Немая невеста

Хёна не спала. Она лежала на боку, свернувшись калачиком, и смотрела в стену, где медленно разгорался серый утренний свет. Тело болело - каждая мышца, каждая клетка напоминала о вчерашней ночи, о воде, о его руках, которые не жалели, не щадили. Она прикасалась пальцами к лицу, и подушечки находили синяки, ссадины, запёкшуюся кровь на разбитой губе. Она не плакала. Слёз больше не было, только сухая, выжженная пустота, которая заполняла её изнутри.

Дверь открылась без стука. Хёнджин вошёл с подносом в руках, на котором стояла тарелка с яичницей, тостами и чашкой горячего зелёного чая. Он был в белой рубашке, с аккуратно закатанными рукавами, и выглядел так, будто ночь не оставила на нём ни следа - ни тени боли, ни сожаления. Только лёгкая улыбка на губах, которая не достигала глаз.

Он поставил поднос на кровать и сел рядом, на край матраса. Хёна инстинктивно отодвинулась, прижимаясь спиной к изголовью, но он не дал ей уйти - взял за руку и потянул к себе, не сильно, но настойчиво.

- Я принёс тебе завтрак, - сказал он, и голос его был мягким, почти нежным. - Ты должна поесть. Ты слишком худая.

Он поднёс вилку с кусочком яичницы к её губам, и Хёна смотрела на неё, чувствуя, как внутри неё всё переворачивается. Она хотела оттолкнуть, плюнуть ему в лицо, закричать, но она знала, что это бесполезно. Он был сильнее, и она была в его власти. Она открыла рот и позволила ему накормить себя. Еда была тёплой, но на вкус казалась пеплом.

- Хорошо, - прошептал он, обводя пальцем её нижнюю губу, где запеклась кровь. - Ты послушная. Это хорошо.

Он достал из кармана маленькую аптечку, открыл и начал аккуратно обрабатывать синяки на её лице. Вата с антисептиком обжигала ссадины, и Хёна морщилась, но не отстранялась. Его руки были удивительно нежными - совсем не такими, как прошлой ночью. Она чувствовала это прикосновение, и внутри неё поднималась тошнота от контраста.

- Почему ты не сопротивляешься? - спросил он, наклеивая пластырь на её разбитую губу. - Ты ведь ненавидишь меня. Я знаю. Но ты терпишь. Это правильно. Это умно.

Хёна медленно подняла руки и начала жестикулировать. Её пальцы дрожали, но движения были чёткими:

«Я не хочу здесь жить. Я хочу уйти. Отпусти меня, пожалуйста. Я не буду тебе мешать, я уеду, я исчезну. Я просто хочу быть свободной».

Хёнджин смотрел на её руки, читая каждое слово, и на его губах застыла странная улыбка - смесь жестокости и удовлетворения.

- Свободной? - переспросил он, наклоняясь ближе. - Нет, ты не будешь свободной. Ты останешься здесь. Со мной.

Хёна замотала головой, её руки взлетели в отчаянном жесте:

«Но я не хочу! Ты не можешь заставить меня быть твоей! Я ненавижу тебя, и ты ненавидишь меня! Зачем тебе это?»

Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, а затем медленно, с расстановкой произнёс:

- Твой брат ушёл. Он сбежал в Америку, оставил тебя. Оставил меня. Предал всех, кто любил его. Он выбрал богатство и чужую женщину, вместо тебя. - Он провёл пальцем по её щеке, по свежему синяку. - А ты осталась. Ты - единственное, что у меня осталось от него. Ты будешь жить здесь, смотреть на меня его глазами, дышать его воздухом. И ты будешь страдать за него. За то, что он сделал со мной.

Хёна смотрела на него, и внутри неё разрасталась холодная ненависть, но она не могла ничего сказать. Она просто опустила руки, отвернулась к стене и закрыла глаза.

Хёнджин встал, поправил рубашку и, направляясь к двери, бросил через плечо:

- Ешь, завтрак остынет. Ты нужна мне живой. Хотя бы для того, чтобы чувствовать твою боль.

Он вышел, и дверь за ним закрылась с тихим, почти ласковым щелчком. Хёна осталась сидеть на кровати, глядя на остывающую яичницу, и внутри неё зрела тишина - та самая, которая была громче любого крика. Она знала, что этот завтрак - не любовь. Это была клетка. Но она поклялась себе, что найдёт способ сломать её, даже если для этого придётся разбить себя вдребезги.