Этерион

Утро после бойни наступило серое, безрадостное и тихое — непривычно тихое для Айронфорджа. Не слышно было грохота машин, рёва паровых гудков, разрозненного гула тысяч шагов по булыжнику. Лишь изредка доносились приглушённые голоса, стук молотков, пытавшихся заделать самые страшные раны города, да далёкий, монотонный скрежет единственной работающей лесопилки где-то на окраине. Воздух, всё ещё едкий от гари и пепла, казался застывшим, как будто и город, и люди в нём затаились, зализывая раны и боясь пошевелиться, чтобы не разбередить боль.

Сандор получил выходной без проблем. Капитан, его лицо было серым от усталости, лишь кивнул на его просьбу, даже не спросив причин. В глазах начальства Сандор теперь был не просто сержантом, а человеком, потерявшим в один день и отряд, и, как все уже знали, семью. К нему относились с той же осторожной, отстранённой жалостью, что и к калекам в лазарете — как к ходячей катастрофе, которой нужно дать время не развалиться окончательно.

Он снял серый плащ, наплечники, кирасу — всё, что делало его частью машины. Облачился в простую, грубую одежду из своего сундучка: поношенные штаны из плотной ткани, выцветшую рубаху, старый, потрёпанный рабочий жилет. Надел простые, стоптанные сапоги. Глядя в потёртое зеркальце в казарме, он видел не сержанта, а призрака самого себя — того парня с фабрики, только со взглядом, в котором не осталось ни надежды, ни огня, лишь плоское, выжженное дно. Он сунул за пазуху небольшой, тяжёлый мешочек с золотыми монетами — те самые, что копил на лечение отца и учёбу Лиама, — и вышел из форта, растворившись в серой массе таких же, как он, потерянных людей, бредущих по дороге в Айронфордж.

Город встретил его молчаливым укором. Разрушения были повсюду, но не равномерными, а язвительно-выборочными. Одни кварталы, где жила самая бедная голытьба, почти не пострадали — видимо, восставшие щадили своих. Другие, пограничные, где селились семьи квалифицированных рабочих, мелких надсмотрщиков, были превращены в груды камня и пепла. Фабричные корпуса стояли мрачными, безжизненными силуэтами, их трубы не дымили. Лишь у пары самых мелких предприятий виднелась слабая деятельность — возможно, запущенные в спешке, чтобы обеспечить хоть каким-то заработком оставшихся. На улицах было мало людей. Те, кто попадался, шли быстро, не поднимая глаз, с лицами, замкнутыми в себе, полными страха или злобы. На Сандорa, в его гражданской одежде, почти не смотрели — он был просто ещё одним несчастным в этом море несчастья.

Он бродил без цели. Прошёл мимо своего сгоревшего дома — просто стоял и смотрел на чёрные, обугленные балки, торчащие из пепла, как рёбра мёртвого зверя. Боль уже не была острой — она стала фоновой, постоянной, как шум в ушах. Он прошёл мимо площади, где когда-то дрался с магом, мимо переулка, где спас Винни. Всё казалось чужим, отстранённым, как декорации из чужого кошмара.

Так он бродил может час, может два, время потеряло значение. И вот, когда он сворачивал в особенно пустынный, заваленный обломками проулок, за его спиной раздался тихий, но отчётливый шорох. Он не обернулся. Просто остановился.
— Как находишь так быстро? — спросил он в пустоту, голос его был глухим, лишённым интереса.

Из-за груды разбитых кирпичей выскользнула знакомая, тощая фигурка. Винни. Его оттопыренные уши торчали из-под грязной шапки, лицо было ещё более осунувшимся, но в глазах по-прежнему горел тот же цепкий, умный огонёк.
— Большие уши, сержант, слышат все в Айронфордже — пацан отозвался с кривой усмешкой, потирая одно из своих ушек. — Слышат всё, что шепчут крысы в подвалах и что стонет ветер в трубах. А твои шаги… они теперь звучат как у покойника — тяжело и без цели. Рад, что пришёл. Я как раз собирался дать знать. Пойдём.

