Холод Дворцовых Стен

Солнце уже перевалило за полдень, когда Кристина с трудом открыла тяжелые веки. Покои были залиты слепящим, нещадным дневным светом, который безжалостно резал опухшие и воспаленные от долгого плача глаза.

Она всё ещё лежала на краю кровати в том самом парадном рубиновом платье. Вчерашний ослепительный символ её торжества и статуса принцессы за ночь превратился в измятый, тяжелый, удушающий саван. Жесткие косточки корсета с силой впивались в ребра при каждом вздохе, пышный шифон рукавов запутался в ногах, а тяжелое драгоценное колье, сползшее набок, холодило ключицу, казавшись раскаленным, железным ошейником рабыни.

Всю длинную, бессонную ночь Кристина вздрагивала от малейшего шороха за стеной и шагов в коридоре. До самого утра она наивно, отчаянно надеялась, что тяжелая дверь тишине скрипнет, и Макс войдет. Она раз за разом представляла, как он молча сядет на край постели, притянет её к своей горячей груди, и вся его бешеная ярость бессильно остынет под тяжестью грядущей долгой разлуки и смертельной опасности фронта. Она до последнего ждала хотя бы скупых извинений, короткого объяснения или просто прощального взгляда... Но ответом на её тихие молитвы была лишь леденящая, глухая тишина пустого поместья.

Дрожащей рукой Кристина дотянулась до тумбочки и коснулась колокольчика для вызова прислуги. Спустя пару мгновений в спальню осторожно впорхнула Анна. Едва завидев молодую госпожу, всё ещё сжавшуюся на покрывале в помятом праздничном облачении, горничная сокрушенно всплеснула руками, а её лицо выразило искренний ужас и глубокое сострадание.

— Ох, госпожа! Да как же это... — запричитала служанка, торопливо подбегая к кровати. — Вы что же, всю ночь в этом тяжелом камне и шелках проспали?.. Нужно же было сразу позвать меня! Я бы расшнуровала платье, смыла макияж, уложила вас... Вам же в этом корсете, должно быть, и дышать-то совсем нечем было!

Девушка засуетилась вокруг, ловкими, привычными движениями расцепляя сложные застежки золотого пояса и ослабляя тугие, въевшиеся в ткань узлы шнуровки на спине Кристины.

Принцесса позволила ей это, чувствуя себя абсолютно безвольной, сломанной куклой. Ей было совершенно всё равно, насколько неудобной оказалась её ночь и как тяжело впивался корсет в тело. Единственное, что прямо сейчас имело хоть какое-то значение — это сминающая грудь пугающая пустота на второй половине огромной кровати. Подушка Макса была нетронута и холодна.

— Макс... Генерал... — её голос прозвучал сухо, сипло и хрипло, почти неузнаваемо даже для неё самой. — Он... он ещё здесь? В поместье?

Анна на секунду замерла, и её пальцы ощутимо задрожали на распутанной шнуровке платья. Служанка испуганно отвела взгляд, не смея поглядеть госпоже в глаза.

— Господин генерал уехал на рассвете, госпожа... — тихо, сочувственно проговорила горничная. — Вместе со своим личным отрядом. Поместье провожало его колонну ещё до первых петухов, пока на улице стояла тьма...

Эти простые слова подсекли Кристину, точно ударив острым клинком прямо в незащищенное сердце.

Уехал.

Не зашёл. Не проведал её перед дорогой. Не коснулся на прощание её руки, не обнял, даже не бросил ни единого сухого слова через закрытую дверь... Он просто вычеркнул её из своей жизни и из своего сердца перед тем, как снова шагнуть в самое кровавое пекло войны.

Новые слезы, которые, казалось, полностью иссякли и выгорели за эту бесконечную ночь, снова горячим потоком обожгли щеки и смыли остатки бледного грима. В этот миг Кристина с ужасающей, разрывающей душу четкостью поняла: Макс не просто разозлился или поддался вспышке ревности. Он был смертельно, глубоко и неизлечимо ранен. Это невольное, вынужденное предательство доверия с её стороны стало самым страшным, самым непростительным грехом, который она могла совершить в его глазах.

Заметив горячие слезы, вновь заблестевшие на щеках принцессы, Анна поспешила её утешить. В её простых, наивных глазах Кристина была безумно влюблённой, верной женой, оплакивающей скоропостижный уход мужа на опасный фронт.

