Её рубиновое сердце

Предметы. Всё, что нас окружает, помогает в быту, становится решением каких-либо проблем, украшает интерьер или просто радует глаз. Или же, наоборот, засоряет пространство своими габаритами, внешним видом и назначением. Всё это — предметы, купленные за деньги, полученные в обмен или перешедшие по наследству.

Но есть категория вещей, которые занимают особое место в доме, свой собственный угол, свою особую полку. Эти предметы могут относиться к любому типу, но именно о них будет думать каждый человек, когда ему потребуется срочно покинуть квартиру.
В этом доме тоже был такой предмет. Небольшая бежевая коробка в полоску фисташкового цвета лежала в гостиной, ровно под телевизором на полке. Она всегда стояла там одна. Эта коробка неизбежно открывалась почти каждый день. В ней лежало что-то удивительно приятное, памятное — вещи, которые несли глубокий смысл только для конкретных людей. Каждая из них обладала своим особым, едва уловимым ароматом, уникальной историей и безграничной ценностью для владельца. И, возможно, не только для него одного.

Роман Григорьевич — заслуженный начальник полиции города. Его уважали и ценили все без исключения сотрудники. Он много и долго работал, чтобы получить эту высокую должность. Сейчас уже никто и не вспомнит, как молодой стажёр просто сшивал дела, сидел на телефоне и послушно составлял протоколы дел утром, днём, вечером и ночью. Всем легче видеть нынешний статус, не замечая тяжелого шлейфа прошлого.

Этот авторитет отец Аделис полностью заслуживал. Трудоголик с головы до ног. И даже заняв самый главный пост в городе, он не переставал гореть своим делом — он искренне любил свою работу. Роман считал, что стоит на стороне света, на стороне добра и делает этот мир лучше. Он расследовал одни из самых тяжелых дел, за которые никто из коллег не хотел браться: убийства, кражи, насилие и прочие ужасы этого города.

Работая в органах, он видел всё. Он знал, какими жестокими бывают люди, хотя людьми преступников назвать было сложно. Он чётко разделял мир на хороших и плохих. Многолетняя служба закалила его, подарив тяжелый, стальной характер. Никто не смел с ним спорить, особенно на работе. Роман Григорьевич был абсолютным профессионалом в своём деле.

После смерти жены единственное, в чём он видел смысл своей жизни, — это в Аделисии и работе. Он пропадал на службе сутками, растворяясь в бесконечных отчетах и вызовах. Иногда в тишине пустого кабинета он думал: не упустил ли что-то важное в воспитании своей дочери? Только профессиональный долг помогал ему тогда заглушить невыносимую боль от потери. Он отчаянно хотел сберечь Аделис от грязи и жестокости этого мира, но эта же мысль его безумно пугала. Роман Григорьевич слишком хорошо знал: ни один родитель не сможет защитить своего ребёнка от целой вселенной.

После смерти жены он только больше замкнулся в себе. Настоящий шок накрыл его тогда, когда он внезапно понял, что даже не заметил, как Аделис научилась готовить, как она стала сама собирать портфель в школу и без напоминаний просыпаться по утрам. В тот день он понял, что надо возвращаться к реальности. Нельзя вечно работать. Надо найти время ещё для одного, самого важного человека на земле.

С тех самых пор ему стало легче. Они устраивали вечера отца и дочки: вместе готовили ужин, смотрели фильмы и просто болтали каждый день. Каждый вечер, не пропуская почти никогда. Он безумно боялся времени, которое безжалостно уходит. Боялся, что ещё немного — и Аделисия станет совсем взрослой. Ему было невероятно сложно принять эту мысль, и он пока решил об этом не думать. Оставить её на следующий год, а потом ещё на следующий год... И вот ей уже восемнадцать...

В те тяжелые времена, когда он совсем забыл о своей дочери, Роман даже не заметил, как она в одиночку пережила этот период. Самое ужасное — он не помнил, плакала ли она когда-нибудь после похорон. Он не помнил, чтобы с того самого дня она просила уложить её спать, включить ночник или почитать на ночь.

Маленькая доля того, что осталось от счастливых дней, лежала в коробке. Почти неизбежно каждую ночь эту коробку доставали с полки. Чаще всего он даже не рассматривал вещи и старые снимки, которые там лежали — он постоянно смотрел видео архивы на дисках.

Там Аделис ещё совсем маленькая. Её звонкий, беззаботный смех будто заполняет всё пространство на видео, а рядом с ней стоит она. Её мать. В легком белом сарафане. Её волосы красиво развеваются на ветру. Она держит маленькую девочку на руках, нежно прижимая к себе. Она улыбается и смотрит в камеру, а потом на ребёнка, а потом опять в камеру. Она шутливо ругается на оператора — отца маленькой девочки. Ругается по-доброму, всё ещё с лучезарной улыбкой.

