Холод Дворцовых Стен

Колёса тяжелой королевской кареты мерно и глухо стучали по булыжникам ночной мостовой, и этот монотонный звук казался Кристине отсчётом часового механизма на бомбе, которая вот-вот взорвётся, погребая под обломками весь её мир.

Макс сидел напротив — монументальная, неподвижная, тёмная фигура, чьё давящее присутствие ощущалось физически тяжело. Он не задавал ей ни единого вопроса, сохраняя зловещее молчание, но его тяжелый, колючий взгляд, изредка вспыхивавший в тёмном салоне при свете редких уличных фонарей, буквально прошивал её насквозь.

Кристина отстранённо смотрела в тёмное окно кареты, но видела лишь собственное бледное отражение и ту самую пульсирующую искорку, что совсем недавно вспыхнула на её ладони.

В её прежнем мире всё было совершенно иначе: развитая медицина давала женщине право выбора, право на ошибку, распоряжение собственным телом без страха быть казнённой или запертой в замке. Но здесь? В этом жестоком, пропитанном магией и древними законами мире её тело внезапно превратилось в государственную собственность, в инкубатор для вынашивания очередного венценосного наследника.

В её голове, разрывая разум на части, лихорадочно билась первая паническая, отчаянная мысль: «Если сделать это прямо сейчас... пока абсолютно никто не знает... пока магия плода не окрепла и не начала проявляться снаружи?»

Ведь можно же прервать эту нежеланную беременность? Наверняка у целителей есть специальные зелья, травы... Горькая настойка, которая бесследно смоет эту проблему... Она бы могла сразу после отъезда Макса на фронт тайком связаться с Анабель. Попросить подругу о помощи. Пока муж ничего не узнал. Пока не вернулся и не остановил её силой своей власти. Пока это ещё совсем маленький эмбрион, крошечная искорка силы, у которой, скорее всего, ещё даже не застучало сердце. Ведь срок совсем крошечный.

Холодный, липкий пот выступил у неё на висках, а кончики пальцев задрожали. Кристина с глухой яростью винила себя за непростительную, слепую беспечность. Как она могла забыть о магической защите и травяных настоях, которую ей дала Елена в ту самую первую, горькую и полную неведения брачную ночь? Бешеная жажда близости с Максом, эта внезапно нахлынувшая, всепоглощающая и ослепившая всё вокруг любовь заставила её полностью потерять контроль и забыть о банальных мерах предосторожности.

Но от мыслей о зелье сердце Кристины сжалось в болезненный, ледяной комок. Готова ли она на самом деле стать осознанной убийцей собственного ребёнка? Плода той самой чистой любви, о котором Макс так трепетно и с такой надеждой мечтал в их предрассветные часы? Малыша, которого её собственный отец, ещё даже не знающий о его существовании, уже мысленно превратил в бессердечную политическую марионетку и пленника золотой клетки.

Мысли метались, словно запертые в клетке птицы: с одной стороны — дикий страх перед Владиславом и нежелание дарить королю новое оружие, с другой — животный, святой трепет перед этой маленькой жизнью, в которой уже сплелись её магия и кровь Максимилиана. От этого неразрешимого выбора горло Кристины перехватило удушьем.

Когда карета замерла у парадного крыльца поместья Грейвальд, Макс молча подал ей руку. Его пальцы сжали её хрупкую ладонь чуть сильнее обычного — в этом сухом, властном жесте читалось недвусмысленное предупреждение: разговор не окончен. Следом за ними с глухим шумом подкатил второй экипаж, из которого с подобающим достоинством вышли Виктор и Елена.

У самого входа Виктор, невероятно воодушевлённый итогами бала и ослепительными перспективами безграничного влияния семьи при дворе, преградил сыну путь.

— Максимилиан, задержись на минуту, — его голос звучал торжественно, почти покровительственно. — Нам необходимо немедленно обсудить позиции рода Грейвальд в королевстве после сегодняшнего заявления Короля Владислава...

Кристина остро поняла: это её единственный шанс. Крошечная передышка, вырванная у судьбы. Не дожидаясь окончания фразы свёкра, она подхватила тяжелый, шуршащий рубиновый шлейф парадного платья и, сбивчиво пробормотав что-то о невыносимой усталости, почти бегом бросилась по широкой мраморной лестнице вверх.