— Ну что вы, госпожа, молю вас, не плачьте так горько! — мягко, сочувственно запричитала служанка, бережно поддерживая Кристину под локоть и помогая ей окончательно выбраться из тяжелого, громоздкого каркаса рубиновой юбки. — Генерал Максимилиан — настоящая гордость и щит нашей Аэтерны! Смерть, кажется, боится его куда сильнее, чем сами враги на поле боя. Он обязательно вернётся к вам с триумфальной победой — точно так же, как возвращался всегда. За ним слава непобедимого воина идёт по всему королевству, он будто заговорённый от любого клинка! Вам совсем не стоит так убиваться и терзать своё сердце, наш генерал ведь крепче калёной стали!

Кристина лишь горько и печально усмехнулась про себя, плотнее кутаясь в поданный горничной лёгкий домашний халат и пытаясь унять внутренний озноб.

Искренняя, наивная Анна даже близко не понимала истинной причины этих слез. Кристина плакала вовсе не от страха, что её муж может пасть от вражеского меча или затеряться в дыму сражений.

Она плакала от разрывающей грудь боли из-за того, что Максимилиан уехал, вычеркнув её из своего сердца, забрав с собой всю её душу и любовь, но оставив её — абсолютно сломленную, беззащитную и одинокую — один на один против хищной, беспощадной воли короля Владислава.

Столовая была залита мягким, янтарным дневным светом, пробивавшимся сквозь высокие арочные окна, но для Кристины он казался слишком ярким, слепящим и почти болезненным. Каждое негромкое движение слуг, бесшумно расставляющих фарфоровые приборы и серебро, отдавалось в её гудящей голове тяжелым, гулким эхом. Она едва притронулась к еде, лишь отстраненно сжимая в холодноватых пальцах ручку тонкой чашки и чувствуя себя абсолютно чужой за этим огромным столом, где ещё вчера вечером царило пусть хрупкое, но искреннее счастье.

Елена мягко и тепло улыбнулась, заботливым движением пододвигая ближе к невестке глубокую хрустальную вазу с сочными спелыми персиками и крупным виноградом.

— Тебе сейчас нужно есть как можно больше свежих фруктов, дорогая. Отдыхать ровно столько, сколько потребует твой организм, — её голос звучал по-особенному нежно, пропитанный той затаённой, трепетной радостью, которую материнское сердце просто не в силах скрыть. — Именно поэтому я строго запретила прислуге будить тебя к завтраку. Крепкий сон сейчас — твоё лучшее и самое главное лекарство.

Кристина мельком опустила взгляд на нетронутую тарелку, и в её груди болезненно сжался ледяной комок.

«Значит, он рассказал...» — пронеслось в её воспалённом разуме.

Макс не просто уехал молча, пылая яростью и обидой. Перед отъездом на фронт он успел раздать четкие приказы, расставить жестокие приоритеты и во всеуслышание оповестить свою семью о «драгоценном грузе», который она теперь вынуждена носить под сердцем. Интересно, успел ли он в своей жажде контроля отправить гонца к Владиславу с этим «донесением» или оставил эту «высокую честь» своему отцу?

Виктор, восседавший во главе стола, выглядел заметно помолодевшим и подтянутым. В его всегда строгой осанке появилось почти торжественное, непреклонное величие человека, держащего в руках судьбу государства.

— Сразу после обеда в поместье приедет Дамир, — веско и безапелляционно произнес свекор, и в его сухом голосе отчетливо прозвенела сталь. — Отныне твой личный лечащий врач будет находиться здесь постоянно. Состояние будущего наследника двух великих родов должно быть под нашим неусыпным, круглосуточным контролем. Мы не имеем права допустить ни малейшего риска или случайности.

Виктор произнес это с такой неописуемой гордостью и властностью, будто речь шла не о живом, трепетном ребёнке, а о величайшем военном трофее в многовековой истории дома Грейвальд.

Елена же, абсолютно не замечая подавленного, мертвенного состояния Кристины, уже вовсю воодушевленно планировала грядущие хлопоты.

— Я думаю, светлое западное крыло подойдёт для этих целей лучше всего, — радостно рассуждала она, и её глаза лучились нежностью. — Ту просторную комнату с эркером и видом на розарий нужно немедленно переделать под детскую. Как раз поближе к твоей спальне, Кристина, чтобы ты могла зайти к малышу в любой момент, когда только пожелаешь...

