Холод Дворцовых Стен

Шаги Макса грохотали по-пустому, погруженному в полумрак коридору, словно удары тяжелого молота по наковальне. Воздух в легких мгновенно превратился в раскаленный свинец, обжигающий каждое дыхание. Мундир, который еще вечером сидел на нем безупречно и подчеркивал выправку воина, теперь душил его, сдавливал грудную клетку железным обручем, не давая сделать даже глубокий вдох. На ходу он рванул тугой воротник, с яростной силой расстегивая пуговицы одну за другой и едва не выдирая их с мясом вместе с тканью. Ему нужно было пространство. Ему жизненно необходимо было свежее небо. Но он был намертво заперт в каменном мешке собственных нерушимых обязательств и чужих интриг.

Он буквально влетел в свою спальню, и звук тяжело захлопнувшейся дубовой двери отозвался глухим, болезненным стоном дерева. Натянутая до предела тишина комнаты тут же взорвалась от яростного удара — кулак Макса с размаху врезался в обнаженную каменную стену. Древняя кладка откликнулась глухим гулом. Дикая боль моментально обожгла костяшки, сдирая кожу, и прошила руку до самого плеча, но он лишь крепче стиснул зубы — до хруста в сжатых челюстях. Эта резкая физическая боль была сейчас единственным отчаянным способом хоть ненадолго заглушить тот разрушительный хаос и бешенство, что кипели в его крови.

— Черт бы тебя побрал, Кристина! — прохрипел он в отзвеневшую пустоту, и его собственный голос показался ему чужим, надломленным.

Его буквально трясло от всепоглощающего гнева. Она снова решила взять всё на себя. Запереться в своей гордости и молчании. Словно он был не её мужем, не отцом этого ребёнка, а лишь случайным прохожим, чьё мнение не имело ни наименьшего веса, ни права быть услышанным. Она пыталась украсть у него не просто наследника — она пыталась украсть саму его суть, его предназначение как мужчины и защитника. Её глухое недоверие жгло и калечило душу сильнее любого ядовитого вражеского клинка. После всех прожитых вместе ночей, после каждого прошептанного слова, после всего, через что они прошли... она всё еще видела в нем лишь слепого исполнителя воли Владислава. Цепного пса короля, не способного на самостоятельный шаг.

Но за этой кипящей, ослепляющей яростью, как за истончившимся слоем льда над бездной, скрывалась страшная, отравляющая мука самобичевания. Макс тяжело, словно на него обрушилась вся тяжесть сводов поместья, опустился на край кровати и сжал голову руками. Пальцы до боли, до белых костяшек впились в волосы.

Он знал, почему она молчала. Эта леденящая душу правда была самой горькой из всех.

Он действительно был заложником. Связанным, затравленным, не имеющим права на ошибку. Каждое его решение, каждый стратегический шаг на фронте, каждый вздох были взвешены на дьявольских весах, где на одной чаше лежала тонкая, угасающая жизнь его матери. Владислав не просто доверил ему армию и дал в руки меч — он надел на него тяжелые золотые кандалы. А недавний тост короля во дворце стал прямым, недвусмысленным и ядовитым предупреждением: будущий ребенок — это лишь новый, еще более прочный замок на этих кандалах.

Гнев Макса на Кристину был столь исступленным именно потому, что в глубине своей терзаемой души он слишком хорошо понимал её страх. Он сам леденел от этого страха каждую ночь. Но если бы она просто пришла к нему... Если бы доверилась, открыла сердце, а не возводила между ними новые стены...

— Мы бы нашли выход... — прошептал он в надвигающуюся темноту спальни, и его голос окончательно сорвался, потонув в тяжелом, прерывистом дыхании. — Слышишь? Мы обязательно нашли бы выход...