Главное — запереться. Главное — сбежать от его удушающего взгляда и выиграть хоть немного времени. Уже утром Макс уедет на фронт, кровавая война заберёт всё его внимание, и у неё появятся дни, недели, чтобы найти хоть какой-то способ спастись... или найти ту самую горькую настойку, что смоет эту опасную тайну.

Ворвавшись в спальню, Кристина судорожно захлопнула дверь и изо всех сил прислонилась к ней спиной, пытаясь отдышаться. Бешеное сердце колотилось где-то у самого горла, перекрывая кислород. Набравшись храбрости, девушка подошла к зеркалу в резной раме и замерла. Вглядываясь в своё бледное, испуганное отражение, она медленно, с невольным трепетом приложила дрожащую ладонь к животу — туда, где прямо сейчас, скрытая от всего мира, зарождалась новая жизнь.

В памяти вспыхнула крошечная, нежная магическая пульсация, совсем недавно отозвавшаяся на её ладони. Внутри всё сжалось от отчаянной боли. Нет... Боги, нет! Она не сможет. Она просто не способна стать осознанной убийцей их общего ребёнка, крошечного плода той искренней, глубокой любви, что связывала их с Максом.

Но и просто ждать? Пассивно ждать того дня, когда её венценосный, жестокий отец отберёт их дитя в ту самую секунду, когда малыш издаст свой первый крик? Сделать собственного первенца очередным заложником, бездушной политической марионеткой в руках короля? Эта мысль жгла разум калёным железом. Она обязана найти выход. Найти решение. Что-то придумать, пока не стало слишком поздно.

Где-то на самых задворках сознания, сквозь панику и страх, пробилась крошечная, соблазнительная мысль: «Расскажи Максу. Доверься ему. Он сильный, он генерал, он найдет способ защитить вас. Он спасёт их семью...»

Но следом тут же накрыла ледяная волна сомнения. А если нет? Если Макс, свято преданный долгу и зажатый в тиски королем, не сможет противостоять монарху? Что, если в уплату за очередную спасительную дозу противоядия от яда он собственными руками приведёт их сына или дочь к подножию трона Владислава? Сможет ли она простить его, если он выберет долг перед короной, а не их ребёнка?

— Госпожа? Вы так бледны... — из тишины гардеробной бесшумно вышла Анна, её горничная, уже подготовившая шелковый халат и ночную сорочку.

Девушка подошла ближе и принялась ловко, привычным движением вынимать тяжелые драгоценные шпильки из сложной праздничной причёски Кристины. Густые, тяжёлые локоны мягкой волной рассыпались по плечам, и с каждой вынутой заколкой Кристине на миг казалось, будто она избавляется от части того невыносимого груза, что давил на неё весь этот проклятый вечер.

Едва горничная успела вынуть последнюю тяжелую шпильку, удерживавшую строгие рубиновые нити причёски, дубовая дверь в спальню распахнулась с глухим, грозным ударом.

Макс не постучал. Он вошёл, моментально заполняя собой всё пространство погружённой в полумрак комнаты, принося с собой шлейф ночной прохлады и сдерживаемого, удушающего гнева.

— Вон! — коротко, как выстрел из арбалета, бросил он застывшей прислуге.

Анна вздрогнула всем телом, не смея даже поднять глаз на разъярённого генерала, тенью проскользнула мимо него за порог, плотно притворив за собой тяжелую створку.

Кристина замерла перед зеркалом. Её плечи, обнажённые, хрупкие и бледные в свете канделябров, невольно напряглись, а пальцы сжались в кулаки. В зазеркалье она четко видела его силуэт: Макс медленно, с тягучей и опасной аккуратностью снимал черные кожаные перчатки — палец за пальцем, — не сводя с её отражения тяжелого, пронизывающего и насквозь жгучего взгляда.

На мгновение генерал зажмурился, и Кристина увидела, как на его шее над высоким воротником мундира вздулась и отчаянно забилась жилка. Он явно мысленно считал до десяти, изо всех сил пытаясь обуздать того дикого, раненого зверя, что проснулся в нём там, на балконе дворца, когда его люди донесли о сбежавшем Райане, а он застал жену за тайным шепотом с Анабель.