Кристина медленно подняла отупевший взгляд. Её голубые глаза, полные выжигающей душу горькой иронии и бесконечной печали, встретились с сияющим, исполненным надежды взором свекрови.

— Вы действительно верите, что этот ребёнок будет жить в этом доме? — тихо, без единой эмоциональной вспышки, но с пугающей, отчеканенной ясностью спросила она.

Звон серебра мгновенно утих. Тишина, воцарившаяся в столовой, стала плотной, тяжёлой и почти осязаемой.

— Неужели вы обезумели и не слышали вчерашний торжественный тост моего отца? — Кристина едва ощутимо горько качнула головой. — Владислав, скорей всего, прямо сейчас уже приказал выкрасить стены в детской во дворце.

Виктор медленно, с особым неторопливым изяществом отложил льняную салфетку на полированный стол. Его строгие черты лица остались абсолютно непроницаемыми, но в глубине глаз вспыхнул опасный, фанатичный огонёк. Мысль о том, что его будущий внук — плоть от плоти и кровь от крови могущественного рода Грейвальд — сядет на престол и станет королём Аэтерны, опьяняла его куда сильнее самого старого, выдержанного вина.

— Кристина, ты рождена принцессой и должна прекрасно понимать жестокие правила игры великих семей, — назидательно и ровно произнёс он, чуть подавшись вперёд. — Вашему первенцу законное место — при королевском дворе. Он обязан впитывать искусство правления и тонкости политики с самых пелёнок, привыкать к ослепительному блеску короны и тяжести будущей ответственности. Это единственно верный, естественный ход вещей для наследника двух великих династий. В этом нет абсолютно ничего страшного или трагичного.

Он выдержал весомую паузу, словно предлагая невестке великодушную «сделку», которая, по его мнению, обязана была успокоить материнское сердце.

— Первенец уедет во дворец к Владиславу — такова его неотвратимая судьба. Но вот следующий ребёнок..., — Виктор снисходительно и благосклонно кивнул, — он вполне сможет остаться с тобой здесь, в родовом поместье. Ты ещё совсем молода, у вас с Максимилианом впереди вся жизнь. Одного ребёнка можно без сожаления отдать короне и королю ради небывалого величия и процветания нашего рода.

Кристина почувствовала, как к самому горлу подступает поджигающая пищевод тошнота. На этот раз вовсе не от утреннего недомогания беременности, а от того, с каким чудовищным, холоднокровным расчётом свёкор распоряжался её ещё не рождённым дитя. Для него первенец не был живым человеком или внуком — лишь вопросом выгоды, очерёдности и политических дивидендов. Один — королю, другой — нам. Словно речь шла не об их собственной крови, а о распределении спорных земель, разграничении влияния или поголовье породистого скота.

Кристина с трудом поднялась, медленно отодвигая тяжелый резной стул. Резкий, неприятный звук ножек, скрежещущих по лакированному паркету, прозвучал в замершей, натянутой тишине столовой как финальный, оглушающий аккорд погребального марша.

Она не сказала ни слова. Торжествующий, полный холодного удовлетворения взгляд Виктора и покорное, кроткое молчание Елены жгли её куда сильнее, чем яд в праздничном кубке. Кристина стояла, так и не притронувшись к изысканным, дымящимся блюдам. От одного только их насыщенного аромата, густо перемешанного с душным запахом этой циничной, мерзкой «торговли детьми», её выворачивало наизнанку.

— Я... я совершенно не голодна, — едва слышно, одним сухим шелестом губ бросила она.

Не дожидаясь протокольного позволения главы дома и не глядя больше ни на кого, Кристина стремительно развернулась и покинула залу.

Каждый шаг по широкой мраморной лестнице отдавался в её гудящей голове одной и той же навязчивой, липкой, отравляющей мыслью: «А что, если Макс думает точно так же?»

Эта дикая, отчаянная догадка оказалась стократ страшнее открытого гнева Владислава. Если её муж — человек, которому она совсем недавно бессознательно доверила своё израненное сердце, — в глубине души уже молча согласился на жестокие условия короля... Если он действительно считает приемлемым отдать их неродившегося первенца короне, чтобы этой дорогой ценой купить жизнь своей отравленной матери и относительное спокойствие для их будущих детей... то Кристина окончательно, бесповоротно и навсегда осталась одна во всём этом мире.