Он бы вырвал эту победу зубами. Сразился бы с самой смертью, дошел бы до конца и принес Владиславу голову Кассиана Райана, закончив эту проклятую, затянувшуюся войну одним сокрушительным ударом. И тогда он потребовал бы — не умолял, не просил, а веско, имея за спиной силу победы, потребовал — полную свободу и противоядие для Елены и абсолютную неприкосновенность для своего первенца. Но Кристина не дала ему даже крошечного шанса. Она предпочла тихий, трусливый заговор за его спиной.

Темное, леденящее отчаяние накрыло его тяжелой, удушающей волной. Макс сидел в полумраке спальни, неподвижно глядя на свои сбитые, окровавленные костяшки. Уже скоро за окном вспыхнет рассвет. Завтра — фронт, где жестокая смерть снова будет непрерывно смотреть ему прямо в лицо. Он уходит туда, на войну, оставив за каменной стеной единственную женщину, которую любит больше собственной жизни, но которой теперь просто не способен смотреть в глаза. Он чувствовал себя полководцем, с треском проигравшим свою самую главную, самую важную битву еще до ее первого выстрела — битву за собственную семью.

Едва глухое эхо от яростного удара кулаком о каменную стену затихло в ушах, в дверь робко, но вместе с тем настойчиво постучали.

— Убирайтесь! — прорычал он с дикой, звериной угрозой, даже не оборачиваясь к выходу. — Я сказал, что не хочу никого видеть!

— Максимилиан, это я. Впусти меня, пожалуйста.

Родной голос матери подействовал на него как ушат ледяной воды, мгновенно сбивая первую волну агрессии. Макс на мгновение зажмурился, шумно и судорожно выдохнув сквозь сжатые зубы. Вездесущие, въедливые слуги... Конечно же, стены древнего поместья Грейвальд имели слишком много чутких ушей, и весть о грандиозном, страшном скандале в покоях принцессы долетела до Елены куда быстрее, чем генерал успел дойти до своей комнаты. В его голове живо всплыла картина, как пугливые горничные, прижимая дрожащие ладони к губам, шептались по темным углам о «страшном гневе генерала», и это понимание лишь подлило ядовитого масла в пылающий огонь его раздражения.

Он в два шага пересек комнату и рывком отворил тяжелую дверь.

Елена стояла на пороге, поплотнее кутаясь в изящный домашний шелковый халат. Её бледное лицо, всё ещё хранившее следы парадного вечернего макияжа с королевского бала, казалось измождённым и глубоко встревоженным.

— Мама, сейчас далеко не лучшее время для разговоров, — сухо отрезал он, всем своим мощным корпусом преграждая ей путь в спальню. — Я на пределе. Иди спать.

Однако Елена даже не вздрогнула от его грубого, резкого тона. С мудрым, спокойным терпением она мягко, но непреклонно отстранила его стальную руку и твердым шагом прошла вглубь комнаты. Её пристальный взгляд мгновенно оценил беспорядок, следы крови на полу и свежую паутину трещин на штукатурке там, где пришелся его безумный удар.

— Наведи порядок в своих чувствах и мыслях, Макс, — произнесла она, медленно поворачиваясь к сыну. Её голос звучал тихо, но в каждом слове отчетливо чувствовалась привычная сталь. — Слуги в этом доме всегда слышат и замечают намного больше, чем думают их господа. Ты только что устроил дикую, безобразную сцену, которую уже завтра с жадностью будут обсуждать в каждой прачечной и на каждой кухне столицы.

Макс иронично, почти болезненно искривил губы, медленно подступая к тяжелому дубовому столу и опираясь на его темную полированную поверхность дрожащими, окровавленными руками.

— Что ж, остается лишь надеяться, что им понравилось шоу, — прочеканил он с ядовитым сарказмом. — Билеты в первом ряду сегодня были совершенно бесплатными. Но вынужден разочаровать почтеннейшую публику — номера на бис не предвидится. Уже на рассвете я уезжаю на фронт, подальше от этого проклятого серпентария и его интриг.

