Этерион

Бойня, обрушившаяся на Айронфордж, не имела ни милосердия, ни логики, ни конца. Она была живым, дышащим существом, сотканным из огня, дыма и людской ярости. Строй «Серых плащей», в который врезался Сандор со своим крошечным отрядом, стал каплей в этом бушующем море. Но каплей стальной, отточенной дисциплиной и отчаянием.

Первое столкновение было коротким, кровавым и жестоким. Два десятка повстанцев, с безумием в глазах, обрушились на них не как воины, а как стихийная сила. Дубины, обрезки труб, ножи, тяжёлые камни в руках — против алебард, арбалетов и сплочённого строя. Сандор, прижав древко к плечу, сделал выпад. Остриё со скрежетом прошло сквозь грубую ткань, наткнулось на что-то твёрдое — возможно, рёбра — и вошло глубже. Крик, тёплая струя на руку, и тело, тяжело осевшее на древко. Он резко дёрнул, высвобождая клинок, и развернулся, парируя удар лома, летящего в голову Торана. Металл с оглушительным лязгом встретился с металлом. Торан, не издав ни звука, мощным обратным движением обрушил свою алебарду на нападавшего, сбив того с ног, и тут же наступил, добивая.

Рядом с ними работал Виллам. Его движения были не такими грубыми, но смертоносными в своей элегантной эффективности. Он не рубил — он колол, точными, молниеносными ударами, находя щели в самодельных доспехах, попадая в горло, в пах, в подмышки. Его лицо было сосредоточенным, почти спокойным, лишь в уголках губ играла та же странная, холодная усмешка. Элиас, пригнувшись за импровизированным укрытием из опрокинутой телеги, выпускал болт за болтом. Его стрелы находили цели — в человека с факелом, бегущего к сложенным бочкам со смолой; в крупного мужчину, пытавшегося организовать атаку с фланга. Новички, Торрен и второй, которого все звали просто Йонсен, стояли плечом к плечу, их лица были белыми от ужаса, но они держали строй, отбиваясь как могли.

Но ад не прощает слабости. Из-за угла горящего склада высыпала новая группа — человек тридцать, и среди них несколько с импровизированными щитами из дверей и с настоящими, пусть и ржавыми, клинками. Они шли плотнее, организованнее. И в их глазах горел не слепой гнев, а холодная, расчётливая решимость.

— Щиты! Копья! — прохрипел кто-то из них, и строй мятежников сомкнулся.

Сандор почувствовал, как ситуация меняется. Они, пятеро, были островком в бушующем потоке. И этот поток сейчас собирался их смыть.
— Сомкнуть ряды! — закричал он. — Элиас, по щитам! Виллам, со мной, бьём в центр!

Они попытались контратаковать. Сандор и Виллам рванули вперёд, пытаясь разорвать строй противника. Торан прикрывал их сбоку, его алебарда мелькала, как лопасть гигантского вентилятора, сметая всё на своём пути. Но повстанцы были готовы. Они приняли удар, несколько человек пали, но остальные сомкнулись. И в этот момент случилось первое.

Из второго ряда мятежников метнулась короткая, тяжёлая гирька на цепи — грузило от какого-то старого механизма. Она просвистела в воздухе и со всей силой ударила Йонсена, новичка, прямо в висок поверх каски. Раздался глухой, кошмарный звук — не звон металла, а хруст. Йонсен замер, его глаза стали стеклянными, из-под каски по лицу потекла тёмная струйка. Он медленно, как подкошенное дерево, рухнул на землю, даже не вскрикнув.

— ЙОНСЕН! — заорал Торрен, его юное лицо исказилось от ужаса и ярости. Он рванулся вперёд, нарушив строй, замахиваясь алебардой на убийцу. Это была роковая ошибка.

Из толпы метнулся человек с длинным, обугленным на конце шестом. Он не целился в Торрена — он резко ткнул шест под ноги Вилламу. Тот, увлечённый схваткой с двумя противниками, не заметил подвоха. Шест попал точно между ног, зацепился за сапог. Виллам пошатнулся, на миг потеряв равновесие. И этого мига хватило.

Мужчина со щитом, массивный, с обезображенным рубцами лицом, рванулся вперёд. В его руке был тяжёлый, широкий тесак мясника. Он нанёс короткий, горизонтальный удар с разворота, всей своей богатырской силой. Лезвие, туповатое, но невероятно тяжёлое, со свистом рассекло воздух и встретилось с левой рукой Виллама, чуть выше локтя, там, где пластины наплечника не закрывали полностью рукав кожаной куртки.

