истеричной эйфории. Вот оно. Вот он, знак. Сама судьба, сам мироздание, всё складывается как нельзя лучше, как будто невидимая рука ведёт его к триумфу. Как можно сомневаться, когда всё так очевидно? Он — избранный. Он — истинный наследник.

— Передай мне, — сказал он, и его голос, к собственному удивлению, прозвучал ровно и властно. — У меня к отцу личный разговор. Я сам отнесу лекарства.

Слуга, не смея перечить наследному принцу, покорно кивнул, передал поднос и удалился, пятясь и кланяясь. Казимир дождался, пока его шаги стихнут, и остался один в широком, сводчатом коридоре перед массивными дверями императорских покоев. Его руки, державшие поднос, тряслись так, что стакан позвякивал о серебро. Он огляделся по сторонам — никого. Достал из-под камзола бутылёк, зубами вытащил крошечную пробку и, не давая себе времени на раздумья, влил прозрачную жидкость в мутноватое лекарство. Экстракт растворился мгновенно, не оставив ни следа. Всё было именно так, как обещал незнакомец.

Казимир спрятал пустой бутылёк обратно, глубоко вздохнул, толкнул тяжёлую дубовую дверь и вошёл.

Императорская спальня тонула в полумраке, разбавленном лишь слабым светом одинокой эфирной лампы на прикроватном столике и тусклыми лучами закатного солнца, пробивавшимися сквозь неплотно задёрнутые шторы. Огромная комната, обитая тёмно-зелёным бархатом и украшенная старинными, потемневшими от времени картинами с изображениями императорских предков, казалась склепом. Воздух был густым от запаха лекарств, воска и того особого аромата, который сопутствует долгой, изнурительной болезни. В углу, на треноге, стоял большой, погасший кристаллический светильник — его, видимо, не зажигали уже несколько дней, потому что яркий свет причинял императору боль.

Эдвард I, повелитель Гипериона, сидел в глубоком кресле у окна, закутанный в несколько одеял, несмотря на то, что в комнате было тепло. Его состояние, и без того тяжёлое, с последнего раза, когда Казимир его видел, ухудшилось катастрофически. Кожа, натянутая на костях черепа, была почти прозрачной, с желтовато-серым оттенком. Глаза, глубоко запавшие в орбиты, казались двумя тлеющими углями в черепе — они единственные ещё сохраняли жизнь и ясность. На коленях у него лежала какая-то старая, потрёпанная книга, но он не читал её — просто держал, глядя в окно на ночное небо. Услышав шаги, он медленно, с видимым усилием, повернул голову.

— Казимир, — произнёс он, и его голос был слабым, хриплым, но всё ещё нёс в себе отголоски прежней силы. — Ты? Сам? Не припомню, чтобы ты когда-либо утруждал себя визитами в мои покои, тем более с лекарствами.

Казимир заставил себя улыбнуться. Улыбка вышла кривой, натянутой, как маска, надетая второпях. Он подошёл ближе, стараясь, чтобы поднос в его руках не звенел.

— Отец, — начал он, и сам удивился тому, насколько фальшиво звучит его голос. — Я много думал. Обо всём, что вы сказали. О моих... действиях. Я хочу... я хочу загладить. Я понял, что вёл себя недопустимо. Я пришёл, чтобы сказать, что сожалею.

Он протянул стакан. Эдвард медленно, очень медленно поднял руку — худую, почти прозрачную, унизанную перстнями, которые теперь болтались на иссохших пальцах — и взял его. Но не стал пить. Вместо этого он опустил взгляд в мутную жидкость и долго, очень долго смотрел в неё, будто пытаясь разглядеть там что-то, видимое только ему.

— Когда ты и твой брат были совсем маленькими, — произнёс он тихо, и Казимир вздрогнул от неожиданности, — я и подумать не мог, что всё обернётся так. Ваша мать... она умерла от неизвестной болезни. Врачи разводили руками. Я остался один с двумя сыновьями и империей, которая требовала каждого моего мгновения. Я погряз в делах. Я думал, что поступаю правильно — обеспечиваю вам будущее, защищаю границы, укрепляю державу. Я совсем не занимался вами. Отдал нянькам, учителям, советникам. Я думал, что любовь императора — это порядок и стабильность, а не колыбельные на ночь. Я ошибался.