— Прекрати паясничать, Максимилиан! — Елена впервые за вечер резко повысила голос, и в пространстве комнаты этот властный тон прозвучал словно выстрел. Макс невольно замолчал, сжав зубы. Мать подошла к нему почти вплотную, глядя с такой силой в глазах, перед которой пасовала даже его ярость. — Ты станешь отцом! Ты хоть на секунду способен осознать это своей горячей головой? В Кристине сейчас течет твоя кровь, в ней зарождается новая жизнь, твой первенец! А ты ведешь себя как оскорбленный мальчишка, которому просто не додали внимания!

— Отцом?! — Макс резко выпрямился во весь рост, и в его серых глазах с новой силой полыхнула обжигающая ярость. — Ты всерьез называешь это отцовством?! Она скрывала всё от меня, мама! Она шепталась по темным углам с Анабель, она искала тайные способы... — он внезапно осекся, задохнувшись собственным гневом и не в силах произнести вслух страшную, отравляющую догадку о ядовитой настойке. — Она не доверяет мне! Ни на грош! Она смотрит на меня и боится точно так же, как своего проклятого, деспотичного отца!

— А разве ты дал ей хотя бы один реальный повод для доверия, Макс? — Елена горько, печально усмехнулась, опустив плечи. — Посмотри на себя со стороны. В ее глазах ты — верная, карающая рука Владислава. Ты — верховный генерал, который молча и безропотно глотает любые оскорбления и унижения короля ради моего спасения и ради своей службы. Что, по-твоему, она должна была подумать? Что чувствовала эта испуганная девчонка, когда своими глазами видела, как ты стоишь по стойке «смирно», пока её отец на весь дворец объявляет ваш нерожденный плод своей личной собственностью? Ты ведь даже слова не сказал вопреки, Макс! Ты молчал!

— Потому что на кону стояла твоя жизнь! — с отчаянием выкрикнул Макс, и в его голосе проскользнула глубокая, нечеловеческая боль. — Потому что один мой неверный жест — и король уничтожил бы тебя! Я связал себе руки ради тебя, а она решила, что я продал её и нашего ребенка!

— Тем не менее, она увидела лишь твое молчание, — тихо, но непреклонно ответила Елена. — Для неё это молчание было страшнее любого предательства.

Елена медленно опустилась на край его постели, аккуратно расправив длинные полы шелкового халата, и негромко, с материнской нежностью похлопала по покрывалу рядом с собой, призывая его сесть.

Макс не шелохнулся. Он так и замер в центре комнаты, словно изваяние из черного камня, буравя мать тяжелым, измученным и потемневшим от страданий взглядом. Натянутая тишина спальни давила на уши. В его душе, еще минуту назад выжженной яростью, обидой и ревностью, внезапно зашевелилось липкое, леденящее предчувствие чего-то неизбежного и страшного.

— Мама, к чему вообще весь этот разговор? — голос Макса звучал глухо, словно он выталкивал каждое слово через силу. — Ты пришла сюда среди ночи только для того, чтобы прочитать мне нотации об отцовстве и моих ошибках? Поверь, я и без того слишком хорошо знаю, что именно я натворил и какую цену за это плачу.

— Если бы ты действительно всё понимал, Макс, ты бы сейчас не стоял здесь и не крушил стены, — мягко качнула головой Елена, глядя на его окровавленную руку. — Ты бы искал способ исправить то, что еще можно спасти.

Елена медленно подняла на него глаза, и в их глубоких, потемневших от усталости зрачках Макс с неожиданной остротой увидел не ожидаемый упрек, а бездонную, бесконечную, жертвенную нежность. Этот взгляд проникал в самую душу, сдирая всю его внешнюю броню.