Раздался звук, от которого сжалось всё внутри у Сандора — странный, влажный щелчок, как ломается толстая сырая ветка. Виллам вскрикнул — коротко, пронзительно, не своим голосом. Его левая рука ниже локтя неестественно дёрнулась, повисла на лоскутах кожи и ткани, и тёмный фонтан крови хлестнул в воздух. Сама кисть с ещё сжатой в ней рукоятью кинжала отлетела в сторону и упала в грязь. Виллам, бледный как смерть, отшатнулся, хватаясь правой рукой за окровавленный культяпок. Его глаза, полные не боли даже, а абсолютного, леденящего непонимания, встретились с взглядом Сандора.

— ВИЛЛАМ! — заревел Сандор, пытаясь пробиться к нему, но его самого атаковали двое. Он отбивался яростно, почти слепо, видя лишь, как Торан, рявкнув от ярости, заслонил собой падающего Виллама, приняв на свою алебарду удар другого тесака.

Пока Торан отбивался, прикрывая товарища, из-за спины укрывавшихся за щитами мятежников метнулась небольшая стеклянная колба. Она разбилась о камни мостовой прямо перед лицом Торана. Не взрыв — но из неё выплеснулась струя какой-то едкой, дымящейся жидкости. Торан инстинктивно зажмурился, но было поздно. Он вскрикнул от боли — низкого, звериного звука, который Сандор никогда от него не слышал. Великан отпрянул, бросив алебарду, обеими руками вцепился в лицо. Сквозь его мощные пальцы сочился едкий дым, слышалось шипение. Когда он, спустя несколько секунд, отнял руки, Сандор увидел то, от чего кровь застыла в жилах. Лицо Торана было обожжено, кожа покраснела и вспухла. Но самое страшное были глаза. Они были широко открыты, но… мутные, неподвижные, затянутые белесой плёнкой. Он ослеп. Ослеп мгновенно и, судя по всему, навсегда.

— Глаза… — прохрипел Торан, его голос был хриплым, полным животного страха и боли. — Не вижу… Сандор… не вижу!

За несколько минут отряд Сандора перестал существовать как боевая единица. Один мёртв. Второй калека, истекающий кровью. Слепой великан, мечущийся в панике. Только он сам, Элиас и совершенно потерявший связь с реальностью Торрен, который, рыдая, бился о щит противника, пока тот не зарубил его очередным ударом тесака.

Безумие охватило Сандора. Чистая, белая, всепоглощающая ярость. Он перестал думать, перестал командовать. Он просто убивал. Его алебарда превратилась в орудие тотального уничтожения. Он рубил, колол, бил древком, ломал кости ногами. Он не видел лиц — только мишени. Он пробился к Вилламу, схватил его за куртку и потащил к относительно безопасному углу у стены горящего склада, отбиваясь на ходу. Торан, услышав его шаги, инстинктивно потянулся к нему, и Сандор, крикнув Элиасу «Прикрывай!», втащил и его туда же.

Элиас, с лицом, залитым потом и копотью, метко выпустил последний болт в предводителя группы с тесаком, попав тому в горло, и отступил к ним, дрожащими руками пытаясь натянуть тетиву запасного арбалета. Вокруг, воспользовавшись их отступлением, мятежники с рёвом бросились грабить уже пылающий склад, не обращая на них больше внимания.

Сандор, тяжело дыша, прислонился к горячей стене. Его кираса была исцарапана, плащ изорван и пропитан кровью — чужой и, возможно, своей, он не чувствовал боли. Он смотрел на своих товарищей. Виллам сидел, прислонившись к стене, его лицо было пепельно-серым. Он снял пояс и с помощью зубов и правой руки пытался наложить жгут на окровавленный культяпок. Дыхание его было прерывистым, но в глазах, полных шока, уже появлялась знакомая, циничная решимость — выжить любой ценой. Торан стоял на коленях, его огромные руки сжимали древко его же алебарды, как посох слепого. Он молчал, но по его обожжённым щекам текли слёзы, смешиваясь с едкой жидкостью. Он был сломлен не физически — его тело по-прежнему было скалой, — но духовно. Мир для него погрузился во тьму, и в этой тьме не было ничего привычного.

— Элиас… перевяжи его как следует, — хрипло приказал Сандор, кивая на Виллама. — Торан… держись. Держись, дружище.

Он огляделся, пытаясь сориентироваться в дыму и хаосе. Они отступили вглубь квартала, ближе к жилым постройкам. И вдруг, сквозь пелену шока и ярости, в сознании щёлкнуло что-то знакомое. Эти покосившиеся двухэтажные дома с облупившейся штукатуркой… эта узкая, вонючая канава… вывеска с отвалившейся буквой «А» на крошечной лавчонке…

Это был район Третьего переулка. Его район. В двух, максимум в трёх улицах отсюда стоял родительский дом.

Ледяная волна, на этот раз не ярости, а чистого, первобытного ужаса, смыла всё остальное. Семья. Мать. Отец. Лиам. Они здесь. Среди этого ада.