Он поднял глаза и посмотрел прямо на Казимира, и в этом взгляде было столько всего — боль, усталость, разочарование, но и странная, горькая любовь, — что Казимир невольно отступил на полшага.

— Ты никогда не умел врать, сынок, — произнёс Эдвард, и его губы тронула слабая, печальная усмешка. — Даже в детстве, когда ты разбил любимую вазу твоей матери и сказал, что это сделал Людвиг. Ты всегда был слишком прямолинеен, слишком горяч, слишком... несдержан. Империя не прощает таких качеств. Император должен быть холоден. Должен уметь скрывать слабости. Ты не научился. Я не научил тебя.

Он снова опустил взгляд на стакан.

— Я знаю, что в этом стакане яд. Я подозревал, что ты способен на многое, но до последнего надеялся, что ошибаюсь. Что ты всё же мой сын, а не просто амбициозный дурак, которого водят на поводке, как комнатную собачонку. Но ты опоздал, Казимир. Даже с убийством ты опоздал.

Казимир замер. Его лицо побелело. Рот приоткрылся, но из него не вылетело ни звука. Весь его тщательно выстроенный план, вся его уверенность в собственной хитрости и неуязвимости рассыпались в прах за одну секунду.

— Даже без твоего яда, — продолжил Эдвард, и его голос стал ещё тише, ещё слабее, — мне оставалось от силы несколько дней. Болезнь зашла слишком далеко. Врачи уже не скрывают. Я дал все необходимые указания, которые требовала империя. Я сделал всё, что смог, чтобы подготовить её к тому, что грядёт. Но я не сделал того, что должен был сделать как отец. Не остановил тебя.

Он поднёс стакан к губам. Казимир, оцепеневший от ужаса, сделал инстинктивное движение рукой, но замер на полпути, словно его мышцы отказались подчиняться.

— Прощай, сын. Я хотел бы сказать, что прощаю тебя, но это была бы ложь. А я устал от лжи.

Он выпил.

Медленно, нарочито медленно, глядя Казимиру прямо в глаза, он осушил стакан до дна. Затем поставил его на поднос, который всё ещё держал оцепеневший принц, и откинулся на спинку кресла. Прошло несколько секунд, которые показались Казимиру вечностью. Взгляд императора, всё ещё ясный и пронзительный, начал тускнеть. Голова медленно склонилась набок. Пальцы, державшие книгу, расслабились, и она с глухим стуком упала на ковёр. Император Эдвард I, повелитель Гипериона, умер в своих покоях, глядя в глаза своему сыну.

Тишина, наступившая в комнате, была всепоглощающей. Казимир стоял, не в силах пошевелиться, сжимая поднос в побелевших от напряжения пальцах. Прошли минуты — может, две, может, десять, — прежде чем он наконец осознал, что произошло. И тогда на смену оцепенению пришла ярость.

— Ты... — выдохнул он, глядя на безжизненное тело отца. Его голос сорвался на хрип, а затем взвился до крика, полного бессильной, кипящей злобы. — Ты сам во всём виноват! Ты! Ты никогда не видел во мне наследника! Ты всегда предпочитал Людвига, этого подлизу, этого бесхребетного слизняка, который только и умеет, что улыбаться и поддакивать! Ты унижал меня при всех, смешивал с грязью, топтал мою гордость! А я... я гораздо достойней его! Я — истинный наследник! Я должен был взойти на трон, а не гнить в твоей тени!

Он задыхался от крика, слёзы бешенства текли по его щекам, но он их не замечал. Он кричал на мертвеца, изливая всё, что копилось годами — всю обиду, всю зависть, всю подавленную ненависть к человеку, который когда-то был его отцом, а стал лишь препятствием на пути к величию.

— Ты думаешь, что победил? — прошипел он, наклонившись к мёртвому лицу. — Что ты, даже умирая, меня переиграл? Нет. Ты просто старый дурак, который не смог понять, что история не ждёт, пока ты допишешь свои мемуары. Империя будет моей. Она станет великой. Она станет такой, какой ты никогда не смог её сделать!

И тут ярость схлынула так же внезапно, как и накатила, оставив после себя ледяной, парализующий страх. Казимир огляделся по сторонам, и его мозг, освободившийся от пелены гнева, внезапно осознал весь ужас его положения. Он стоит в комнате с мёртвым императором. Он только что кричал на весь коридор. Если кто-то войдёт — если кто-то услышит — его схватят, его казнят, его имя станет синонимом позора и проклятия.