— Для матери нет на свете муки страшнее, чем видеть непрестанные страдания собственного ребенка, Максимилиан, — тихо, но с глубоким трепетом начала она, и её голос натянулся, словно тонкая струна. — Совершенно неважно, крошечный ли это младенец в колыбели или взрослый, умудренный жестоким опытом мужчина в генеральском мундире. Но беспомощно наблюдать за тем, как твое дитя берут в заложники, как им откровенно помыкают, безжалостно шантажируя твоей собственной угасающей жизнью... это медленная, мучительная смерть, Макс. Это тысячекратно хуже любого яда, разъедающего мою кровь.

— Я делаю лишь то, что обязан делать! — Макс резко вскинул голову, и его челюсти сжались так, что на скулах заходили желваки. — Я вырываюсь из когтей смерти и каждый божий день добываю тебе жизнь! Чего бы мне это ни стоило!

— Нет, сынок. Ты медленно продаешь свою душу по крошечным кусочкам, чтобы купить мне еще один короткий вдох, — Елена печально и нежно улыбнулась, качнув головой. — Четыре года назад, когда Кристина сбежала и скрылась, ты окончательно сломался. Я видела это каждый день. Я чувствовала твою мертвую пустоту. Если бы не эта отчаянная необходимость спасать меня и добывать противоядие, ты бы просто не выжил. Ты бы бросился на вражеские мечи в первом же бою или позволил Владиславу казнить себя на плахе, потому что она забрала с собой всё твое желание жить и бороться. Весь этот последний месяц я молилась, глядя, как ты постепенно оживаешь рядом с ней. Как в твоих глазах снова начинает теплиться живой свет, а не только холодная, бесчувственная сталь.

Она сделала судорожный, глубокий вдох, и её тонкая, исхудавшая ладонь, покоившаяся на покрывале, заметно дрогнула.

— Но теперь всё кардинально изменилось. Кристина вернулась. Она носит под сердцем твоего первенца. У тебя теперь есть ради кого жить, ради кого дышать и за что сражаться до последнего вздоха, абсолютно не оглядываясь на немощную, умирающую мать. Ты больше не должен — слышишь меня, Макс? — ты не имеешь никакого права как отец выбирать между моей догорающей жизнью и будущим своего собственного ребенка!

В погруженной в полумрак спальне воцарилась такая звенящая, давящая тишина, что стало отчетливо слышно, как мерно потрескивает и догорает на столе одинокая свеча.

Макс медленно, шаг за шагом осознавал страшный, кошмарный смысл ее слов. Липкий холод в его груди мгновенно превратился в настоящий, сковывающий арктический мороз. До него наконец дошло, к чему именно она клонит. Она предлагала ему свободу ценой своего последнего вздоха, ценой собственного отказа от борьбы за жизнь.

— Нет... — едва слышно прошептал он, и его мужественное лицо исказилось от дикой, нечеловеческой боли. — Нет, мама! Даже не смей об этом думать! Ты решила просто... уйти? Отказаться от противоядия? Оставить меня совсем одного в этом проклятом аду?!

— Я хочу освободить тебя, Макс, — Елена поднялась с края постели и подошла к нему вплотную, мягко и бережно беря его лицо в свои худые, дрожащие ладони. — Пока я жива и вынуждена каждый месяц нуждаться в противоядии, ты — бесправный раб Владислава. Покорная марионетка на его нитях. Пока я дышу, этот тиран сможет заставить тебя отдать своего ребенка, предать Кристину, сжечь целый город или бросить воинов на верную смерть. Я больше не хочу и не буду быть твоими тяжелыми кандалами, Макс. Я хочу, чтобы ты наконец стал тем мужчиной, которого я с такой любовью растила, — гордым, непокорным, свободным и способным защитить тех, кого ты любишь.