— Нет… — прошептал он, и его собственный голос показался ему чужим. — Нет…

Он бросил взгляд на своих изувеченных товарищей. Элиас, закончив с жгутом, смотрел на него, понимая. Торан поднял своё слепое лицо, будто учуяв перемену в его дыхании.
— Сандор… — начал Элиас.
— Мне нужно туда! — перебил его Сандор, и в его голосе была такая отчаянная решимость, что возражать было бесполезно. — Мой дом… они там. Оставайтесь здесь! Спрячьтесь! Я… я вернусь!

Он просто развернулся и побежал. Не как солдат, а как одержимый. Он нёсся сквозь дым и пламя, перепрыгивал через груды хлама и тела, отшвыривал в сторону тех, кто пытался его остановить. Он не сражался — он прокладывал путь. Его алебарда работала как таран, сметая препятствия. Попавшийся на пути мятежник с ножом получил древком в лицо и отлетел в стену. Женщина, тащившая узел с добром, даже не успела вскрикнуть, как он пронесся мимо, сбив её с ног. Он не видел, не слышал ничего, кроме одного: дома.

Поворот за поворотом. Знакомый ухабистый переулок. Запах гниющей капусты из чьего-то разграбленного погреба смешивался с гарью. И вот он выбежал на ту самую, узкую, немощёную улицу, где прошло его детство.

Он остановился, и мир вокруг него рухнул.

Дома не было.

На его месте, там, где должны были быть низкие, приземистые стены, покосившаяся дверь и крошечное окошко, зияла чёрная, дымящаяся воронка. Груда обугленных, почерневших балок, развороченных камней, раздавленной глиняной посуды. Среди этого хлама торчали обгоревшие остатки стола, железная кровать, скрюченная жаром. Всё было покрыто толстым слоем пепла и сажи. Воздух пахнул не просто пожаром — пахло сгоревшим деревом, тканью и чем-то сладковато-приторным, от чего сводило желудок. Никаких следов жизни. Ни криков, ни плача. Только тихий, зловещий треск тлеющих углей и вой ветра в развалинах.

Сандор стоял, не в силах пошевелиться. Земля уходила из-под ног в самом буквальном смысле. Его ноги подкосились, и он тяжело рухнул на колени прямо в горячую золу. Звук, который вырвался из его груди, не был ни криком, ни стоном. Это был беззвучный, внутренний вопль, разрывающий всё изнутри. Он смотрел на груду развалин, и его разум отказывался понимать. Не может быть. Они не могли… Они же должны были… Он посылал деньги. Он стал сержантом, чтобы их защитить. Чтобы Лиам учился. Чтобы отец лечился. Всё это… всё это было для них. А их… нет.

Он не знал, сколько просидел так — секунду или вечность. Время перестало существовать. Боль, физическая и душевная, слилась в одно сплошное, оглушающее онемение. Он был пустой оболочкой, наполненной пеплом.

Его привели в чувство не звуки боя, не крики — а резкая, жгучая боль в щеке. Удар. Сильный, точный, пощёчина. Мир с фокусировался. Перед ним стоял Элиас. Его лицо было грязным, на щеке кровоточила царапина, очки съехали на нос. В его глазах не было сочувствия. Была жёсткая, безжалостная реальность.

— Сандор! Очнись, чёрт возьми! — голос Элиаса был хриплым, но твёрдым. — Их здесь нет! Понимаешь? НЕТ! Дом сгорел, но тел нет! Смотри! — Он ткнул пальцем в груду. — Ничего не видно! Они могли уйти! Могли убежать, когда началось!

Сандор медленно перевёл на него взгляд. Слова доходили до сознания с трудом, как сквозь толстый слой ваты.
— Уйти… — повторил он беззвучно.
— Да! — Элиас схватил его за плечи и тряхнул. — Но если мы сейчас сдадимся, если не остановим этот пиздец, то от Айронфорджа ничего не останется! И тогда уже точно никто никуда не убежит! Ты понял? Вставай! Торан и Виллам в относительной безопасности в развалинах конюшни. Но весь город горит! Большая часть этих ублюдков уже рвётся к Стене, в Креатос! Если они прорвутся туда… это будет конец всему. Нас всех перебьют как собак за неуправляемость! Вставай, сержант! Твоя семья, может, ещё жива! Но чтобы это проверить, нужно сначала выжить самому и остановить бойню!

Логика, холодная и безжалостная, как клинок, прорезала туман горя. Элиас был прав. Сидеть здесь и горевать — значит похоронить последнюю надежду. Он глубоко, судорожно вдохнул, втягивая в лёгкие воздух, полный гари и смерти. Боль никуда не делась. Она просто ушла внутрь, осела тяжёлым, раскалённым шаром где-то под рёбрами. Но поверх неё нарастало что-то иное — та же ярость, но теперь направленная, сфокусированная. Ярость не слепая, а холодная. Ярость мести всему, что привело к этому дню.