— Что происходит, Кристина? — его голос прозвучал пугающе тихо, без единой внешней эмоции, но от этого ледяного тона по коже девушки пробежала крупная дрожь. — Почему после десяти минут тесного разговора с этой целительницей ты выглядишь так, будто увидела призрака? О чём именно вы шептались там, в тени?

Кристина с глубоким вдохом заставила себя развернуться к нему лицом. Она порывисто прижала ладонь к груди, прямо поверх родового рубинового колье, которое теперь казалось не наградой, а раскалённым клеймом.

— Макс, ты снова всё преувеличиваешь... — её голос едва ощутимо дрогнул, но она отчаянно пыталась придать ему ровное звучание. — Я просто смертельно устала. Этот бесконечный бал, фальшивые улыбки, жуткий тост отца... сотни душных людей вокруг. У меня кружится голова, и всё, чего я хочу — это просто лечь и спать. Ты снова ищешь предательство и заговоры там, где их нет и в помине.

Макс резко вскинул голову, и в его потемневших серых глазах вспыхнул опасный, недобрый огонь. В несколько стремительных, чеканных шагов он сократил расстояние между ними до предельного минимума, нависая над ней всей своей монументальной, угрожающей фигурой.

— Не смей играть со мной в «непонимание»! — вскипел он, и эта внезапная, сокрушительная вспышка ярости оказалась стократ страшнее его прежнего ледяного молчания. — Я слишком хорошо знаю каждый твой жест! Я видел тот испуганный взгляд на балконе, видел, как ты судорожно прятала руку за спину, едва я подошёл! Я снова вижу эту проклятую стену, Кристина! Те же самые кирпичи из недомолвок, скрытности и лжи, которые ты возводила, между нами, четыре года назад перед своим побегом! Я был уверен, что мы прошли этот ад! Я думал, ты наконец веришь мне... — он споткнулся на полуслове, и тяжелые желваки на его скулах заходили ходуном.

В его груди с новой силой закипала отравляющая, слепая ревность. В мыслях генерала вспыхивали самые мрачные картины: Райан в столице, Анабель на балконе, затаённый страх в глазах жены... Он был награни уверенности в том, что они прямо сейчас планируют очередной побег, очередное предательство, выбивающее у него землю из-под ног. Идея о том, что Кристина снова может бросить его и вырваться из его рук, лишала генерала остатков хладнокровия.

Кристина несмотря на то, что её сердце колотилось в рёбра с такой силой, будто готово было выскочить из груди, продолжала упрямо стоять на своём. Она не могла, не имела права выдать истинную причину своего страха — рассказать о той искорке новой жизни, что зародилась внутри.

Подняв на мужа голубые, полные внутренней боли и скрываемого отчаяния глаза, она твердо и холодно произнесла:

— Я не понимаю, какие ответы ты хочешь услышать от меня, Макс. Что ещё я должна придумать или соврать, чтобы ты наконец успокоился и перестал видеть во мне врага?

Генерал внезапно замолчал. Его дыхание выровнялось, а лицо превратилось в абсолютно непроницаемую, пугающую маску из застывшего камня. На несколько секунд в комнате воцарилась леденящая тишина. Макс медленно повернулся и подошёл к окну, уставившись в непроглядную, глухую тьму садов поместья. Когда же он обернулся обратно к жене, в его потемневших серых глазах больше не было прежней вспыльчивой ярости — там застыла холодная, беспощадная военная решимость военачальника, привыкшего допрашивать врагов.

— Хорошо. Раз ты «не понимаешь», о чём я говорю, значит, всё отлично понимает Анабель, — его голос прозвучал отчеканено, ровно и пугающе тихо. — Утром я уезжаю на фронт, но перед этим загляну в её госпиталь. У меня есть отличные, глубокие подвалы в городских казармах, где самые молчаливые люди становятся удивительно разговорчивыми, когда речь заходит о государственной безопасности. Я вытрясу из неё правду, Кристина. Каждую секунду вашего тайного разговора на балконе. И поверь мне, её статус целительницы и дочери влиятельного лорда не остановит меня ни на мгновение.

Он с сухим треском бросил кожаные перчатки на дубовый стол и медленно, с ужасающей, въедливой аккуратностью начал расстёгивать верхние пуговицы глухого воротника мундира, не сводя с жены тяжёлого, выжидающего взгляда.

— Либо ты говоришь мне всё прямо сейчас, либо твоя подруга встретит этот рассвет на допросе в кандалах. Выбирай.