Сандор молча кивнул и пошёл за ним. Винни двигался легко, как тень, обходя самые заметные места, лавируя между руинами. По дороге он, не оборачиваясь, начал рассказывать, его голос был тихим, деловым.
— Дела хуже некуда. Гляди вокруг. После речи этого… Рокбэлла, больше трети жителей — тех, кто мог ходить и не был прикован к фабрике семьёй или страхом, — ушли. Потянулись в предгорья, в лес, кто знает куда. За ним. Производство встало. «Стальное сердце» — дымится, «Огненный горн» — разграблен вдрызг, склады горючего — пусты. Работает от силы две-три мелких фабричонки, что на отшибе, их не тронули. Остальное… — он махнул рукой, — пытаются латать, но людей нет, материалов нет, желания у оставшихся — ещё меньше. Зато дворяне, — в его голосе прозвучала язвительная нотка, — проявили невиданную щедрость. Жалование тем, кто остался, повысили вдвое. Премии обещают. Хлебные пайки раздают, правда, хлеб тот с песком пополам. Начали, значит, ценить.

— Наконец-то, — беззвучно, с горькой иронией произнёс Сандор. — Поняли, что без нас, их сияющие шпили нахрен никому не упали. Поздно только.

Винни хмыкнул в ответ, но не стал развивать тему. Они шли дальше, углубляясь в один из старейших, самых заброшенных районов города, к восточной стене, где не было фабрик, только трущобы и… кладбище.

Кладбище Айронфорджа не было местом покоя и памяти. Это была свалка для бедных. Не было ни аккуратных рядов, ни мраморных памятников, ни ухоженных аллей. Просто огромное, неровное поле за низкой, покосившейся каменной оградой, большая часть которой давно развалилась. Могилы были отмечены грубыми, необработанными камнями, обломками плит, а чаще всего — просто холмиками земли, которые через пару лет сравнивались с землёй, и на том же месте рыли новую яму. Кресты были редки и делались из сырого, гниющего дерева. Повсюду валялся мусор, росли чахлые, уродливые сорняки, пробивавшиеся сквозь скудную, отравленную почву. Воздух здесь пах не сыростью и миром, а тлением, бедностью и вечным, невысказанным горем. Это было место, где бедняков хоронили так же бедно, как они жили.

Винни провёл Сандора через это поле к дальнему углу, у самой стены, где земля была чуть суше, а могилы — реже. Здесь, под сенью огромной, мёртвой ивы с облезлой корой, были выкопаны две свежие ямы. Рядом с ними стояли два простых, грубо сколоченных, некрашеных гроба из самого дешёвого соснового горбыля. Крышки были сняты и прислонены рядом.

Сандор подошёл медленно, как будто боясь спугнуть то, что лежало внутри. Он заглянул в первый гроб.

Там лежала женщина. Вернее, то, что от неё осталось. Тело было сильно обожжено, черно-багровые пятна покрывали кожу, волосы почти полностью выгорели, черты лица были неузнаваемы, слипшись в ужасающую маску страдания. Но на одной из рук, лежавшей на груди, чуть ниже запястья, чётко выделялось маленькое, тёмно-коричневое пятнышко — родинка в форме крошечного листочка. Ту самую родинку Сандор помнил с детства. Он часто, засыпая, водил по ней пальцем, когда мать гладила его по голове. Элис.

Из второго гроба на него смотрел мужчина. Состояние было не лучше — обугленные остатки одежды, страшные ожоги. Но на левом предплечье, там, где кожа была чуть менее повреждена, угадывались контуры татуировки — грубого, синего якоря, почти стёршегося от времени. Гаррет в молодости, после первой получки и пары кружек дешёвого пива, набил его себе в дешевой тату-лавочке, хвастаясь, что он теперь «морской волк», хотя дальше городской реки никогда не плавал. Потом стыдился этой глупости, но свести так и не собрался. «Напоминание о дурости молодой», — говорил он, усмехаясь.