Он поднялся. Колени дрожали, но держали. Он поднял свою алебарду, древко было липким от крови.
— Куда прорываются? — спросил он, и его голос звучал чужим, металлическим.
— К центральным воротам у Площади Товаров и к Вратам Провианта, — быстро ответил Элиас. — Ближе к нам — Провиантские.
— Бежим.

Они понеслись обратно, в сторону Стены. Картина вокруг была апокалиптической. Пожары сливались в одно сплошное зарево. Улицы были завалены телами, хламом, опрокинутыми повозками. Бой шёл уже не сплошной массой, а очагами. Группы «Серых плащей», сильно поредевшие, пытались сдерживать натиск толп, которые, словно приливная волна, катились к высокой каменной преграде, отделявшей бедность от богатства. Слышались уже не только крики, но и рёв — низкий, гулкий, полный ненависти рёв тысяч глоток.

По пути, пересекая одну из площадей, на них напали. Не группа, а одна женщина. Она выскочила из-за угла горящей пекарни с окровавленным кухонным тесаком в руках. Её лицо было искажено гримасой такой чистой, безумной ярости, что было страшно. И это лицо… оно было знакомо. Миссис Алдер. Женщина, жившая через два дома от его родителей. Она когда-то давала ему и Лиаму лепёшки, когда мать задерживалась на фабрике. Её сын работал на том же «Стальном сердце».

Она бросилась на Сандора с криком, в котором не было слов, только животная ненависть. Он едва успел отклониться, и тесак пролетел в сантиметре от его шеи. Он посмотрел в её глаза — пустые, безумные, не видящие в нём человека, только символ — символ плаща, власти, угнетения. Как до этого дошло? Как соседка, деликатно угощавшая его, когда он был ребёнком, превратилась в эту исступлённую фурию, желающую ему смерти? Вопрос, жгучий и бессмысленный, пронзил его мозг.

Он не убил её. Он не смог. Он просто мощным толчком плеча отшвырнул её в сторону, в кучу мусора. Она упала, завывая, и тут же попыталась подняться, но Сандор и Элиас уже бежали дальше, оставляя её крики позади. Этот эпизод, короткий и жуткий, оставил в душе Сандора ещё одну глубокую, кровоточащую рану.

Они добежали до Врат Провианта. Картина здесь была сюрреалистичной. Сама калитка, массивная и окованная железом, была заперта и укреплена изнутри. Но перед ней, на нейтральной полосе между Стеной и первыми домами Айронфорджа, кипела настоящая битва. Остатки нескольких отрядов «Серых плащей», смешавшиеся с немногими оставшимися верными городовыми, отчаянно отбивались от многократно превосходящей их толпы. Повстанцы использовали всё: лестницы, тараны из брёвен, пытались поджечь ворота, закидывали защитников камнями и самодельными коктейлями. Воздух гудел от криков, звенел от ударов металла о металл.

Сандор и Элиас, не сговариваясь, врезались в бой с фланга. Их появление, хоть и незначительное, внесло некоторое замешательство. Они пробились к самым воротам, присоединившись к горстке выживших. Но силы были слишком неравны. Казалось, ещё немного — и поток прорвёт эту хлипкую плотину.

И в этот момент что-то изменилось. Со стороны Креатоса, из-за Стены, донёсся нарастающий, низкий гул. Не звук толпы. Что-то иное, механическое, мощное. И затем, прямо над зубцами Стены, в небе над силуэтами башен и шпилей Санвелла, вспыхнул свет.

Сначала это была просто яркая точка. Потом она разрослась, превратившись в мерцающее, переливающееся всеми цветами радуги сияние. Оно стекало с невидимого купола, растекаясь по небу, как масло по воде, и формируя… сферу. Огромную, полупрозрачную, искрящуюся энергией сферу, которая накрыла собой весь центр Креатоса, включая королевский дворец и особняки знати. Энергетический купол. Легендарная, последняя линия обороны, о которой ходили слухи, но которую никто из простых смертных никогда не видел в действии. Он сиял холодным, неземным светом, и от него исходила аура абсолютной, непроницаемой безопасности. За ним был другой мир — чистый, защищённый, недоступный.

А по эту сторону Стены, у самых Врат Провианта, началась резня. Ворота внезапно распахнулись для атаки. Из-за них, строем, медленно и неумолимо, как каток, выдвинулись рыцари Стальной стражи. Их сияющие доспехи отражали зарево пожаров, кристаллы на них горели ярче звёзд. Они молча шли вперёд, и их оружие — длинные клинки, энергетические булавы, арбалеты с кристаллическими болтами — работало с ужасающей эффективностью. Они не разбирали, кто перед ними — вооружённый повстанец, случайно оказавшийся рядом горожанин, раненый «Серый плащ». Они рубили всех подряд, очищая пространство перед Стеной. Это была не военная операция. Это была дезинфекция.