Паника захлестнула его с головой, как ледяная вода. Он бросил поднос на пол, не заботясь о том, что стакан разбился вдребезги, и рванулся к двери. Выскочил в коридор — пустой, к счастью, пустой — и почти бегом, спотыкаясь и задыхаясь, помчался в свои покои. Забежал внутрь, захлопнул дверь, запер её на засов, прижался к ней спиной и сполз на пол, тяжело дыша и всё ещё дрожа.

Вот так он и просидел до самого вечера. До ночи. До утра. Никому не открывая, ни с кем не разговаривая, прокручивая в голове снова и снова тот момент — взгляд отца, его слова, его последний глоток. «Даже с убийством ты опоздал».

////

Стук в дверь вырвал его из оцепенения.

Казимир вздрогнул и поднял голову. Комната вокруг него была всё той же. Сколько времени прошло? Час? День? Он не знал. Время перестало иметь значение.

Стук повторился — настойчивый, но почтительный.

— Ваше высочество! — донёсся из-за двери голос слуги, приглушённый, но отчётливый. — Прошу прощения за беспокойство. Скоро начнётся собрание высшей знати. Кронпринцу следует отправиться туда уже сейчас.

Казимир медленно, словно во сне, поднялся с кресла. Ноги были ватными, голова кружилась. Собрание высшей знати. Да, точно. Он слышал о нём. Они будут объявлять о смерти императора. О нём. Об отце. И он, Казимир, должен быть там. Должен стоять перед всеми этими герцогами, графами и баронами и делать вид, что он скорбит. Что он — законный наследник. Что он не убийца.

Он подошёл к зеркалу. Оттуда на него смотрел бледный, осунувшийся человек с лихорадочно горящими глазами и трясущимися руками. Не император. Призрак. Тень.

— Я иду, — произнёс он хрипло, и сам не узнал свой голос.

Отворил дверь и, не глядя на слугу, покачиваясь, направился по коридору. Его шаги эхом отдавались в каменных сводах, и в этом звуке ему слышался тот же самый стук, с которым упала на пол книга мёртвого отца.

...

Дорога до Ривергарда заняла почти неделю, но она пролетела незаметно, поглощённая молчаливой, напряжённой рефлексией, которая охватила каждого в экипаже. Карета, предоставленная королём Мартином, была добротной, но неброской — тёмное, лакированное дерево, без гербов и позолоты, с рессорами, достаточно мягкими для долгого пути, но не настолько, чтобы пассажиры забыли, что они всё ещё беглецы. Внутри пахло старой кожей сидений, пылью дороги и слабым ароматом соли, который, казалось, навечно въелся в ткань обивки ещё в Талриане.

За окнами проплывал чужой, незнакомый пейзаж. Дорога вилась через пологие, поросшие вереском холмы, которые сменялись густыми перелесками, а затем — снова открытыми, продуваемыми всеми ветрами равнинами. Небо было затянуто серой, однообразной пеленой, сквозь которую изредка пробивались блёклые, словно уставшие, солнечные лучи. Воздух, проникавший в приоткрытое окно, был свежим, почти холодным, но без той морской пронзительности, что осталась позади. Это была другая земля, нейтральная, ничейная, и в этой неприкаянности было что-то тревожное.

Внутри экипажа царила гнетущая, перегруженная мыслями тишина. Фия сидела у окна, закутавшись в тёплый дорожный плащ, который ей одолжила Марта, и смотрела на проплывающий мимо пейзаж невидящим взглядом. Её лицо, всё ещё бледное после потрясения, обретшего форму в кабинете Мартина, было напряжённым, сосредоточенным. Она уже не пыталась изображать дипломатическую невозмутимость. Её мысли, судя по тому, как хмурились её брови, были далеко не утешительными.

Винсент сидел напротив неё, вцепившись в портфель, как в последний якорь, связывающий его с реальностью. Его лицо, которое ещё утром обрело некоторое подобие осмысленности, теперь снова потускнело, но не от шока, а от напряжённой, лихорадочной работы мозга. Он беззвучно шевелил губами, прокручивая в голове возможные сценарии, статьи протоколов, прецеденты, и время от времени делал пометки на полях какого-то измятого свитка.

Марта, сидевшая рядом с ним, была, как всегда, тиха и сосредоточенна, но в её молчании сегодня сквозило что-то новое — не просто служебная невозмутимость, а глубокая, личная тревога за всех, кто был в этом экипаже.