Просторная спальня в этот миг казалась слишком тесной для того удушливого, электрического напряжения, что вибрировало между ними. Кристина чувствовала, как тяжелое рубиновое колье на её шее окончательно превращается в раскалённую удавку, перекрывающую воздух. Объятая диким ужасом за жизнь Анабель и за их с трудом сохранённую тайну, она порывисто бросилась к мужу, сокращая расстояние. Словно утопающий, она мёртвой хваткой вцепилась пальцами в жёсткое, прохладное сукно его парадного мундира. Её глаза, расширенные от отчаяния, лихорадочно и молящее бегали по его каменному лицу.

— Макс, молю тебя! Я умоляю, оставь Анабель в покое! — её голос сорвался на надрывный, хриплый шёпот, полный подступающих слёз. — Она не сделала абсолютно ничего плохого! Она просто целительница, она... она верна мне, но никогда не сделает ничего в ущерб тебе!

Макс с глухим рыком резко перехватил её тонкие запястья. Его оголённые ладони, освобождённые от перчаток, были обжигающе горячими, а хватка — стальной, не оставляющей ни единого шанса вырваться. Он склонился к ней так близко, что Кристина увидела в его потемневших серых глазах дикую смесь ярости, слепой боли и отражение собственного испуга.

— Тогда почему ты вся дрожишь, Кристина?! — прорычал он прямо в её губы, и за этим звериным тоном проскользнула глубокая, невыносимая человеческая обида. — Почему ты снова лжёшь мне прямо в лицо?! Мои люди видели Даниэля Райана в столице сегодня ночью! Он был здесь, во дворце, прямо под носом у короны и стражи! И ты после этого хочешь, чтобы я поверил, будто твоя «связная» Анабель просто обсуждала с тобой погоду на балконе?!

Он встряхнул её за запястья, в слепом порыве совершенно не рассчитав силы. Отравляющая ревность, годами копившаяся в его раненой душе, теперь вырывалась наружу безудержным, ядовитым потоком, сжигая всё на своём пути.

— Отвечай мне! — требовательно выкрикнул он, и тяжелые желваки на его скулах ходили ходуном. — В этом всё дело?! В нём?! Ты пожалела, что вернулась ко мне?! Ты планируешь новый побег, пока я буду гнить на фронте?! Если твоя подруга помогает тебе уйти к нему — я клянусь всеми богами, я лично вынесу ей смертный приговор за измену короне!

Кристина замерла, пораженная его сокрушительным признанием. Даниэль был здесь? На этом проклятом балу? Прямо во дворце её отца, под самым носом у охраны и ищеек Грейвальда?

Её сердце пропустило тяжелый, болезненный удар, но вовсе не от вспыхнувшей любви или тоски по прошлому — а от дикого, леденящего кровь осознания того, в какую чудовищную, смертоносную ловушку они все попали. Если Макс убежден, что её тайный разговор с Анабель связан с Даниэлем, то никакие мольбы его не остановят.

— Я не знала... Макс, клянусь своей магией и своей жизнью, я понятия не имела, что он здесь! — закричала она, и горячие слезы глухого отчаяния зажгли, обожгли её голубые глаза, застилая взор. — Я не видела его, Макс! Я даже не догадывалась! Я не хочу к нему возвращаться! Неужели после всего, что было, между нами, за этот месяц... после каждого нашего утра, после каждой ночи и каждого поцелуя... ты всё ещё веришь, будто я ищу спасения у Даниэля?!

— Я думаю, что ты мастерски научилась носить лицемерные маски, принцесса! — Макс с глухим рыком отпустил её тонкие запястья и резко отвернулся, запуская ладонь в свои темные волосы и отбрасывая их назад.

Его дыхание было рваным, а плечи ходили ходуном от нахлынувшей ревности и боли:

— Ты строишь, между нами, глухие стены быстрее, чем я успеваю их пробивать и разрушать! Ты шепчешься по тёмным углам, ты до смерти бледнеешь при первых же словах тоста о наших будущих наследниках, ты бежишь от меня на балкон к подруге, которая уже однажды помогала тебе тайком встречаться с ним за моей спиной! Что, по-твоему, я должен думать, Кристина?! Какого еще вывода ты от меня ждешь?!