Сандор, увидев, как один из стражей заносит булаву над головой сбитого с ног, но ещё живого подростка в лохмотьях, рванулся вперёд.
— Стой! Он же…

Его резко оттащил назад Элиас, прижав к груде мешков.
— Ты с ума сошёл?! — прошипел он ему в ухо. — Они убьют и тебя! Это приказ! Видишь купол? Они отгородились! Им плевать на всех нас! Им нужно просто зачистить периметр!

Сандор смотрел, как сияющие рыцари методично вырезают всех, кто оказался в зоне досягаемости. Его собственная ярость сменилась леденящим душу отвращением и бессилием. Они, «Серые плащи», были пушечным мясом, разменной монетой. А «Стальная стража»… они были палачами. Инструментом, который власть использовала, когда переговоры и полумеры заканчивались.

И в этот момент, когда казалось, что надежды нет и остаётся только наблюдать за бойней, из толпы повстанцев, отступающих под натиском стражей, вышел человек.

Он был высоким, но не массивным, одетым в простой, тёмный, длинный плащ с глубоким капюшоном, наброшенным на голову. Лица не было видно. Но в его осанке, в том, как он шёл — не суетясь, не торопясь, — была непоколебимая уверенность. В руках он держал не оружие, а какой-то прибор — небольшой, металлический, с несколькими вращающимися кристаллами в центре.

Он поднял устройство ко рту. И когда он заговорил, его голос разнёсся над площадью, над рёвом толпы, над звоном битвы. Он был не просто громким. Он был оглушительным, усиленным до немыслимой степени, вибрирующим в костях, заполняющим всё пространство. Казалось, говорит не человек, а сам город, сама земля.

— СМОТРИТЕ, ДРУЗЬЯ! — прогремел голос, чистый, низкий, полный холодной, хищной силы. — ВОТ КОМУ ВЫ СЛУЖИЛИ! ЖАЛКИЕ ТРУСЫ, КОТОРЫЕ ОТГОРОДИЛИСЬ ОТ ВАС СТЕКЛЯННЫМ КОЛПАКОМ! ИХ ПСЫ, КОТОРЫХ ВЫ КОРМИЛИ СВОИМ ПОТОМ, РВУТ ВАС НА КУСКИ! ВИДИТЕ? ОНИ НЕ ЗАЩИЩАЮТ ПОРЯДОК! ОНИ УБИВАЮТ ВАС ЗА ТО, ЧТО ВЫ ОСМЕЛИЛИСЬ ПОДНЯТЬ ГОЛОВУ!

Он сделал паузу, и эта пауза была красноречивее криков. Даже стражи на мгновение замедлили движение, глядя на эту фигуру.
— СЛЫШИШЬ, КОРОЛЬ? — голос зазвучал ещё громче, обращаясь к сияющему куполу. — СКОЛЬКО ПРОДЕРЖИТСЯ ТВОЙ КОЛПАК? ДЕНЬ? НЕДЕЛЮ? МЕСЯЦ? ТЫ МОЖЕШЬ СПРЯТАТЬСЯ ОТ НАШИХ РУК, НО НЕ ОТ НАШЕГО ГОЛОДА! НЕ ОТ НАШЕЙ ПАМЯТИ! СЕГОДНЯ БОЛЬШЕ НЕ БУДЕТ ЖЕРТВ. МЫ ЗАТЯНУЛИ РАНУ, ЧТОБЫ ЗАВТРА ОНА ВСКРЫЛАСЬ С НОВОЙ СИЛОЙ!

Он обвёл рукой, держащей устройство, полукруг, указывая на истекающих кровью повстанцев, на трупы, на пылающий город.
— СЕГОДНЯ МЫ ПОКАЗАЛИ ИМ НАШУ СИЛУ! СЕГОДНЯ МЫ РАЗБУДИЛИ ГИПЕРИОН ОТ СПЯЧКИ! МЫ УХОДИМ. НО МЫ ВЕРНЁМСЯ. КОГДА ОНИ БУДУТ МЕНЬШЕ ВСЕГО ЖДАТЬ. ГИПЕРИОН ПОСТРОЕН НА НАШИХ КОСТЯХ, ПОЛИТ НАШИМ ПОТОМ! И ОН ПРИНАДЛЕЖИТ НАРОДУ! Я, ВИКТОР РОКБЭЛЛ, КЛЯНУСЬ ВЕРНУТЬ ЕГО ВАМ!