Отто устроился в углу, вытянув ноги и закрыв глаза, но Сандор, сидевший напротив, знал, что старик не спит. Дыхание было слишком ровным, а пальцы, лежавшие на колене, время от времени чуть заметно подрагивали — он считывал вибрации дороги, повороты, возможные засады.

Наконец, Фия заговорила, не отрывая взгляда от окна:

— Итак, давайте подведём итоги тому, что мы знаем, прежде чем вверять наши судьбы этому... Гильдмастеру, — она произнесла это слово с лёгким, почти незаметным оттенком брезгливости, как истинная аристократка, вынужденная иметь дело с сомнительными элементами. — Что мы знаем о вольных городах вообще и о Ривергарде в частности? Винсент?

Барон встрепенулся, словно его разбудили.

— Вольные города, — начал он, — формально не входят в состав ни одного из королевств-сателлитов, включая Талриан, Истенхольм и Южные Острова. Это своего рода анклавы, города-государства, которые образовались на пересечении торговых путей, в местах, куда не дотягивается рука ни одной из корон. Их семь, если считать только крупные. Три из них, включая Ривергард, находятся в зоне влияния Гипериона, но не подчиняются ему напрямую. Они платят символическую дань и взамен получают определённую автономию.

— Кто ими управляет? — спросил Сандор, хотя уже частично знал ответ из того, что рассказывал Мартин.

— Неофициально — Гильдмастера, — ответил Винсент. — Это не титул, не дворянское звание. Это... скажем так, статус, заработанный авторитетом, деньгами и влиянием. В каждом из вольных городов есть своя доминирующая гильдия, которая контролирует ключевые отрасли — торговлю, услуги, иногда — подпольные рынки. Во главе такой гильдии стоит Гильдмастер. В Ривергарде, куда мы направляемся, это человек по имени Фрамт. Мартин дал нам письмо к нему и заверил, что Фрамт — его старый знакомый и поможет нам связаться с отцом, а также предоставит временное убежище.

— Временное убежище... — пробормотала Фия. — Звучит так, будто мы просим милостыню.

— Мы и просим, — спокойно заметил Сандор. — Сейчас не время для гордости.

Фия поджала губы, но ничего не ответила. Она знала, что он прав. Истина, которую дочь герцога Блэкторн усвоила за последние дни лучше, чем за всю предыдущую жизнь, заключалась в том, что титулы и богатство ничего не значат, когда за тобой охотятся убийцы, а твой собственный император мёртв и, возможно, убит теми, кто теперь раздаёт приказы от его имени.

Экипаж качнуло на очередном повороте, и за окном показались первые признаки приближающегося города. Сначала это были отдельные домики — небольшие, но добротные, с черепичными крышами и ухоженными садиками. Затем — склады, амбары, постоялые дворы, тянувшиеся вдоль дороги. И наконец, когда карета взобралась на пологий холм, перед ними открылся весь Ривергард.

Город раскинулся по обоим берегам широкой, медленной, свинцово-серой реки, от которой и получил своё название. Река была его главной артерией — по ней сновали лодки, баржи, небольшие парусные судёнышки, гружённые товарами. Через реку были перекинуты два массивных каменных моста, соединявших северную и южную части города. Архитектура Ривергарда была эклектичной, лишённой единого стиля: здесь соседствовали высокие, островерхие здания из серого камня, напоминавшие талрианские, и приземистые, деревянные постройки, и даже несколько зданий из стекла и стали, явно гиперионского происхождения. Над всем этим возвышалась центральная башня — не замковая, а скорее административная, квадратная, массивная, увенчанная часами, — символ власти Гильдмастера.

Но что бросалось в глаза больше всего — это движение. Ривергард кипел жизнью, как муравейник. Улицы, даже в этот предвечерний час, были запружены народом: купцы в разноцветных халатах, носильщики с тюками, матросы с речных судов, зазывалы, расхваливающие товары, разносчики с лотками, на которых дымилась горячая еда. Повсюду виднелись вывески на разных языках, лавки, предлагавшие всё — от экзотических специй до оружия, от тканей до магических артефактов (в основном поддельных, если судить по ценам). Воздух был густым от запахов: жареного мяса, речной воды, дешёвого пива, пота и сотен других ароматов, сливавшихся в единый, дурманящий коктейль.