Она шагнула в спальню и с силой захлопнула за собой тяжелую дубовую дверь, наглухо отсекая себя от остального дома. Сухой, резкий щелчок поворачивающегося замка прозвучал в тишине комнаты как окончательный приговор.

Кристина мелкими шагами подошла к высокому окну и тяжело прислонилась лбом к холодному, спасительному стеклу. Родовое поместье Грейвальд, которое на один короткий, светлый месяц стало для неё подобием настоящего дома и тихой гавани, внезапно превратилось в очередной филиал королевской тюрьмы. Именно здесь, у окна, принцесса во всех пугающих деталях осознала, в какую безупречную, дьявольскую ловушку её загнал собственный отец.

Первая клетка была возведена Владиславом для неё самой — соткана из династического долга, древней магии венчания и непрестанного страха за жизнь Елены. Вторую же клетку король начал проектировать и строить для её ребёнка ещё до того, как его маленькое сердце забилось в полную силу.

Воздух в покоях вдруг стал невыносимо спёртым, удушливым. Кристина опустила взгляд на свои дрожащие ладони — те самые, которыми ещё вчера на балконе вызывала тонкий магический поток. Вчера эта крошечная пульсирующая искорка новой жизни казалась ей чистым чудом, святым даром и смыслом, за который стоило бороться вопреки всему. Сегодня же она видела в ней лишь новый, безупречный рычаг давления, который Владислав будет безжалостно использовать, чтобы ломать судьбы и подчинять их своей воле — её, Макса, всего их рода.

«Они ведь уже всё решили за моей спиной, — с глухой яростью думала она, до побелевших костяшек сжимая кулаки. — Они без зазрения совести поделили моего дитя, словно спорное поместье или очередной дворянский титул. Первенец — королю на воспитание, второй ребёнок — Грейвальдам для продолжения рода... А я? Кто я во всей этой циничной политической схеме? Всего лишь бесправный инкубатор для их непомерных амбиций».

Бессильно опустившись прямо на ковёр у окна, Кристина обняла колени руками и спрятала в них лицо. Горькое, леденящее кровь осознание того, что реального выхода просто нет, накрыло её с головой сокрушительной волной.

Бежать? Но куда бежать, если за каждым кустом и поворотом дороги дежурят ищейки и шпионы отца, а Макс на фронте безраздельно управляет всей королевской армией? Избавиться от ребёнка, пока магия плода не окрепла? Но теперь за каждым её шагом, вдохом и глотком воды будет неусыпно следить личный врач Дамир, фиксируя малейшие изменения в её организме.

Она была наглухо заперта в тисках чужой игры. Самое страшное — единственно близкий человек, который клялся защищать её от любой беды, уехал в дым сражений, оставив после себя лишь ядовитый шлейф обиды, холодной ярости и глухого подозрения.

Глухая тишина спальни была нарушена настойчивым, требовательным стуком, но Кристина даже не шелохнулась.

Она продолжала сидеть на холодном полу возле окна, крепко обняв дрожащие колени руками и уткнувшись в них лицом. Слепящий солнечный свет безжалостно высвечивал золотистые пылинки, кружащие в застоявшемся воздухе, и мертвенную, призрачную бледность её лица, осунувшегося и изменившегося всего за одну эту кошмарную ночь. Девушке затаённо казалось: если она просто замрёт, перестанет дышать и превратится в тень, то станет окончательно невидимой для этого мира, который так планомерно, шаг за шагом лишал её любого права на собственный выбор.

Однако в поместье Грейвальдов её личные желания и жажда остаться наедине со своей болью больше не имели ни малейшего веса.

В тишине коридора раздался сухой, негромкий щелчок — у кого-то из домочадцев ожидаемо нашёлся запасной ключ, — и тяжелая дубовая дверь подалась вовнутрь. В комнату мягко вошла Елена, чьё изящное лицо выражало тихую, глубокую и почти виноватую заботу. Следом за ней порог переступил Дамир. Личный лекарь Грейвальдов выглядел предельно собранным: его движение было выверено до миллиметра, а взгляд — абсолютно хладнокровным, лишенным любой человеческой эмоции или банального сочувствия.