Таких видео было много: как они проводили будни, праздники, первые школьные времена. И на всех кадрах неизменно царила она — женщина, подарившая ему его главное солнце. Женщина, которую он не мог забыть вот уже десять лет.
Это было словно снова и снова мучить себя. Он раз за разом пересматривал эти видео и, возможно, пока никто не видел, его глаза слезились. Каждый божий раз. В полной темноте гостиной лишь синеватый свет от экрана телевизора выхватывал скупые слезы на лице стального мужчины.

Эта ночь не была исключением. Он смотрел эти ролики вновь и вновь, по кругу. Аделисии это не нравилось, ей никогда не нравилось видеть отца таким — беспомощным, раздавленным призраками прошлого. За столь долгое время ей это порядком надоело, внутри накипела глухая усталость, и на этой почве у них всё чаще вспыхивали конфликты.
Входная дверь хлопнула, было слышно, как кто-то кинул ключи на полку и стал шумно снимать обувь. В гостиной тем временем по-прежнему горел лишь экран.

Аделис остановилась на пороге с осуждением на лице. В груди у нее все болезненно сжалось. Ей было до безумия жаль отца, но в то же время этот нескончаемый траур вызывал в ней глухой протест. Ей хотелось встряхнуть его, заставить обернуться к ней, к живой дочери, а не подкармливать свою скорбь каждую ночь. Ей казалось, что застыв в десятилетней давности, он словно стирал её собственное настоящее.

— Пап, почему ты не спишь? Почему ты опять это смотришь? — сдерживая дрожь в голосе, спросила она.
— О, ты уже вернулась, — Роман вздрогнул и торопливо потянулся к пульту. — Я думал позвонить тебе через несколько минут. Уж больно поздно для прогулок.
— Почему ты опять это смотришь? — снова задала вопрос Аделисия. Голос звучал так, будто она не задавала этот вопрос вчера. И позавчера. Каждую божью ночь.
— Разве это плохо? — задавая как будто самому себе этот вопрос раз за разом, размышлял Роман. — Разве это плохо — помнить? Хранить воспоминания. Это не плохо.
— Но это и не нужно! — с горечью выдохнула дочь. — Это лишнее напоминание о чём-то, что когда-то было хорошим, а теперь приносит только боль. Понимаешь? Думать, воображать: а как могло бы быть, если бы не произошло то, что случилось? А какие мысли у неё были в тот момент? А как она себя чувствовала? Достаточно ли я делал или всего этого не хватало?

Аделис перевела дыхание, её глаза блеснули от подступающих слез:
— Это замкнутый круг вопросов, который будет повторяться вновь и вновь. На них никогда не найдётся правильного ответа, папа. Человек, который мог бы на них ответить, уже умер.

Чуть испугавшись того, куда заходит диалог, Аделис сделала заминку. Перевела дух и продолжила гораздо тише:
— Иногда воспоминания лучше хранить в голове. Так будет честнее. Так важно не жить прошлым, а ты постоянно туда возвращаешься. Для тебя есть только ушедшие даты и старые кадры. Но ведь каждый день можно создавать новые воспоминания, с новыми людьми! Это не значит, что старые плохие и их надо забыть. Но это означает: повзрослеть, отпустить, принять. И наконец-то смириться.

Жить дальше.

Отец спокойно выслушал монолог дочери. Он смертельно устал спорить на эту тему и в глубине души знал, что она отчасти права.

— А если я не могу? — глухо, почти шепотом произнес он, признавая свое бессилие.
— Значит, надо смочь, — отрезала Аделис, хотя внутри от его тона всё болезненно сжалось. — Важно понять, что прошлое исчезает. Каждый новый день затмевает предыдущий. В прошлом времени всегда будет слишком мало шансов, чтобы исправить свои ошибки. Но это можно сделать в настоящем. Надо перебарывать себя, вставать и заставлять себя жить этот день, а не прошедший. Жить не для мёртвых, а для живых.

Аделис беспомощно развела руками:
— Для себя. Для меня. Отпустить вину, папа. Принять, что ты не виноват. Ты никак не смог бы исправить ситуацию — никакие твои действия, никакие твои слова или деньги не смогли бы её изменить. Не нужно забывать, но и помнить постоянно тоже не нужно.

В этот момент Аделис ощутила, как навалившаяся за день усталость окончательно придавила её к полу. Внутри выжгло всё дотла. Ей было до слез обидно, что уже столько лет она вынуждена быть ментальным родителем для собственного отца.

Каждую ночь играть роль психотерапевта, подбирать правильные, взрослые слова, пока в кармане её джинс лежит опасный компромат на учителя, а сердце до сих пор испуганно трепещет от взгляда синеглазого Дмитрия. Ей отчаянно хотелось, чтобы отец просто обнял её, защитил от всего мира, а не заставлял её саму тащить его из бездны, в которой её живой любви ему, очевидно, всё равно не хватало.

Они просто стояли и молча смотрели друг на друга. Начальнику полиции нечего было ответить, а Аделисии всё это окончательно надоело. Она раздраженно цокнула и поспешила подняться к себе наверх, скрываясь в темноте лестничного пролета. Они никогда не могли прийти к согласию.