— Я против! Слышишь?! Я категорически против! — вскричал Макс, и в его глазах впервые за долгие годы блеснули незваные, горячие слезы. Он резко перехватил её руки, сжимая их в своих ладонях почти до боли, будто пытаясь физически удержать мать в этом мире. — Я найду другой выход! Обязательно найду! Я закончу эту проклятую войну одним ударом, я заберу тебя, Кристину, нашего нерожденного ребенка — мы уедем отсюда так далеко, где руки Владислава нас никогда не достанут! Не смей говорить о смерти как о решении! Ты — всё, что у меня было и ради чего я дышал все эти ужасные годы!

— Теперь у тебя есть Кристина и то невероятное чудо, что уже растет внутри неё, — Елена ласково погладила его по щеке, абсолютно игнорируя его отчаянные протесты. — Твоя верность, твоя сила и твоя жизнь отныне принадлежат им. Никому больше. Не позволяй королю сделать твоего сына такой же бесправной марионеткой, какой ты стал из-за меня и моей болезни.

— Я не смогу... Господи, мама, я просто не смогу ежедневно смотреть, как ты угасаешь на моих глазах, зная, что мог спасти тебя любой ценой! — Макс бессильно прижался лбом к её хрупкому плечу, и его широкие, обычно каменные плечи впервые затряслись в горьком, беззвучном рыдании. — Пожалуйста, мама... я умоляю тебя, не делай этого. Не оставляй меня...

Это был момент полного краха великого и непобедимого генерала. Перед лицом этой величайшей материнской жертвы вся его военная мощь, грозный авторитет и разрушительная магическая сила оказались совершенно бесполезны и бессильны. Макс чувствовал, как земля буквально уходит из-под ног: мир, который он годами отчаянно пытался удержать на своих плечах ради спасения матери, окончательно рушился, требуя за долгожданную свободу невыносимую, кошмарную плату.

— Ты сильнее, чем думаешь, сынок, — нежно прошептала Елена, погладив его по темным волосам, пока он прятал лицо у неё на плече. — Ты справишься. Ради них.

Елена положила ладони на плечи сына, слегка отстраняя его, и в этом движении было столько величественного спокойствия и умиротворения, что Максу стало по-настоящему страшно. Она смотрела на него не как на грозного командующего армией, а как на своего маленького мальчика, которому нужно раз и навсегда объяснить самую горькую, но неизбежную истину в мире.

— Это мой осознанный выбор, Максимилиан, — её голос звучал абсолютно ровно, твердо и без единой капли сомнения. — Ты должен отпустить меня. Позволить мне уйти — один раз и навсегда. Только так ты сможешь вырвать свою семью и своего первенца из кровавых когтей Владислава. Другого пути просто не существует, Макс. Пока я остаюсь твоим самым слабым местом, ты никогда не расправишь плечи и не сделаешь решающий шаг.

— Мама, одумайся! Пожалуйста, услышь меня! Ты просишь меня просто стоять в стороне и беспомощно смотреть, как ты угасаешь?! Отец... Виктор вообще знает об этом решении? Неужели он позволит тебе поступить так?!

Елена горько и почти незаметно усмехнулась, печально качнув головой.

— Твой отец окончательно ослеплен, Максимилиан. Обманчивый блеск короны на голове будущего внука выжег в нём абсолютно всё остальное — всё человеческое и живое. Виктор видит великое будущее и незыблемое величие нашего рода там, где я вижу только кровавые цепи и вечное рабство. Ему знать об этом не просто не нужно — категорически нельзя. Он никогда этого не поймет. Он назовет мой шаг предательством и безумием, а не единственным возможным спасением для тебя.

Она чуть сжала его пальцы, заставляя сына посмотреть ей прямо в глаза и не давая ему отвернуться от этой суровой, бьющей наотмашь правды.

— Ты должен наконец снять розовые очки и понять, Макс: пока жив Владислав, никому из вас покоя не будет. Его верные ищейки рано или поздно найдут вас в любом, даже самом глухом уголке этого мира. За какими бы неприступными горами вы ни спрятались, за какими бы бескрайними морями ни скрылись — он всё равно придет за своей кровью. Он придет, чтобы забрать твоего ребенка и превратить его в очередную марионетку.

