Немая невеста

Хёна сидела на кровати, глядя на остывший завтрак, который Хёнджин принёс с такой фальшивой заботой. Тарелка с яичницей уже покрылась тонкой плёнкой, тосты зачерствели, а чай стал тёмным и горьким, как её жизнь. Она не притронулась к еде - внутри неё было так пусто, что даже голод казался чем-то далёким, неважным. Она просто сидела, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на стене, где медленно ползла тень от уличного фонаря.

Слёзы пришли внезапно. Сначала одна капля, потом другая, а затем они полились потоком, который она не могла остановить. Она плакала беззвучно, как привыкла за эти годы, - плечи тряслись, грудь ходила ходуном, но из горла не вырывалось ни звука. Она плакала о себе, о своей разбитой жизни, о брате, который бросил её, о Хёнджине, который ненавидел её, о матери, которая продала её, как вещь. Она плакала о том, что даже слёзы не приносили облегчения - только тупую, давящую тяжесть, которая сжимала грудь, не давая дышать.

Дверь распахнулась без стука. В проёме стояла прислуга - пожилая женщина с жёстким лицом и колючими глазами, в чёрном платье и белом переднике. Она смотрела на Хёну с таким же презрением, с каким смотрят на мусор, который забыли выбросить.

- Ты что, не ешь? - спросила она грубо, хотя знала, что Хёна не слышит. Она подошла к кровати, схватила поднос и с размаху бросила его на пол. Тарелка разбилась вдребезги, осколки разлетелись по паркету, а остатки еды растеклись жирным пятном.

Хёна подняла голову, пытаясь понять, что происходит, но не успела она моргнуть, как женщина замахнулась и влепила ей пощёчину - сильную, жгучую, от которой голова откинулась вбок. В ушах зазвенело, хотя она и так ничего не слышала, а на щеке вспыхнула новая боль, перекрывая старые синяки.

- Сиди тихо, - прошипела прислуга, хотя знала, что Хёна не услышит. - Не позорь господина своим нытьём.

Она вышла, хлопнув дверью, и оставила Хёну одну в комнате, где на полу валялись осколки тарелки и остывшая еда.

Хёна медленно спустила ноги на пол, наступила босой ступнёй на осколок и почувствовала, как острая боль пронзила пятку. Она не вскрикнула - только посмотрела на кровь, которая медленно растекалась по деревянному полу, и поняла, что даже это не заставляет её чувствовать себя живой.

Она встала, хромая, и побрела в ванную. Закрыла дверь, села на холодный кафельный пол, прислонившись спиной к стене, и уставилась в потолок. Время тянулось медленно, как густой сироп, и она не знала, сколько прошло - час, два, четыре. Она просто сидела, глядя на свои руки, на порезы, на кровь, и чувствовала, как внутри неё умирает последняя надежда.

Стало темно. Вечер опустился на город, и комната погрузилась в сумерки, когда входная дверь снова открылась. На пороге стоял Хёнджин. Он был в том же костюме, в котором ушёл утром, но сейчас его лицо было уставшим, а глаза - холодными и пустыми. Он оглядел комнату, увидел разбитую тарелку, следы крови на полу и нахмурился.

- Где она? - спросил он у прислуги, которая стояла за его спиной с опущенной головой. Та молча указала на дверь ванной.

Хёнджин открыл её и увидел Хёну, сидящую на полу, с опухшими от слёз глазами и запёкшейся кровью на ступне. Она не подняла головы, когда он вошёл. Она даже не вздрогнула. Она просто сидела, глядя в одну точку, и была похожа на куклу, у которой вынули душу.

- Ты не ела, - сказал он холодно, глядя на неё сверху вниз. - Ты не ела весь день.

Хёна медленно подняла голову и посмотрела на него. Её глаза были красными, опухшими, но в них не было ни страха, ни боли - только пустота, которая была глубже любого океана.

- И что? - прошептала она одними губами. - Тебе какая разница?

Он наклонился, схватил её за руку и рывком поднял на ноги. Она пошатнулась, наступила на больную ногу, но не вскрикнула - только закусила губу, чувствуя, как кровь снова сочится из ранки.

- Ты моя жена, - сказал он, вглядываясь в её глаза. - Ты будешь есть, спать и делать то, что я говорю. Ты поняла?

Она не ответила. Просто стояла перед ним, хрупкая, разбитая, и молчала.

Он вывел её из ванной, усадил на кровать и, не говоря ни слова, вышел. Через минуту вернулся с аптечкой и начал перевязывать её ногу - грубо, но аккуратно, будто делал это для себя, а не для неё. Хёна смотрела на его руки, которые двигались с механической точностью, и думала о том, что между ними нет ничего - ни любви, ни надежды, ни даже нормальной человеческой ненависти. Только пустота, в которой они оба жили, и от которой не было спасения.

- Ты не сбежишь, - тихо сказал он, заканчивая перевязку. - Ты никуда не сбежишь.

Хёна закрыла глаза и позволила себе провалиться в темноту, где не было ни его, ни боли, ни этого бесконечного дня, который никак не хотел заканчиваться.