Аделис с отцом жили в двухэтажном таунхаусе, в тихом, уютном районе. Это место безумно нравилось девушке: оно находилось далеко от главной дороги, и здесь практически не было чужих машин. С двух сторон от здания открывался живописный вид на небольшие территории, засаженные густыми деревьями. Аделис отчаянно не хотелось бы, чтобы их когда-нибудь срубили.

Ночью вид на эти раскидистые кроны был особенно прекрасным. Вход в дом был самый первый в ряду. Планировка была простой: сначала шла маленькая прихожая, сразу за ней — большая гостиная и лестница на второй этаж. Чуть дальше гостиной располагались кухня, комната для гостей, ванная. На втором этаже первая же дверь вела в комнату Аделис. Дальше — спальня и кабинет отца.

Несмотря на то, что Аделисия была уже взрослой, она не хотела менять интерьер своей комнаты. Он был так глупо выполнен в розовых тонах! Ей, конечно же, это уже наскучило, но она не грезила идеей начинать большой ремонт. Лучше уж пусть она это сделает в своей собственной квартире.
Спальня у неё была относительно маленькая. При входе справа стоял шкаф, по этой же стороне чуть впереди — маленькая одноместная кровать, а слева находился письменный стол и вход в личную ванную.

А вот ванную комнату она любила, наверное, даже сильнее, чем саму спальню. По ощущениям, она была чуть больше основной, что выглядело довольно странно. Помимо привычной сантехники — раковины, туалета и самой ванны — там также находилась небольшая баня. Её друзей всегда это удивляло. Она была двухъярусная, выполненная из ароматного дерева. На неё открывался отличный вид, так как её полностью заслоняла прозрачная стеклянная дверь. Она нагревалась несильно, но решение установить её сюда было принято именно родителями Аделис. В детстве она часто болела, и ей было комфортнее находиться в теплоте. Поэтому они сделали ей небольшой подарок: расширили ванную комнату и установили баню. Она редко ей пользовалась, если честно, во взрослом возрасте — почти никогда.

А вот то, что она любила даже больше своей ванной, — так это окно. Её единственное окно открывалось необычным способом — поднятием вверх. Оно было средним по размеру, но туда очень хорошо мог пролезть человек. По глупости проектировщика во время застройки они сделали ошибку. Или так было задумано изначально — до конца никто не знал. Окно выходило прямиком на пожарную лестницу.

Это была небольшая металлическая конструкция, по которой Аделис всегда поднималась на крышу. Она открывала створку, выходила наружу и поднималась всего на один пролёт вверх — так она оказывалась на плоской крыше таунхауса. Она всегда считала это место особенным. А еще ей нравился скрытый потенциал этого пути: если бы от своего окна она спустилась вниз, то попала бы на козырек первого этажа, откуда можно было легко спрыгнуть на улицу.

Наверное, другие родители забеспокоились бы, что их ребёнок может сбежать. Но Аделис такой никогда не была, она всегда вела себя послушно. Единственное, что она делала без спроса — это ходила на крышу. Отец долго ей не разрешал. Это, пожалуй, было единственным, в чём она его когда-либо ослушивалась. А потом Роман Григорьевич и сам понял, что в этом нет ничего плохого. Он увидел, что для дочери эти ночные посиделки над городом — не глупый подростковый бунт, а её собственный, взрослый способ справляться с мыслями. Раз ей это помогало, он просто молча позволил ей этот шаг к независимости.

Аделисия любила это окно, даже учитывая, что вид открывался на слегка ржавую коричневую лестницу.
Матери Аделис не стало, когда той было всего восемь лет. Рак. Смертельный приговор не только для больного, но и для всех людей, его окружающих. Эта потеря навсегда оставила глубокий след в их доме.

Умывшись и переодевшись, уставшая Аделис упала на кровать. Прохладная ткань постели приятно коснулась кожи. Только она хотела зарыться под одеяло и наконец-то уснуть, как в тишине комнаты раздался короткий сигнал. Экран телефона ярко вспыхнул, и на него пришло уведомление:
«Привет».

Тёмной ночью, в поздний час
Мелькнуло странное свеченье.
Улыбкой озарило нас
Красы невиданной отреченье.
Отреклась ото сна она,
Упустив этот миг прощенья, —
Себя, его и, главное, отца
От слёз стыдливых и мученья.
Так непривычно было сердцу
Стучать так быстро в первый раз
От строчки незнакомца,
Что видел её уже не раз.
Над чувствами она не властна,
И завтра вымолит прощенье,
Пока сегодня в звёздном небе
Падала звезда затменья.
Ей предстоял тяжёлый путь —
Весь земной шар перешагнуть.
Своим обманом больно сделает двоим,
Поддавшись тайнам роковым.
И во времени история исчезнет эта,
Оставив сердцу лишь ранение,
Не находя теперь ответа,
И унося с собой глубокое смирение.