— Кристина, дорогая моя... — мягко и ласково произнесла Елена, делая шаг по ковру. Она на миг споткнулась и замерла, увидав невестку, сидящую на полу в полумраке, но быстро взяла себя в руки и тепло улыбнулась. — Дамир приехал сразу после обеда, как и обещал Виктор. Не бойся, милая. Это всего лишь формальность, маленькая проверка, чтобы мы все были окончательно спокойны.

Лекарь подошёл к принцессе и, не дожидаясь ни словесного приглашения, ни разрешения, уверенно протянул руку в безупречно белой, сухой перчатке. Кристина нехотя, с глухим внутренним сопротивлением вложила свою холодную ладонь в его пальцы, позволяя поднять себя с пола. Хватка Дамира была твердой и бесстрастной — как у опытного хирурга, привыкшего без колебаний препарировать чужую боль ради истины.

— Первое, что я обязан констатировать, госпожа Елена, — ровным, чеканящим тоном произнёс Дамир, даже не удостоив Кристину прямым взглядом и обращаясь исключительно к свекрови, словно принцесса была лишь неодушевленным объектом исследования, — это крайняя, опасная степень нервного истощения. В её текущем положении подобное просто недопустимо. Я незамедлительно пропишу успокоительные настойки на редких южных травах. Молодой женщине категорически запрещено так переживать.

Кристину осторожно повели к кровати. Она бесшумно и послушно легла на прохладное покрывало, чувствуя себя безвольной деревянной марионеткой, у которой безжалостно обрезали все нити контроля над собственной жизнью.

Длинные пальцы Дамира профессионально и отстраненно выполняли свою работу. Он замерил пульс на её запястье, который бился рвано, а затем осторожно, но глубоко прощупал её живот. Кристина болезненно вздрогнула, когда узкое лезвие стального ланцета привычно укололо подушечку её безымянного пальца.

Тяжелая капля густой, алой крови упала в прозрачную стеклянную пробирку с мутноватой жидкостью.

Всего через секунду раствор в стекле вспыхнул ослепительным, невероятно ярким лазурным свечением, затопившим своими сполохами пальцы целителя. Это было окончательное, не подлежащее сомнению и задокументированное подтверждение. Официальное неоспоримое свидетельство её колоссальной «ценности» как живого инкубатора для двух великих и беспощадных родов.

Дамир выпрямился и с сухим, аккуратным щелчком повернул замочки, убирая медицинские инструменты в пухлый кожаный саквояж. Затем он повернулся к Елене, его голос прозвучал абсолютно ровно, по-деловому сдержанно:

— Беременность окончательно подтверждена. Срок ещё совсем небольшой, но магический фон плода уже начинает медленно формироваться. Однако принцесса пугающе бледная. Если сильная тошнота начнет мешать ей нормально принимать пищу, я незамедлительно принесу укрепляющие составы, помогающие справиться с этим типом недомогания. Но сейчас важнее всего — свежий воздух. Ей жизненно необходимо чаще бывать в саду.

Елена молча, истово кивала, с надеждой ловя каждое слово целителя.

А Кристина в это время чувствовала, как глубоко внутри неё с новой силой закипает ледяная, жгучая ярость. Её лечат, её осматривают, ей прописывают южные настойки и прогулки на свежем воздухе — и абсолютно всё это делается лишь ради того, чтобы драгоценный «наследник» двух родов был в целости и сохранности доставлен прямо в руки короля Владислава. Никому в этой комнате не было дела до неё самой.

— Я буду приходить для осмотра каждые три дня, — подытожил Дамир, беря саквояж и направляясь к выходу из спальни. — Госпожа Елена, убедительно прошу проследить, чтобы она выпила успокоительную настойку сегодня же вечером. Нам нужен крепкий, здоровый наследник, а не издерганная, истощённая мать.

Когда сухие шаги Дамира окончательно стихли в глубине коридора, Кристина даже не пошевелилась.

Она продолжала отстранённо лежать на огромной кровати, упорно отвернувшись ликом к стене, словно отчаянно пыталась слиться с замысловатыми узорами на шелковых обоях. Каждая мышца её тела была спазмирована и натянута, точно струна, а сердце казалось тяжелым, холодным камнем. Она острым чутьем ощущала присутствие Елены — этот мягкий, знакомый аромат аптекарских трав и невысказанного, глубокого сочувствия, который прямо сейчас казался Кристине почти удушающим.