Всё, что держалось внутри — всё онемение, вся отстранённость, — рухнуло в одно мгновение. Сандор не закричал. Он просто издал странный, сдавленный звук, будто ему перерезали горло, и рухнул на колени между двумя гробами. Слёзы, горячие и солёные, хлынули потоком, смешиваясь с пылью на его лице. Он не пытался их сдержать. Перед его внутренним взором проносились обрывки, вспышки: тёплые руки матери, разминающие ему уставшую спину после смены; грубый, но заботливый голос отца, объясняющий, как держать молоток; смех Лиама, когда они вдвоём гоняли по переулку самодельную тележку; запах дешёвого, но такого вкусного супа, что варила Элис по воскресеньям; тихие вечера, когда Гаррет, кашляя, читал им вслух обрывки старых газет… Всё это. Вся та простая, бедная, но такая бесконечно дорогая жизнь. Теперь она лежала здесь, в этих двух ящиках из гнилого дерева, в виде обугленных, нечеловеческих останков.

Он рыдал, беззвучно, сотрясаясь всем телом, его пальцы впивались в холодную землю. Мир сузился до этих двух могил, до этой невыносимой боли, которая, казалось, выжигала из него всё живое. Винни, стоявший поодаль, сделал два шага назад и опустил глаза, уважая его горе. Где-то в отдалении закаркала ворона.

Не знаю, сколько времени прошло. Слёзы иссякли, осталась лишь пустота и жгучая, сухая боль в горле. Сандор, не оборачиваясь, прошептал, и его голос был хриплым, разбитым:
— Лиама… нет. Его тела здесь нет.
Винни вздохнул и осторожно приблизился. Он положил руку на плечо Сандора — жест неуклюжий, но искренний.
— Сандор… не терзай себя. Мои парни… мы обыскали всё. Весь квартал, все развалины вокруг, все подвалы, куда можно было спрятаться. Лиама нигде нет. Ни живого… — он сделал паузу, — ни мёртвого. Тела нет. Это… это ничего не значит. Мог сгореть дотла… мог обрушиться пол, и его просто не нашли… Мог…

Он не договорил. Сандор знал, что он хочет сказать. Эта мысль, чудовищная и одновременно дающая призрачную надежду, уже крутилась у него в голове. Но Винни был прав — надеяться было опасно. Это лишь продлит агонию.

Сандор медленно поднялся. Колени дрожали. Он подошёл к гробу матери, положил руку на её обугленную, холодную кисть с той самой родинкой.
— Прости, мама… — прошептал он. — Прости, что не сберёг… что не был рядом…
Потом перешёл к отцу, коснулся татуировки с якорем.
— Прости, отец… Я хотел как лучше… Всё для вас… Всё…

Он стоял так ещё минуту, прощаясь молча, пытаясь запомнить не эти страшные образы, а те, светлые, что хранились в памяти. Потом отступил и кивнул Винни.

Тот сделал едва заметный жест. Из-за ствола мёртвой ивы и из-за груды камней вышли двое подростков — такие же тощие, как и Винни. Они, не глядя на Сандора, молча подошли, взяли крышки гробов и аккуратно, с каким-то странным, недетским уважением, прибили их на место грубыми, ржавыми гвоздями. Звук молотка, глухой и окончательный, отдавался в тишине кладбища эхом. Потом они взяли верёвки, опустили гробы в сырые, тёмные ямы. Звук удара дерева о землю был ещё страшнее.

Сандор не смотрел, как они закапывают. Он отвернулся, глядя на серое, низкое небо. Когда звук лопат стих, он обернулся. На месте были два свежих, безымянных холмика. Ни крестов, ни камней. Только голая земля.

— Спасибо, — тихо сказал он, обращаясь и к Винни, и к тем двоим, и к родителям. — За всё… За вашу любовь, за ваши труды, за ваше терпение… Прощайте.

Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Винни догнал его уже за оградой кладбища. Они шли молча обратно, к относительно уцелевшим улицам. И тут Сандор остановился, достал из-за пазухи тот самый мешочек и протянул его Винни.

— На. Возьми.
Винни удивлённо посмотрел на мешок, потом на него.
— Что это? Я не за деньги это делал, Сандор. Ты мне жизнь спас, я…

— Это не плата, — перебил его Сандор. Его голос стал твёрже, в нём появились стальные нотки, пробивающиеся сквозь пелену горя. — Я копил это на лечение отца и учёбу брата. Теперь это никому не нужно. Возьми. Накорми своих парней. Вылечи больных. Купи тёплые вещи, еды, лекарств. Бери под крыло всех, кого сможешь в этом аду. Детей, стариков, тех, кто остался совсем один. Ты теперь… ты здесь, наверное, больше, чем просто пацан с ушами. А я… я по возможности, буду передавать тебе ещё. Деньги у меня теперь девать некуда.

Винни замер, держа в руках тяжёлый мешочек. Его хитрое, уличное лицо выражало целую гамму чувств — недоумение, недоверие, расчёт и, наконец, что-то похожее на глубочайшее, неподдельное уважение. Он долго смотрел на Сандора, словно впервые видя его по-настоящему.
— Чёрт… — наконец выдохнул он. — Сержант… Сандор. Таких, как ты… я не встречал. Ни среди «серых», ни среди наших. Ладно. Беру. И слово даю — каждая монета пойдёт по делу.

Он крепко сжал мешок и сунул его в потаённый карман своей рваной куртки. В его глазах появилась новая решимость. Он не просто выживал теперь. У него появилась миссия.

Они расстались на разрушенной улице, недалеко от того места, где когда-то стоял дом Сандора. Винни кивнул на прощание и растворился в лабиринте развалин, как призрак. Сандор постоял ещё немного, глядя на пепелище, потом вздохнул и повернул в сторону форта.

Он шёл не спеша, погружённый в тяжёлые, бесполезные думы. И лишь спустя некоторое время, пройдя уже порядочное расстояние, его затуманенное сознание зафиксировало нечто странное. Ощущение слежки. Не навязчивое, не агрессивное, но постоянное. Кто-то шёл за ним, сохраняя дистанцию, но не теряя из виду. Раньше такое заставило бы его насторожиться, принять меры. Сейчас ему было плевать. Пусть следят. Пусть пытаются что-то сделать. Ему уже нечего было терять.

В конце концов, когда он вышел на относительно пустынную, полуразрушенную улицу, ведущую к мосту через зловонный канал, он просто остановился, не оборачиваясь, и сказал в пространство:
— Хватит прятаться. Выходите. Или уходите. Мне всё равно.

Из-за угла низкого кирпичного здания, которое когда-то было складом, вышли двое. Мужчины. Одетые не бедно — добротные, тёмные плащи из плотной шерсти, аккуратные сапоги, под плащами угадывались кожаные куртки. Их лица были не грубыми, но и не мягкими — лица профессионалов, выполняющих работу. Ни бандиты, ни повстанцы. Слуги. Или солдаты без формы.

Один из них, постарше, с сединой на висках и внимательными, холодными глазами, сделал шаг вперёд.
— Сержант Сандор? — его голос был ровным, вежливым, но без теплоты.
— Может быть.
— Вас просят пройти с нами. По-хорошему.
— А если откажусь?
— Не откажетесь, — мягко, но недвусмысленно сказал второй, более коренастый. В его позе читалась готовность к действию.

Сандор пожал плечами. Действительно, какая разница?
— Ведите. Мне уже всё равно.

Он позволил им встать по бокам, и они повели его в сторону Креатоса.