С этими словами он резко опустил устройство. Гул стих. И затем, как по команде, повстанцы — те, кто ещё мог двигаться, — начали отступать. Не в панике, а организованно, группами, прикрывая раненых, унося тела. Они растворялись в дыму и развалинах Айронфорджа, как призраки. Стражи не преследовали. Они просто остались стоять у ворот, сияющие и безмолвные, как статуи, охраняющие вход в рай, из которого только что изгнали грешников.

Бойня закончилась так же внезапно, как и началась. Остались только последствия. Горевшие весь день пожары начали понемногу стихать — не потому, что их тушили, а потому, что гореть было уже нечему. Наступил вечер, но небо не темнело — его освещало багровое зарево пожарищ и холодный, мерцающий свет энергетического купола над Креатосом.

...

Картина была ужасающей. Улицы Айронфорджа, особенно в пристенных районах, представляли собой выжженную пустыню, усеянную телами, обломками и пеплом. Запах смерти, гари и отчаяния висел в воздухе, густой и невыносимый. Стальная стража понесла потери — их сияющие доспехи тоже можно было видеть среди груды тел, но эти потери были ничтожны по сравнению с потерями повстанцев и «Серых плащей».

«Серые плащи»… их участь была самой горькой. Они были меж двух огней: мятежники видели в них врагов, а стража — расходный материал. Из всего гарнизона форта, выдвинувшегося утром, на ногах осталась едва ли половина. И те были изранены, деморализованы, многие — без командиров. Их собирали по всему городу, сводя в импровизированные отряды.

Сандор и Элиас нашли Торана и Виллама. Виллама удалось кое-как перевязать — он был в шоке, но жив. Торан сидел неподвижно, его слепые глаза были устремлены в никуда, но когда Сандор положил руку ему на плечо, великан вздрогнул и кивнул — он узнал его.

Их, как и других выживших «Серых плащей», собрали на одной из немногих уцелевших площадей Креатоса, уже внутри купола. Контраст был разительным: здесь воздух был чистым, улицы — неповреждёнными, на стенах не было копоти. Аристократы и богатые горожане с опаской выглядывали из окон, но на улицы не выходили. Над ними сияла защитная сфера, а вокруг них стояли измождённые, окровавленные солдаты, пахнущие смертью и пеплом.

Перед ними появился не Командующий, а один из капитанов, его мундир был в пыли, лицо — серым от усталости.
— Внимание, — его голос был хриплым, едва слышным. — Приказ от штаба обороны Креатоса. Гарнизон форта «Серых плащей» разделяется. Половина состава, те, кто в наиболее тяжёлом состоянии, раненые, а также… — он сглотнул, — а также те, у кого есть физические повреждения, несовместимые с дальнейшей службой в полевых условиях, возвращаются в форт для лечения, отдыха и… переформирования. Вторая половина, кто ещё может держать оружие, остаётся здесь, в Креатосе, для усиления патрулей и охраны порядка. Угроза миновала, но бдительность должна быть на максимуме. Разделение — по усмотрению ротных командиров. Капитаны, ко мне за списками.

Это был приговор. «Физические повреждения, несовместимые с дальнейшей службой» — это про Виллама, Торана и им подобных. Их списывали. Выбрасывали, как сломанный инструмент. Сандор увидел, как по лицу Виллама, бледному и осунувшемуся, пробежала судорога — смесь боли, ярости и горькой иронии. Торан лишь глубже нахмурился, его пальцы вцепились в древко так, что костяшки побелели.

Сандор попал в число тех, кто должен был вернуться в форт — его отряд как боевая единица перестал существовать, а он сам, как сержант, отвечавший за него, должен был отчитаться и, вероятно, получить новое назначение. Элиас, отделавшийся царапинами, оставался в Креатосе.

Перед отправкой они молча обменялись рукопожатиями. С Вилламом — левая рука была культяпком, пожали как всегда правой. С Тораном — тот крепко сжал его руку своей лапищей, и в этом пожатии была вся невысказанная боль, страх и прощание. Элиас лишь кивнул, его умные глаза за стёклами очков были полны тяжёлого понимания. Они больше не были просто сослуживцами. Они прошли через ад и вышли из него калеками и другими людьми. Теперь их пути расходились.

Колонна «Серых плащей», тех, кто возвращался в форт, двинулась в путь. Это было жалкое зрелище: оборванные, закопчённые, перебинтованные люди, бредущие сквозь чистые, сияющие улицы Креатоса под брезгливыми взглядами из окон. Сандор шёл в самом начале, его мысли были тяжёлым, бесформенным комом. Боль от потери семьи, ужас от увиденного, ярость на систему, отчаяние за товарищей — всё это перемешалось в одно сплошное, гнетущее онемение.