Кристина видела перед собой его спину, напряженную, как натянутая до предела стальная струна. И в этой разрушительной ярости мужа она с предельной, обнаженной четкостью прочла истину: его гнев был лишь сокрушительным щитом для глубоко кровоточащего, израненного сердца. Макс был полностью съедаем диким, животным страхом её потери. Страхом, что его снова предадут, что у него вырвут единственную женщину, ради которой он дышал и рисковал жизнью.

Кристина с ужасом осознала: если она прямо сейчас не скажет ему истинную правду, Анабель действительно не доживет до рассвета. Макс в его нынешнем, безумном от ревности состоянии не пощадит никого. Он раздавит любого, кто встанет на его пути, пытаясь докопаться до истины.

— Анабель не помогала мне с Даниэлем... — тихо, почти беззвучно произнесла она, вытирая слезы тыльной стороной дрожащей ладони.

Её надрывный голос внезапно потерял прежнюю панику, став странно ровным, отрешенным и пустым:

— Она помогала мне совсем с другим. С тем... что касается исключительно нас двоих.

Макс медленно, нехотя обернулся. Его взгляд оставался колючим, тяжелым, пропитанным глубоким недоверием, но в глубине серых глаз вспыхнул настороженный, дикий огонёк.

— И что же это? — с ледяной, въедливой интонацией спросил генерал, чуть прищурившись. — О чём таком исключительно «личном» тебе потребовалось шептаться в ночной тени с целительницей, скрываясь от собственного мужа?

Кристина тяжело сглотнула подступивший к самому горлу ком. Её невидимый выбор был окончательно сделан. Третьего пути судьба ей не оставила: либо она прямо здесь и сейчас доверяет свою самую страшную, опасную тайну мужу, либо своими руками отдает преданную подругу на растерзание допросным подвалам.

— Ты ведь так сильно хотел настоящую семью, Макс... — едва слышно прошептала она, преодолевая леденящий страх и делая один медленный, робкий шаг к нему навстречу. — Помнишь?.. Ты сам говорил мне, что больше всего на свете мечтаешь о нашем ребёнке...

Слова Кристины упали в звенящую, мертвую тишину спальни, словно тяжелые, обжигающие капли раскаленного свинца.

— Я беременна, Макс...

Генерал застыл. Воздух в комнате мгновенно сгустился, превращаясь в невидимый монолит, а кислород в его легких будто выкристаллизовался в острое, колкое стекло. Все его тело одеревенело. Безумная, отравляющая ревность, которая еще секунду назад выжигала его внутренности ядовитым пламенем и заставляла кровь стучать в висках, мгновенно погасла, оставив после себя лишь оцепенение, звенящую пустоту и оглушительное, ошарашенное осознание.

Дитя. Его кровь, его плоть. Плод их страстных, безумных ночей, о котором он тайно грезил, но даже в самых смелых мечтах боялся надеяться...

Кристина с тихим, надрывным вздохом бессильно опустилась на край их огромной постели. Ее ноги больше не держали, а дрожащие пальцы судорожно, до побелевших костяшек, комкали шелковое покрывало. Голос принцессы звучал глухо, словно из глубокого колодца, разбито и надломлено:

— После того поздравительного тоста отца... я всё поняла. Поняла с жуткой, беспощадной отчетливостью. У нас никогда не будет настоящей семьи, Макс. Владислав заберет его у нас сразу же после рождения. Он заберет дитя и сделает из нашего ребенка очередного наследника престола, навечно запертого в золотых, холодных стенах. А мы с тобой... мы будем лишь редкими, бесправными гостями в его собственной жизни!

Макс медленно, словно сквозь толщу воды, повернулся к ней. На его обычно непроницаемом лице отразилась целая буря, неуправляемая гамма чувств. Первой пробилась дикая, стихийная, ослепляющая вспышка чистой радости — он станет отцом! Его Кристина, его единственная и любимая женщина не предавала его. Она не сбегает к Даниэлю, не ищет спасения у другого мужчины — она носит под сердцем его собственное продолжение.

Грудь генерала вздымалась от частых вдохов. Он порывисто сделал шаг к ней, готовый прямо сейчас упасть перед ней на колени, сжать в объятиях, прижать к груди, спрятать от всего жестокого мира и поклясться собственной жизнью, что ни один король, ни один тиран на свете не коснется их семейного счастья...

Но прямо на полпути Макс резко остановился.