Сандор шел задрав голову вверх и разглядывая облака. Теперь их было видно лучше, смог их почти не скрывал. Ему было не интересно, кому и зачем он понадобился. Блэкторны? Стража? Может, сам Рокбэлл? Но любопытство было тусклым, приглушённым горем. Он просто шел.

...

Воздух в Зеркальном зале, всегда прохладный и напоённый запахом старины и власти, сегодня был густым от напряжения, страха и подавленной ярости. Собрание было не просто чрезвычайным — оно было историческим. За длинным столом из чёрного эбенового дерева сидели не только три герцога, но и графы — главы менее значительных, но всё же влиятельных дворянских домов, чьи владения раскинулись по всему Гипериону. Их лица, обычно надменные или подобострастные, сейчас были бледными, осунувшимися, с подтёками усталости под глазами. Они перешёптывались, бросали быстры, полные тревоги взгляды на пустующий трон и на две фигуры, стоявшие рядом с ним.

Кронпринц Казимир стоял по правую руку от трона, его осанка была по-прежнему безупречной, но в застывших чертах лица читалось глухое, кипящее унижение. Его пальцы, сложенные за спиной, были белыми от напряжения. По левую руку, чуть впереди, находился кронпринц Людвиг. Он не скрывал своего ожидания нового положения — его поза была более расслабленной, почти властной, а в быстрых, птичьих глазах светилось жадное, торжествующее ожидание.

А на троне… на троне сидел Император. Эдвард I. Тот, чьё имя раньше произносили с трепетом, а теперь — с жалостью и страхом. Болезнь, таинственная и изнурительная, не отпускала его. Он казался тенью прежнего властелина — кожа, натянутая на кости, глубоко запавшие глаза, из которых, однако, всё ещё горел неугасимый, стальной огонёк разума и воли. Его руки, украшенные перстнями, лежали на подлокотниках, чуть подрагивая. Рядом с ним, чуть в стороне, стоял личный врач с опасливым видом. Но сегодня император был здесь. Лично. Это один лишь факт говорил о катастрофичности положения.

Кассиан Блэкторн сидел на своём привычном месте, его лицо было привычной ледяной маской, но внутри всё было сведено в тугой, болезненный узел. Он видел не просто собрание. Он видел трещины, побежавшие по фундаменту империи. И эти трещины грозили обрушить всё.

Первым, после церемониальных формальностей, заговорил герцог Альберт Лангр. Его сухой, как скрип пергамента, голос заполнил зал, выкладывая на стол цифры — страшные, неумолимые цифры.
— …подводя итоги, ваше величество, ваши высочества, достопочтенные графы, — говорил он, поправляя пенсне. — Промышленное производство Айронфорджа упало на семьдесят три процента. Остановлены все основные металлургические и кристаллические цеха. Запасы сырья разграблены или уничтожены. Продовольственные склады в пристенных районах опустошены. Потери среди рабочего класса — не поддаются точной оценке, но, по минимальным подсчётам, от тридцати до сорока процентов трудоспособного населения либо погибло, либо бежало. Армия… — он сделал паузу, посмотрев на багровеющего герцога ван Дейка, — армия, «Серые плащи» в частности, потеряла почти половину личного состава убитыми, ранеными и пропавшими без вести. «Стальная стража» пострадала меньше, но и её потери значительны. Но что хуже всего — вассальные королевства. От Талриана и Истенхольма уже поступили тревожные запросы. Они чувствуют слабину. И если мы не продемонстрируем силу и не восстановим поток ресурсов, они могут начать… высказывать несогласие с размерами дани или вообще задуматься о сепаратных договорах с нашими недругами.

В зале повисло тяжёлое молчание. Слово «мятеж» не прозвучало, но висело в воздухе.

— А что с Заратрасом? — спросил император, его голос был тихим, хрипловатым, но каждое слово падало, как камень. — Отчёт послов.