Они прошли уже порядочное расстояние, сворачивая в сторону ворот, ведущих обратно в Айронфордж, когда Сандор почувствовал лёгкий толчок в районе кармана на бедре. Почти неуловимый. Он инстинктивно обернулся. За его спиной мелькнула тень — маленькая, юркая, с торчащими ушами. И тут же растворилась в сумеречном переулке между двумя особняками. Винни.

Сердце ёкнуло. Сандор замедлил шаг, отстал на пару шагов от идущего впереди солдата и быстрым движением засунул руку в карман. Там лежал скомканный клочок грязной бумаги. Он вытащил его, развернул на ходу, не глядя, и сунул за пазуху, под кирасу.

Только когда они вышли за пределы купола и углубились в мрак и дым ещё тлеющего Айронфорджа, он нашёл момент, чтобы прочесть. Он отошёл в сторону, делая вид, что поправляет портянку, и при свете далёкого пожара разглядел угольные буквы.

«Сандор. Твоя семья погибла. Нашёл их в развалинах. Один из домов обвалился после взрыва. Они не убежали. Мне жаль. Мы вытащим тела, когда будет можно, и свяжемся с тобой. Держись. Винни.»

Текст был коротким, без эмоций. Констатация факта. И именно эта сухая констатация добила его окончательно.

Воля, державшая его на ногах всё это время — через бой, через шок, через ярость, — испарилась. Ноги стали ватными. Он прислонился к обугленному столбу, чтобы не упасть. «Они не убежали». Значит, они были там. В доме. Когда на него упали балки или ворвался огонь. Он посылал деньги. Он стал сержантом. Он тренировался у Отто. Он спасал герцогскую дочь. Всё это было ради них. Чтобы они жили. Чтобы у них был шанс. А теперь их нет. Он даже не видел их в последний раз. Не попрощался. Теперь он увидит только обгорелые, изуродованные трупы. Если Винни вообще сможет что-то вытащить из-под завалов.

Зачем? Зачем теперь всё это? Зачем ему звание, наплечники, долг, приказы? Зачем выживать в этой мясорубке, если не для кого? Он был якорем для своего отряда, но его собственный якорь был вырван с корнем. Он был пуст. Мёртв внутри. Осталась только оболочка, которая должна была двигаться, дышать, подчиняться приказам по инерции.

Он кое-как добрел до форта вместе с другими. Ворота были распахнуты настежь. И то, что они увидели внутри, добавило последнюю каплю в чашу отчаяния.

Форт, оставленный практически без охраны, был разграблен. Не полностью — мародёров, видимо, спугнули или им было не до того, — но основательно. Казармы были перевёрнуты вверх дном, сундуки взломаны, личные вещи солдат раскиданы. На плацу валялись обрывки бумаг, пустые бутылки, чьи-то брошенные сапоги. И самое страшное — шестеро часовых, оставленных охранять форт, были мертвы. Их тела лежали у ворот, у казарм, у арсенала. Убиты не в честном бою — заколоты ножами в спину, добиты тяжёлыми предметами. Их серые плащи были пропитаны кровью, которая уже почернела.

Пока остальные солдаты в ужасе и ярости осматривали разрушения, Сандор стоял, глядя на эту картину. Его мозг, заторможенный горем, медленно делал очередную мрачную перекладку. Склады. Отто.

Если мародёры были здесь, они не могли пройти мимо складов. Особенно того, седьмого, где хранились не нужные никому, на первый взгляд, хлам и старый алкоголь. Отто, этот циничный, опасный старик, скорее всего, тоже был мёртв. Убит за бутылку или просто потому, что оказался на пути. Ещё одна потеря. Ещё один человек, который, несмотря на всю свою ядовитость, был… частью этого нового, уродливого мира Сандора. И его тайна, тайна «Кос Смерти», теперь умрёт вместе с ним.

На ватных ногах, почти не отдавая себе отчёта в действиях, Сандор побрёл в сторону складов. Основной складской корпус действительно был выпотрошен. Двери сорваны, ящики разбиты, всё ценное, что можно было унести, — унесено. Он прошёл дальше, в самый тёмный, заброшенный угол. Подошёл к знакомой, обитой железом двери склада №7.

Дверь была приоткрыта. Не взломана — просто приоткрыта, как обычно. Из щели сочился тусклый, жёлтый свет. И не было того привычного густого смрада пыли и плесени. Воздух вокруг пахнул странно — резко, едко, запахом золы, пепла и… озона? Словно здесь недавно что-то сильно горело или работала мощная энергия.

Сандор толкнул дверь. Скрип был тихим. Внутри царил не привычный хаос, а… беспорядок иного рода. Несколько стеллажей были опрокинуты, с них на пол свалилось старое оружие — ржавые клинки, сломанные алебарды, щиты. Но ничего не было разграблено. Никаких следов того, что кто-то рылся в вещах. И воздух… воздух был чистым. Слишком чистым для этого места. Пахло именно пеплом, тёплым пеплом камина когда дрова разгорелись, и чем то мерзким.