Его взгляд наткнулся на ее болезненно опущенные, дрожащие плечи. На то, как Кристина отчаянно и упорно избегала встретиться с ним взглядом, уткнувшись взором в пол. В эту самую секунду холодный, въедливый аналитический ум опытного солдата начал стремительно складывать жуткий, мозаичный пазл из ее странного поведения, из ее нервных вздрагиваний, тайного шепота с Анабель в тени балкона и этого невыносимого, отчаянного молчания.

— Когда ты собиралась мне об этом сказать? — его голос резко изменился, упав до опасного, низкого бархата, вибрирующего от мгновенно вспыхнувшего, жгучего подозрения. — И собиралась ли ты говорить мне вообще, Кристина?

Кристина продолжала упрямо молчать, но это молчание сейчас рушилось на него тяжелее и громче любого отчаянного крика. Она только сильнее сжала дорогими тканями пальцы, комкая ткань покрывала.

— Отвечай мне! — Макс сделал стремительный, чеканный шаг вперед, нависая над ней всей своей мощной фигурой. — Неужели ты планировала сбежать вместе с моим ребенком? Навсегда скрыть его от меня, вычеркнуть из моей жизни? Или... — он внезапно осекся, и в его сузившихся серых глазах вспыхнуло нечто по-настоящему дикое, страшное и разрушительное. — Или ты хотела полностью избавиться от него? Решить эту «проблему» по особым рецептам своей подруги-целительницы, пока я ничего не узнал?!

Кристина вскинула на него испуганный, затравленный взгляд, вспыхнувший в полумраке спальни подобно вспышке молнии. В этом полном отчаяния, вздрагивающем взоре Макс с леденящей душу отчетливостью прочитал подтверждение своих самых худших, самых диких догадок. Она действительно об этом думала.

Гнев, который, казалось, лишь ненадолго затих под тяжестью оцепенения, вернулся с удесятеренной силой, превращаясь в сжигающую все на своем пути неконтролируемую бурю.

Совершив один стремительный, хищный шаг, он рывком поднял ее с постели. Его пальцы, подобно стальным тискам, со сжимающей силищей впились в ее хрупкие, дрожащие плечи, натягивая ткань тонкого платья.

— Макс, я бы никогда... — попыталась оправдаться девушка, ее голос сорвался, а на глаза навернулись крупные, слепящие слезы.

Но он не дал ей договорить, бесцеремонно перебивая на полуслове:

— Ты не имела права! — прорычал он ей прямо в лицо. Его тяжело вырывающееся дыхание, горячее и опаляющее, обжигало ее побледневшую кожу. — Ты не имела никакого права принимать решение за нас двоих! Это мой ребенок! Моя кровь, моя плоть! Ты хотела убить его только потому, что испугалась призрачных теней во дворце?!

— Макс, ты не понимаешь! Это же клетка! Золотая, но клетка! — вскрикнула Кристина, бессильно и отчаянно пытаясь вырваться из его хватки, но он лишь сильнее сдавил ее плечи, лишая малейшей возможности отвернуться и заставляя смотреть прямо в свои горящие яростью глаза.

— Я понимаю только одно: ты снова предала мое доверие! — его низкий, глубокий голос сорвался на опасный, хриплый шепот, от которого по коже бежали мурашки. — Ты смотрела мне прямо в глаза, ты с той же страстью отвечала на мои ласки, точно зная, что внутри тебя уже зародилась новая жизнь... и при этом ты планировала тихо уничтожить ее за моей спиной?!

Этот роковой момент стал глубокой, неизлечимой трещиной, с оглушительным треском расколовшей их и без того хрупкий мир надвое. В сузившихся, потемневших глазах Макса Кристина больше не была просто нежной, любимой женщиной, которую хотелось заслонить собой от любых невзгод. Теперь она стала той, кто из-за собственного панического страха готова была бесследно принести в жертву их общее будущее. В его ярости мешалась невыносимая, дикая обида: он был готов пойти войной против всего королевства, вступить в схватку с самим королем и сгореть дотла ради нее, а она... она не доверила ему даже жизнь их собственного, еще не рожденного дитя.