Лангр кивнул, достал другую бумагу.
— Послы вернулись. Ответ Верховного мудреца Заратраса категоричен. Они отрицают любое официальное вмешательство в дела Гипериона. Все маги, совершавшие акты террора, объявлены ренегатами, самовольными авантюристами, не имеющими отношения к орденам и не подчиняющимися законам Заратраса. Они выражают «глубокое сожаление» и предлагают… помощь в поимке этих преступников, разумеется, за соответствующее вознаграждение и доступ к нашим… архивам по кристаллологии.

— Пыль в глаза! — рявкнул герцог ван Дейк, ударив кулаком по столу. — Циничная ложь! Они выжидают! Смотрят, как мы истекаем кровью!
— Или это чистая правда, — холодно парировал Кассиан, заставляя всех обратить на себя внимание. — Маги-одиночки, фанатики, движимые своими целями. Но в любом случае, Маркус прав в одном: мы сами, своим решением о переброске войск, показали всем, включая Заратрас, нашу уязвимость и панику. Мы крикнули на весь континент, что мы слабы и напуганы.

— Это было необходимое решение для защиты сердца империи! — горячо вступил Людвиг, видя возможность укрепить свою позицию против брата.
— Сердце империи, ваше высочество, — не повышая голоса, сказал Кассиан, — бьётся не только в этом зале. Оно бьётся в доменных печах Айронфорджа, в кристаллических шахтах, в руках тех, кто кормит и одевает всех нас. Ослабив тело до состояния трупа, вы не спасёте сердце. Вы его просто похороните вместе со всем остальным.

Людвиг открыл рот, чтобы возразить, но его опередил Лангр.
— В связи с этим, я выдвигаю предложение. Нам нужна демонстрация силы и контроля. Не военной — пока что. Дипломатической. Необходимо отправить представителя императора, человека с безупречной репутацией и весом, по основным вассальным королевствам — в Талриан, Вестенхольм, возможно на южные острова. Цель — успокоить знать, подтвердить наши обязательства, пригрозить, где нужно, пообещать уступки, где это возможно. Показать, что Гиперион хоть и ранен, но жив и твёрд в своих намерениях.

Идея была разумной. В зале закивали. Но Кассиан чувствовал, как холодная тревога сжимает ему горло. Он поднял руку, прося слова.
— Поддерживаю мысль герцога Лангра. Но прежде чем мы начнём латать внешние стены, нужно понять, что творится в подвалах. Ко мне поступают отчёты, которые не попали в общие сводки. Несколько периферийных кристаллических шахт, включая «Глубины Этериуса», захвачены. Полностью. Охрана и персонал — уничтожены. Но добыча… добыча не остановлена. Её ведут неизвестные. Организованно, эффективно, безжалостно. Они не грабят — они устанавливают контроль. И судя по всему, это дело рук того самого Виктора Рокбэлла и его людей. Они не просто бегут в горы. Они создают свою инфраструктуру. И если они получат доступ к значительным запасам сырых кристаллов… последствия будут хуже, чем от любого внешнего вторжения. Кристаллы — это кровь нашей технологии, нашей обороны, нашего превосходства.

Его слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Даже император пристальнее взглянул на него.
— Вы предполагаете, что эти… повстанцы, обладают знаниями для обработки кристаллов? — спросил он.
— Я ничего не предполагаю, ваше величество. Я констатирую факт: они захватывают шахты, а не грабят их. Это говорит о долгосрочных планах и, возможно, о наличии специалистов. Ситуация, — Кассиан сделал паузу, — может стать в разы опаснее, чем мы думаем.

Император медленно кивнул, его взгляд стал тяжёлым, раздумчивым. Он обвёл зал глазами, и его взгляд остановился на Казимире.
— Кто, — спросил он, и в его тихом голосе зазвенела сталь, — кто принимал решение о стягивании войск из Айронфорджа, чем буквально развязал руки врагу и оттолкнул от империи её же народ? Кто проявил такую преступную недальновидность в час, когда требовалась мудрость?