А за своим столом, прямо посреди этого небольшого разгрома, сидел Отто.

Он сидел, закинув ноги на стол, в той же выцветшей, грязной форме. Перед ним стояла открытая бутылка, из которой он неспешно отпивал. Его лицо было таким же измождённым, морщинистым, но в его гладах не было ни страха, ни ярости, ни даже привычной апатии. Была какая-то новая, глубокая, ледяная усталость, смешанная с брезгливым ожиданием. Он смотрел на входящего Сандора, как будто ждал его.

— Ну что, — проскрипел Отто, не меняя позы. — Решил сдохнуть побыстрее, раз пришёл сюда после нашего последнего… свидания? Или принёс ещё одну бутылку в качестве предсмертного подарка?

Сандор остановился посреди комнаты. Ему было плевать на тон, на угрозы. Ему было плевать вообще на всё.
— Мне уже плевать, — сказал он, и его голос прозвучал плоско, без эмоций. — Если хочешь убить — убивай. Меня больше ничего не держит.

Отто внимательно, прищурившись, посмотрел на него. Он медленно убрал ноги со стола, поставил бутылку и поднялся. Подошёл вплотную, обдавая Сандора волной перегара и того странного, пепельного запаха, который теперь исходил и от него.
— Так-так, — пробормотал он, впиваясь взглядом в глаза Сандора. — Смотрю, дошло. Наконец-то. Понял, каково это — остаться с пустотой внутри. Когда всё, ради чего ты терпел, дрался, пачкал руки, превратилось в пепел. — Он кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на… понимание? Нет, не понимание. На признание. — Добро пожаловать в клуб, сержантик. Теперь ты такой же, как я. Бесполезный кусок дерьма, потерявший всё и не знающий, зачем дальше тащить эту шкуру. Ну, или почти такой же. У меня, по крайней мере, есть выпивка.

Он протянул Сандора ту самую бутылку. Сандор, не раздумывая, взял её. Стекло было тёплым. Он поднёс ко рту и сделал длинный, обжигающий глоток. Алкоголь, крепкий и грубый, опалил горло, спустился в желудок и разлился там тёплой, тяжёлой волной. Он не закашлялся. Просто передал бутылку обратно.

Потом, не глядя на Отто, он прошёл к порогу и сел на него, спиной к складу, лицом к форту. Перед ним открывался вид на опустевший, разграбленный плац, на тёмные, безжизненные казармы, на тускло светящиеся окна комендатуры. Отто постоял секунду, потом, хмыкнув, принес бутылку и грузно опустился рядом, на корточки.

Он отпил, вытер рот рукавом.
— Ну, рассказывай. Что за пиздец там творился? Магов, в этот раз быть не должно было.

Сандору было всё равно, откуда старик это знал. Ему было всё равно вообще. Но говорить было проще, чем молчать. Он начал рассказывать. Коротко, отрывисто, без эмоций. Бой у доков. Смерть новичков. Калечество Виллама и Торана. Пожар в его доме. Бегство к Стене. Энергетический купол. Резня, устроенная Стражей. И речь человека в капюшоне.

— …и сказал, что он Виктор Рокбэлл. Что он вернёт Гиперион народу, — закончил Сандор, уставившись в темноту.

Рядом с ним Отто замер. Секунду, другую. Потом Сандор услышал странный звук. Сначала тихое покашливание, потом сдавленный хрип. Это был смех. Нервный, истеричный, полный невероятного, леденящего душу сарказма и… страха. Да, страха. Отто смеялся, давясь, хватая ртом воздух.

— Рокбэлл… Рокбэлл… — он выдохнул, еле выговаривая слова сквозь смех. — Твою мать… какой же… какой же это пиздец! Я блять, поверить не могу! Судьба...какая же ты злая сука!

Он откинулся назад, ударившись затылком о дверной косяк, и смех его постепенно стих, перейдя в тяжёлое, прерывистое дыхание.
— Неважно. Чёрт. Как далеко нужно сбежать, чтоб наконец забыться? — Он прошептал это не Сандора, а в ночь, в пустоту. — Оказывается, никуда. Оно всё догоняет.

Сандор не стал спрашивать. Ему было безразлично. Он взял у Отто бутылку, отпил ещё раз и вернул её.
— Будь начеку, старик, — сказал он, поднимаясь. Голова слегка кружилась от алкоголя и усталости. — Кто знает, что будет дальше.

Он просто развернулся и побрёл прочь, к тёмным, безлюдным казармам, где его ждала холодная, пустая койка и сны, полные огня и пепла. Отто не ответил. Старик сидел на пороге своего странного, пропахшего пеплом царства, смотрел ему вслед и медленно, медленно допивал бутылку, его лицо было скрыто тенью.