Макс почувствовал, как в его груди быстро разрастается холодная, леденящая дыра пустоты и отчаяния. Он с трудом сглотнул плотный, болезненный ком, вставший в горле, и его всегда уверенный голос превратился в надтреснутый, сиплый шепот:

— Неужели ты... ты действительно хочешь, чтобы я изменил короне? Чтобы я наплевал на всё, предал священную клятву и поднял оружие против Владислава?!

— Я хочу лишь одного — чтобы ты спас свою семью любой ценой, — отрезала Елена, и в её глазах на мгновение вспыхнула яростная, опасная сила истинной львицы, защищающей свой прайд от смертельной угрозы. — А методы... методы ты выберешь сам. Ты великий стратег, Макс. Ты лучший, самый опасный полководец этого королевства. Тебе и только тебе решать, как, где и когда нанести решающий удар.

Она снова нежно погладила его по дрогнувшей щеке,.

— Я не уйду завтра и не сделаю ничего глупого, что бы выдало нас. Чтобы не привлекать подозрительного внимания Владислава и его вездесущих шпионов, я буду дисциплинированно принимать противоядие еще некоторое время. Я дам тебе этот зазор, это драгоценное время, чтобы ты успел продумать каждый шаг и всё подготовить. Но когда придет неизбежный срок... ты не должен колебаться ни секунды. Ты должен быть полностью готов стать свободным.

Макс тяжело прикрыл глаза, и одна-единственная горячая слеза всё же скатилась по его лицу, глубоко прорезав щеку и быстро исчезая в темном воротнике парадного мундира. В этот момент внутри него что-то надломилось. Он с ужасающей ясностью понял: мать уже всё для себя решила. Она окончательно подписала себе смертный приговор, решив принести себя в жертву, чтобы подарить ему то, чего у него никогда не было с самого детства, — жизнь без чужой воли, жизнь без тяжелых цепей и жестоких приказов тирана.

— Я... я не знаю, смогу ли я, мама... — прошептал он сдавленно, с отчаянием прижимаясь горячим лицом к её прохладным ладоням. — Не знаю, хватит ли у меня сил пройти через это и смотреть, как ты уйдешь...

— Сможешь, — твердо и безупречно уверенно ответила Елена, без тени сомнения смотря на сына. — Ты обязательно сможешь, Максимилиан. Ради Кристины. Ради того крошечного, невинного сердца, что уже так отчаянно и ритмично бьется внутри неё. Ты — Грейвальд. В твоих жилах течет древняя и гордая кровь. Ты защитишь своих, чего бы это тебе ни стоило.

Эта тяжелая ночь, начавшаяся со вспышки дикой ярости, глухого отчаяния и яростного удара кулаком в каменную стену, закончилась в тихом, глубоком, почти благоговейном смирении. Они просидели вдвоем в полумраке комнаты до самого рассвета. Макс жадно слушал тихий, угасающий голос матери, стараясь навечно запечатлеть в памяти каждую интонацию, каждый нежный изгиб её губ, каждый тихий вздох. Они вместе вспоминали его далекое детство — те редкие, почти забытые моменты счастья до того, как бесконечная война, жестокость и коварные интриги Владислава превратили всю их жизнь в непрекращающийся бег по острию отточенного ножа.

Он ловил каждое мгновение этого общения с жадностью приговоренного к смерти человека, остро понимая: эта ночь — не просто разговор. Это своеобразное, молчаливое прощание, которое Елена организовала для него, прежде чем шагнуть в бездну и стать его самой горькой, но величайшей и спасительной жертвой.

Когда за высокими окнами окончательно забрезжил холодный рассвет, Елена медленно встала с места. Она выглядела смертельно изможденной, хрупкой, почти невесомой, но её потемневшие глаза сияли непоколебимой, стальной решимостью.