Все взгляды, как по команде, устремились на Казимира. Тот побледнел ещё больше. Он пытался выпрямиться, найти слова, но под ледяным взглядом отца и оценивающими взорами герцогов и графов, его уверенность рассыпалась в прах.
— Отец… Ваше величество… решение было коллективным… угроза магов…
— Молчать! — голос императора прогремел неожиданно громко, заставив всех вздрогнуть. — Ты, наследник престола, должен был видеть дальше сиюминутной паники! Ты должен был понимать цену каждого решения! Твоя поспешность, твоя жажда показать решимость, обернулись катастрофой! Из-за тебя империя стоит на грани краха!

Казимир стоял, опустив голову, его плечи сгорбились. Унижение было полным и публичным.
— До дальнейших распоряжений, — продолжил император, уже спокойнее, но оттого не менее страшно, — кронпринц Казимир лишается права представлять корону на официальных мероприятиях и временно отстраняется от участия в Совете по обороне. Все решения, касающиеся армии и безопасности, будут проходить через кронпринца Людвига и герцога ван Дейка. Надеюсь, это время ты потратишь на размышления о долге и ответственности.

Приговор был вынесен. Казимир, не поднимая глаз, поклонился и, пошатываясь, вышел из зала. Людвиг не смог сдержать лёгкой, торжествующей улыбки.

Император снова обратился к залу.
— Выслушав всё, я принимаю следующее. Герцог Лангр — вы берёте под личный контроль восстановление производственных мощностей и снабжения. Все ресурсы, все средства — в ваше распоряжение. Восстановите работу ключевых фабрик хоть на минимальном уровне в течение месяца. Герцог ван Дейк — вам поручается реорганизация и восстановление боеспособности армии. В первую очередь — «Серых плащей». Нам нужны солдаты, и нужны быстро. Герцог Блэкторн, — его взгляд остановился на Кассиане, — вы вместе с герцогом ван Дейком любой ценой выясняете, что происходит с шахтами. Восстанавливаете контроль над ними. Если нужно — силой. Если нужно — хитростью. Кристаллы должны оставаться в наших руках.

Он помолчал, давая указаниям осесть.
— И да, идея о посольстве верна. Нам нужно успокоить вассалов. Неприятно признавать, но в такой неспокойной ситуации, я не могу отправить одного из кронпринцев. Нужен кто-то не менее значимый, чем член императорской семьи. И посол должен быть лицом, вызывающим уважение, но не откровенной угрозой. Кто-то, кто символизирует не военную мощь, а культурное и научное превосходство Гипериона. — Император перевёл взгляд на Кассиана. — Поэтому я назначаю представителем императора в этой миссии леди Фиомеллу Блэкторн.

В зале на мгновение воцарилась тишина, затем раздался одобрительный гул. Выбор был блестящим с политической точки зрения: женщина, учёная, наследница одного из трёх столпов империи — это был жест ума, прогресса и уверенности, а не слабости. Кассиан же почувствовал, как ледяная рука сжимает его сердце. Он поднял глаза на императора, пытаясь найти в его взгляде хоть намёк на отступление. Но там была лишь твёрдая, непоколебимая решимость. Отказать императору, да ещё при всех, было немыслимо. Это было бы прямым вызовом и политическим самоубийством.

— Ваше величество, — начал он, подбирая слова, — моя дочь… её исследования, её безопасность…
— Безопасность вашей дочери, вы думаю сможете обеспечить, — перебил император. — А её знания о кристаллах могут оказаться неоценимыми в переговорах. Гиперион требует этой жертвы, Кассиан. И я знаю, что леди Блэкторн её принесёт. Все поддерживают это решение?

Единодушное, пусть и не слишком громкое, «поддерживаем» прокатилось по залу. Кассиан увидел, как Лангр одобрительно кивает, а ван Дейк хмурится, но не возражает.

Кассиан склонил голову, чувствующий вкус горечи и поражения на языке.
— Как прикажете, ваше величество. Дом Блэкторн служит империи.