Елена бесшумно подошла ближе и мягко присела на самый край роскошной постели. Тяжелый матрас чуть прогнулся под её весом. Свекровь не пыталась насильно заставить Кристину обернуться, не тормошила её за плечи и не требовала внимания. Она просто тихо и ровно начала говорить, искренне делясь той глубокой, застарелой болью, которую сама безропотно носила в груди годами:

— Я слишком хорошо знаю, что ты прямо сейчас чувствуешь, Кристина, — произнесла Елена, и в её тихом голосе послышалась бесконечная, вековая усталость. — Я знаю, каково это — с ужасом понимать, что твоё ещё не рождённое дитя уже заранее поделили, точно трофейную землю на карте, ещё до того, как оно успело издать свой самый первый вздох.

Кристина судорожно вздрогнула всем телом. Эти слова, так точно и больно откликавшиеся её собственным недавним мыслям, заставили её медленно, с трудом повернуться.

Она распахнула потемневшие от затаённой боли голубые глаза и снизу вверх посмотрела на свекровь — на женщину, которая сама оказалась бесправной заложницей и пленницей в этой золоченой клетке Грейвальдов на долгие десятилетия.

— Тебе невыносимо больно слышать цинизм и расчёт Виктора, я всё это понимаю, — Елена печально, с состраданием улыбнулась, заботливо поправляя чёрный локон, выбившийся из растрёпанной причёски невестки. — Мой муж... он сейчас буквально опьянен. Опьянен новыми союзами, выгодой, властью и будущим величием нашего рода. Он видит в твоём ребёнке вовсе не живого человека, а лишь драгоценный символ, золотую корону, которая наконец-то окажется в руках Грейвальдов. Он искренне, в силу своего склада ума, не способен понять, почему ты проливаешь слёзы.

Затем Елена наклонилась ещё ближе к невестке, и её голос опустился до едва различимого, тишайшего шёпота, предназначенного исключительно для них двоих:

— Но Максимилиан... мой сын совсем не похож на своего отца, Кристина. Никогда не был на него похож. Он не рос бессловесным рабом в тени тирании Владислава. Если бы не этот смертоносный яд, годами текущий в моей крови, если бы не жестокий, проклятый долг, которым его связали по рукам и ногам, мой сын никогда в жизни не поднял бы меч на стороне твоего отца. Я слишком хорошо знаю своего мальчика, я вижу его глаза. Он искренне не поддерживает этот кровожадный режим, он ненавидит его всей своей душой, каждой клеткой своего тела.

Елена с глубокой, материнской нежностью осторожно взяла дрожащую, прохладную ладонь Кристины в свои тёплые, ласковые руки.

— Ты должна поверить в своего мужа, милая. Наперекор всему — просто поверить. Он перевернёт всю землю, сделает всё возможное и невозможное, но он никогда не отдаст ваше дитя Владиславу. Ни первого первенца, ни второго — ни единого вашего ребёнка. Особенно того малыша, которого ему родит женщина, ставшая для него самым дорогой и единственным смыслом жизни. Макс любит тебя, Кристина, куда сильнее, глубже и отчаяннее, чем ты в силах себе представить.

Кристина долго, мучительно молчала, не отводя отстранённого взгляда от высокого окна, за которым по хмурому небу медленно и угрожающе ползли тяжелые, свинцовые тучи, предвещавшие скорую бурю.

— Я... я просто не верю, что он в одиночку сможет хоть что-то изменить, — наконец едва слышно прошептала она, и её голос тихо, болезненно надломился. В её печальных голубых глазах заблестели слезы. — Против жестокости моего отца нет абсолютно никакого приёма. Владислав подминает под себя и ломает абсолютно всех...

Елена лишь таинственно, мягко и мудро улыбнулась, чутко сжав её тонкие пальцы.

— Просто верь в него, Кристина. А сейчас... сейчас твоя самая главная битва — это ты сама и твой покой. Береги себя. Спи, досыта ешь, гуляй в саду. Твоему малышу очень нужны силы, чтобы родиться крепышом и выжить в этом непростом мире. А всё остальное... всё остальное предоставь сильным мужчинам и самой судьбе.