— Ривергард, — произнёс Винсент с оттенком неприязни в голосе. — Город, живущий за счёт торговли, оказания самых разнообразных услуг и, как я слышал, имеющий процветающий подпольный чёрный рынок. Здесь можно купить всё. И продать всё. Включая собственную душу, если у вас есть покупатель.

— Звучит как мой тип города, — хмыкнул Отто, впервые за долгое время открывая глаза. — Грязно, шумно, и всем плевать, кто ты такой, пока у тебя есть монета.

Экипаж, миновав городские ворота, углубился в лабиринт улочек. Мартин дал чёткие указания, куда ехать, и кучер, видимо, знал город лучше, чем можно было предположить. Они миновали торговые кварталы, затем — район поприличнее, с домами, увитыми плющом, и, наконец, свернули в узкий, тенистый переулок, который, казалось, вёл в никуда.

Карета остановилась перед массивным трёхэтажным зданием. Оно было выкрашено в тёмно-красный, почти бордовый цвет, с чёрными ставнями на окнах и единственной дверью, над которой тускло горел фонарь. Никаких вывесок, никаких указателей. Только тихая, почти неуловимая мелодия, доносившаяся изнутри, и слабый аромат благовоний, смешанный с чем-то мускусным, тяжёлым.

— Это... — начал Винсент, высунувшись из окна, — это что?

— Публичный дом, — коротко ответил Сандор, выбираясь из экипажа и подавая руку Фие.

Барон поперхнулся воздухом. Его лицо, и без того бледное, пошло красными пятнами.

— Публичный... Но как... Почему... Мы не можем...

— Можем, барон, — отрезал Отто, спрыгивая следом с неожиданной для его возраста лёгкостью. — И будем. У нас тут встреча, забыли? С тем самым Гильдмастером. Который, видимо, предпочитает проводить деловые переговоры в окружении шлюх. Я его уважаю уже заочно.

Фия, услышав это, чуть заметно поморщилась, но её лицо осталось каменным. Она приняла руку Сандора, оперлась на неё, вышла из экипажа и оглядела здание с тем же холодным, оценивающим выражением, с каким разглядывала бы новый, неизвестный образец кристалла.

— Если таково место встречи, значит, так тому и быть. Дочь герцога Блэкторн не будет капризничать из-за сомнительной репутации заведения.

— Вот это я понимаю, выдержка, — хмыкнул Отто. — А ты, барон? Или будешь краснеть на пороге до утра?

Винсент что-то пробормотал себе под нос — нечто среднее между «это неслыханно» и «как мы до этого докатились», — но всё же вылез из экипажа, судорожно прижимая портфель к груди. Марта, как всегда, не проронила ни слова, лишь окинула здание быстрым, цепким взглядом и заняла своё место рядом с Фией.

Сандор первым толкнул тяжёлую дверь и вошёл внутрь.

Если снаружи здание выглядело мрачновато, то внутри оно поражало контрастом. Холл был небольшим, но обставленным с кричащей, почти вульгарной роскошью: стены, обитые алым бархатом, позолоченные канделябры, ковры с таким густым ворсом, что ноги утопали в них по щиколотку. Воздух, тяжёлый от благовоний и какого-то сладковатого дурмана, был почти осязаем. За стойкой ресепшена, которая больше напоминала будуарный туалетный столик, сидела девушка — неестественно красивая, с безупречно уложенными волосами цвета воронова крыла и алыми, как кровь, губами. Её платье оставляло мало простора для воображения. Она подняла на вошедших взгляд и улыбнулась — наигранно, профессионально, без капли искреннего тепла.

— Добрый вечер, господа и дамы. Желаете...

— Мы здесь для встречи с Фрамтом, — перебил её Сандор, кладя на стойку запечатанное письмо с печатью Мартина. — У нас к нему рекомендация от короля Талриана. Срочное дело.

Улыбка девушки не дрогнула ни на миг. Она скользнула взглядом по письму, затем по Сандору, затем — по остальным, задержавшись на мгновение на Фие с лёгким, едва заметным любопытством, и на Отто, который уже уселся на плюшевый диванчик в углу, закинув ногу на ногу с видом завсегдатая.

— Рекомендация от короля Мартина? О, это серьёзно, — промурлыкала она, и в её голосе послышалась лёгкая, почти издевательская нотка. — Я сейчас же передам ваши слова.