Собрание вскоре закончилось, расплывшись в рутине мелких поручений и обсуждений. Кассиан вышел из зала одним из первых, его шаги были быстрыми и жёсткими. Он не стал ждать свою карету, а сел в небольшой, быстрый экипаж с затемнёнными стёклами и приказал везти его в усадьбу. Всю дорогу он молчал, глядя на проносящиеся мимо сияющие, не тронутые хаосом улицы Креатоса, но видел перед собой лишь лицо дочери и мрачные, задымлённые просторы Айронфорджа, где сейчас всё ещё мог быть призрак по имени Рокбэлл.

Дома он, не снимая плаща, прошёл прямо в её покои. Постучал. Услышав её разрешающий «войдите», открыл дверь. Фия сидела за чертёжным столом, окружённая схемами и кристаллами, но при его появлении отложила циркуль. Её лицо было спокойным, но в глазах он прочитал ту же усталость и напряжённость, что были у него.

— Отец? Что случилось? Собрание…
— Выйди, Мириэль, — не глядя на служанку, стоявшую у камина, приказал Кассиан. Та, встревоженно взглянув на Фию, быстро ретировалась.

Кассиан закрыл дверь и повернулся к дочери. Скрепив сердце, он рассказал. О решении императора. О миссии. О её назначении. Говорил чётко, холодно, как докладывал в зале, но Фия видела напряжение в скулах, лёгкую дрожь в пальцах, когда он поправлял манжет.

Фия выслушала, не перебивая. Когда он закончил, она медленно встала, подошла к окну.
— Это… большая честь, — сказала она наконец, и в её голосе не было ни страха, ни восторга. Была та же холодная констатация, что и у него. — И большой риск. Но я дворянка. Дочь Блэкторна. Мой долг перед Гиперионом превыше личных интересов или страхов. Я поеду.

Кассиан подошёл к ней, положил руки ей на плечи. В этом жесте была редкая, почти неуклюжая нежность.
— Фиомелла… сейчас нельзя верить никому. Ни вассалам, которые почуяли слабину, ни нашим собственным союзникам при дворе, которые будут использовать тебя как пешку в своей игре. Охрана Ван Дейка… я не уверен, что они будут защищать тебя, а не следить за тобой. — Он сделал паузу, его взгляд стал пронзительным. — Мне нужна уверенность, что с тобой будет кто-то, кто не предаст. Кто будет верен лично тебе. Есть ли такой человек? Кому ты доверяешь хоть на йоту в этом безумном мире?

Фия замерла. Её мысли мгновенно метнулись к сержанту в поношенном плаще. Он был единственным не замешанным в играх дворян. Но сказать это отцу… Он никогда не поймёт. Он увидит в этом слабость, глупость, опасную связь.

Она опустила глаза, что было красноречивее любых слов. Кассиан наблюдал за ней, и в его ледяных глазах мелькнуло не раздражение, а… понимание? Нет, не совсем. Сложная смесь досады, расчёта и той самой, глубоко запрятанной отеческой тревоги.

— Не надо держать меня за идиота, дочь, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я не слеп. И не настолько поглощён делами империи, чтобы не видеть, что происходит с моим единственным ребёнком. Я знаю о вашей… переписке. О вашей встрече в Айронфордже. Я давно навёл справки о твоём тайном «друге». — Он произнёс это слово с лёгким, почти незаметным оттенком презрения, но не к ней, а к ситуации. Так что… если он тот, кому ты готова доверить свою спину в этом путешествии, то нам стоит поторопиться.

Фия резко подняла на него глаза, в них вспыхнуло изумление, страх, а потом — та самая стальная решимость, которую он в ней воспитал.
— Отец… вы…
— Я делаю то, что должен, чтобы ты осталась жива, — перебил он её. — Даже если для этого придётся иметь дело с простолюдином, которого я, по всем канонам, должен презирать. Он скоро будет здесь. Но решай быстро. Время, как всегда, работает против нас.