Макс поднялся следом. На мгновение затаив дыхание, он бережно взял её изможденное лицо в свои широкие, привыкшие к оружию ладони и нежно, с трепетом поцеловал мать в лоб. В этом единственном жесте было сосредоточено всё: безграничная сыновняя любовь, невыразимая боль и тихое, горькое, но окончательное согласие с её страшным выбором.

— Иди, сын. Тебя ждет твоя армия, — тихо прошептала она, отступая на шаг и оставляя его одного в тишине комнаты, чтобы он мог сбросить тяжелый парадный мундир и сменить его на военную форму.

Процесс переодевания превратился в строгий, почти сакральный ритуал. Макс с привычной ловкостью затягивал плотные кожаные ремни снаряжения, въедливо проверял остроту и идеальный баланс тяжелого клинка, сухо поправлял жесткий воротник военной формы — и всё это с той механической, безупречной точностью, которая приходит только к людям, которым больше абсолютно нечего терять. Эта тяжелая, расколовшая его жизнь ночь выжгла в нём все сомнения, эмоции и слепую ярость, оставив на их месте лишь холодный, как калёная сталь, военный расчёт.

Когда генерал шаг за шагом спустился в просторный холл, у самого подножия массивной мраморной лестницы его уже ожидал Виктор. Лорд Грейвальд буквально лучился и светился от осознания собственного грянувшего триумфа. Он шагнёт навстречу сыну и с силой, по-мужски сжал его плечо, а в его взгляде горел фанатичный, неугасающий огонь многолетних амбиций:

— Поздравляю тебя, Максимилиан! — глубокий голос Виктора раскатисто гремел под высокими сводами дома, пропитанный неподдельной торжественностью. — Ты уезжаешь на фронт полководцем и генералом, а вернёшься отцом будущего короля! Наш древний род наконец-то воссияет и взойдёт на трон, о котором мы прежде и мечтать не смели. Сражайся с гордостью, сын, зная, что в этих стенах прямо сейчас зреет будущей величие и слава всей Аэтерны!

Макса внутри буквально затошнило от отвращения.

Эти пафосные, громкие слова, произнесенные с таким слепым восторгом, казались ему откровенным кощунством на фоне того страшного, тишайшего разговора, который он только что окончил с матерью. Он с предельной четкостью видел, как отец уже без остатка «распределил» и продал жизнь его ещё не рождённого первенца, безжалостно принося внука в жертву короне и собственному тщеславию.

Но Макс не подал и виду. Натренированным усилием воли он удержал на лице непроницаемую, каменную маску абсолютного спокойствия.

— Я исполню свой долг, отец, — предельно сухо и чеканно ответил он.

В этом коротком, сдержанном ответе крошилось куда больше правды, чем Виктор в своём ослеплении способен был себе представить. Но отныне долг Макса лежал вовсе не перед кровожадным королём и не перед горделивыми амбициями дома Грейвальд. Его единственный, святой долг был перед той испуганной женщиной с голубыми глазами, которая ночью плакала в спальне наверху, и перед матерью, добровольно выбравшей смертный приговор ради его долгожданной свободы.

Генерал стремительно вышел на высокое крыльцо, где на прохладном предрассветном ветру его уже ждал оседланный боевой конь и личный почетный эскорт.

Перед тем как ступить в стремя, Макс бросил лишь один короткий, мимолётный взгляд наглухо закрытые окна покоев Кристины. В его груди больше не осталось отравляющего гнева и ревности — там застыла лишь ледяная, невероятно концентрированная решимость.

Он вонзил шпоры в бока коня и рванул с места. Конская кавалькада с грохотом вылетела за ворота, унося генерала навстречу кровопролитной войне, которая должна была стать не просто битвой с внешним врагом, а концом старого мира и началом его собственной тайной, беспощадной войны за спасение своей семьи.