Кристина видела перед собой вовсе не любящего мужа, а разгневанного, беспощадного бога войны, готового сокрушать все на своем пути. Настоящий, парализующий ужас ледяной волной накрыл ее с головой. Девушка с ужасающей ясностью осознала, что этой ночью потеряла нечто гораздо большее, чем просто тайну, которую пыталась уберечь, — она бесповоротно потеряла ту безграничную, стальную веру, которую Макс едва начал к ней питать.

— Я не позволю тебе, — Макс чеканил каждое слово, разделяя их тяжелыми паузами, и в его голосе отчетливо слышался сухой, леденящий лязг кандалов. — Отныне ты не сделаешь и шагу без моего ведома. Каждая твоя прогулка, каждое зелье, каждая встреча — абсолютно всё будет под моим жестким, непрерывным надзором. Ты родишь этого ребенка, Кристина. Даже если мне придется собственной рукой приковать тебя к этой кровати!

Он резко оттолкнул её от себя. Кристина качнулась назад и едва удержалась на ногах, бессильно опершись о резной столбик кровати. Сглотнув подступающий к горлу ком, слез, она сквозь пелену оглушительного страха смотрела, как он резким, размашистым движением хватает с кресла свой тяжелый военный плащ.

Звук тяжелой дубовой двери, с грохотом захлопнувшейся за спиной Максимилиана, отозвался в погружённой в полумрак спальне подобно раскату грома.

Кристина осталась одна в этой оглушающей, давящей тишине, которая сейчас казалась стократ тяжелее любого, даже самого неистового крика. Она застыла посреди комнаты, всё ещё физически чувствуя на своих плечах горячий, отчаянный жар его стальных ладоней и леденящий холод его брошенных в лицо яростных слов. Роскошное рубиновое платье, которое ещё час назад в бальном зале казалось ей символом величия и триумфа, теперь тянуло её к полированному паркету неподъёмным, мёртвым грузом — словно чужие доспехи, которые она никогда не заслуживала носить.

Силы внезапно и окончательно покинули её.

Подкосившиеся ноги перестали держать, и Кристина бессильно рухнула на край их огромной постели. Из её груди вырвались первые рыдания — надрывные, горькие, удушающие. Она плакала не от банального испуга перед гневом мужа и не от его суровых угроз, а от глубокого, выжигающего душу одиночества.

В этом жестоком мире, где всё правилось волей королей, амбициями лордов и силой генералов, её собственное тело в мгновение ока перестало ей принадлежать. Она превратилась лишь в драгоценный сосуд для будущего наследника венца, в инструмент политической власти, в беспомощную пешку на кровавой доске двух великих домов. Что было страшнее всего — теперь даже Макс, её единственный защитник, её муж и опора, смотрел на неё с отвращением и глубокой обидой, как на предательницу, готовую уничтожить его собственную плоть.

— Ты не понимаешь... Боги, Макс, ты ничего не понимаешь... — в бессилии шептала она сквозь слезы, зарываясь лицом в мягкие прохладные подушки, которые всё ещё хранили его родной, терпкий запах кожи.

Перед её закрытыми глазами вставала не уютная детская колыбель в тихом семейном поместье, а ледяные решётки дворцовых покоев. Она наяву видела холодные, безжалостные глаза Владислава, который будет беззастенчиво забирать её дитя каждое утро, чтобы с пелёнок учить его тонкой ненависти, политическому расчёту и жестокости — точно так же, как весь последний месяц он пытался перековать её саму.

И Макс...

Её мужественный, страстный Макс, который ещё пару часов назад кружил её в вальсе и целовал на глазах у всего королевства, теперь обещал приковать её к этой кровати, обещал тотальный надзор, жесткий контроль и лишение свободы.

Горячие слезы обжигали бледные щёки, смывая остатки праздничного макияжа и оставляя после себя лишь дорожки боли. Кристина чувствовала себя бесконечно маленькой, растоптанной и совершенно беспомощной.

А снизу, из глубины первого этажа и замкового двора, сквозь закрытые окна уже доносились приглушённые, суровые голоса, сухой лязг металла и торопливый шум сборов — поместье Грейвальд готово было отправить своего генерала обратно на кровопролитный фронт.

Кристина с тихим ужасом осознавала, что на рассвете Макс уедет в дым сражений, унося с собой эту ядовитую обиду и глухую ненависть. Эта проклятая, расколовшая их жизнь ночь останется их единственным, последним воспоминанием друг о друге на долгие, мучительные месяцы.