Она нажала на маленький, скрытый под стойкой звонок. И в этот самый момент Отто, только что сидевший в позе абсолютного, ленивого спокойствия, вдруг подскочил как ужаленный. Его лицо, обычно покрытое маской циничной невозмутимости, исказилось. Глаза расширились, на лбу выступила испарина, и он начал озираться по сторонам с выражением, которого Сандор никогда раньше не видел на его лице. Это был страх.Настоящий, животный, парализующий страх.

— Отто? — начал Сандор, но договорить не успел.

Со всех сторон — из-за бархатных портьер, из боковых дверей, из ниш, которых они даже не заметили при входе, — вышли люди. Много. Дюжина, может, больше. Все были в тёмной, неприметной, но добротной одежде, все вооружены: у кого-то короткие, удобные для ближнего боя мечи, у кого-то — пистоли, у одного — даже армейский кристаллический жезл, тускло мерцавший синим. Они окружили группу плотным кольцом, перекрыв все пути к отступлению, и тот, кто стоял ближе всех — высокий, с грубым шрамом через всю левую щёку, — сделал шаг вперёд.

— Спокойно, — произнёс он, и его голос был лишён каких-либо эмоций, как у человека, который выполняет рутинную работу. — У вас есть два варианта. Либо вы все сейчас пройдёте туда, куда вам скажут, добровольно. Либо вас отведут силой. Выбор за вами.

Сандор инстинктивно перехватил копьё. В голове мгновенно пронеслись десятки вариантов действий: можно было попытаться прорваться, использовать узость холла, прикрыть Фию... Но один взгляд на расстановку охраны, на то, как они держат оружие, на их профессиональную, спокойную готовность, — и он понял: шансов нет. Стоит ему дёрнуться — и Фия, Винсент, Марта окажутся под перекрёстной атакой. Они погибнут в первую же секунду.

И ещё кое-что поразило его до глубины души. Отто. Старик, который в одиночку стёр в пыль Дариуса Фламмена, который мог двигаться быстрее, чем видел глаз, и чувствовал опасность раньше, чем она появлялась, — он стоял, прижавшись спиной к стене, и его руки тряслись. Он смотрел на Сандора, и в его взгляде было что-то совершенно чуждое его натуре — беспомощность. И страх. Не перед этими людьми с мечами и пистолями. Перед чем-то другим. Чем-то, что он почуял, но не мог объяснить.

— Я... — прохрипел Отто, и его голос сорвался. — Я не могу. Сандор... я не могу помочь. Это... это не...

Он не договорил. Его лицо побледнело ещё сильнее, и он, ссутулившись, схватился за грудь, словно ему не хватало воздуха. Сандора обдало ледяной волной ужаса. Если Отто, Третья Коса Смерти, тот, кто уничтожил Дариуса одним касанием, сейчас беспомощен, — значит, случилось что-то из ряда вон выходящее. Что-то, чего он не мог понять.

Сандор медленно, очень медленно опустил копьё. Сжал зубы так, что челюсти заныли, и кивнул человеку со шрамом.

— Мы пойдём добровольно.

Охранник холодно усмехнулся и жестом приказал двигаться вперёд. Кольцо вооружённых людей сомкнулось вокруг них, оставляя лишь узкий проход вглубь здания — в коридор, устланный всё тем же алым ковром и освещённый тусклыми, дрожащими огнями свечей.

Их повели мимо закрытых дверей, из-за которых доносились приглушённые звуки — смех, музыка, чьи-то стоны и вздохи, — но всё это казалось нереальным, далёким, как фоновый шум кошмара. Сандор шёл впереди, стараясь держаться между охраной и Фией. Его спина, всё ещё ноющая после ожога, была напряжена до предела. В голове крутилась одна и та же мысль: «Что, во имя всего сущего, могло так напугать Отто?»

Старик плёлся позади, всё ещё бледный, всё ещё тяжело дыша, но его взгляд, когда Сандор обернулся, был уже не паническим, а скорее затравленным, оценивающим, как будто он пытался найти источник невидимой угрозы, но не мог.

Наконец, они остановились перед самой дальней дверью в конце коридора. Охранник со шрамом трижды стукнул — с чёткими, размеренными паузами, — и изнутри донёсся голос.

Он был высоким, почти визгливым, с неприятными, скрежещущими нотками, и вместе с тем — абсолютно спокойным.

— Ведите их сюда.

Дверь распахнулась, и охранники жестами приказали им войти.