Холод Дворцовых Стен

День долгожданного торжества начался для Кристины в странном, звенящем оцепенении. Максимилиан, словно тонко чувствуя всю важность и волнительность этого момента, с самого утра оставил ее одну, перебравшись в свои покои, чтобы не мешать священному таинству её преображения.

Гулкая тишина спальни нарушалась лишь мерным, ласкающим слух шорохом тяжелого шелка да мягкими, почти невесомыми шагами вышколенных служанок. Но за этой внешней безмятежностью в голове Кристины роился невидимый шторм из тревожных мыслей, от которых добела холодели кончики пальцев.

Всю последнюю неделю каждое её утро начиналось вовсе не с бодрящего аромата травяного чая или солнечного света, а с внезапного, липкого недомогания и тяжелой, накатывающей волнами тошноты. Поначалу она судорожно списывала всё на нервное истощение, на изнуряющие, выжигающие душу уроки магии с Владиславом и на бесконечные, полные страсти бессонные ночи... Но пугающее до дрожи подозрение, зародившееся в самой глубине сердца, уже пустило глубокие корни.

В её прежнем мире всё было до боли просто и понятно: шаг в ближайшую аптеку, сухие две полоски на тесте, четкая констатация медицинского факта. А здесь? В этом суровом, чужом мире магия и кровь были сплетены слишком тесно и опасно. Кристина понятия не имела, как разгадать эту физиологическую загадку и узнать правду, не выдав при этом себя и не подняв тревогу среди слуг.

Она невольно вспомнила один из недавних предрассветных вечеров, когда они с Максом лежали в уютных сумерках спальни. Её голова тогда покоилась на его широкой, тёплой груди, она слушала ровный, гипнотизирующий стук его сердца, а его ладонь лениво и безгранично нежно оглаживала ее обнаженную спину. Тогда он — обычно скупой на сентиментальные откровения генерал — тихо, почти шёпотом признался, как сильно мечтает о настоящей, крепкой семье. О собственных детях, которые никогда не станут пешками или инструментами в чужих войнах, а будут плодом их искренней, выстраданной любви. В его низком голосе тогда звучало столько трепетной надежды, что Кристине прямо сейчас становилось физически больно.

Её искренне и глубоко пугало материнство. Пугал сам дикий процесс родов, о котором она из рассказов знала лишь из обрывков страшных, кровавых историй. Когда на одном из недавних уроков она, набравшись храбрости, осторожно спросила Владислава о своей настоящей матери, король ответил без единой эмоции, кратко и леденяще-сухо: «Она просто не пережила твоего рождения».

Это признание тогда легло на душу Кристины неподъемным свинцовым камнем. Девушку до удушья ужасала мысль, что её собственная судьба может замкнуть этот мрачный родовой круг.

Но больше всего на свете Кристина боялась огласки. Она прекрасно понимала: стоит ей поддаться слабости и обратиться к дворцовым целителям за осмотром, как Владислав узнает обо всём первым. Король мгновенно вцепится в эту весть, как хищный коршун в долгожданную добычу, и её нерожденный ребенок станет политическим заложником и рычагом давления ещё до того, как успеет издать свой самый первый крик.

— Госпожа, пора... — тихий голос её личной горничной Анны осторожно вырвал Кристину из тяжелого омута мыслей.

Наступил момент облачения.

Когда драгоценное платье коснулось кожи, Кристина почувствовала себя не просто принцессой, а ожившим воплощением древней, величавой силы. Наряд цвета глубокого винного рубина окутывал её фигуру, словно застывшее, тлеющее пламя.

Корсет с мягким, элегантным вырезом «сердечко» выгодно открывал безупречную линию плеч и хрупкие, изящные ключицы. От плеч ниспадали невероятные рукава — широкие, многослойные, сшитые из тончайшего, невесомого шифона. Они расширялись к запястьям пышными каскадами воланов, которые при каждом движении рук колыхались, напоминая крылья сказочной птицы.

Тонкую талию подчёркивал массивный пояс из чеканного золота, инкрустированный крупными, темными рубинами. От него вниз по юбке сбегали изящные золотые цепи с каплевидными подвесками, мерцавшими в свете магических ламп, словно живые искры в костре. Пышный, казалось, бесконечный подол из тяжелой ткани рассыпался по паркету величественным шлейфом. Сама ткань была пропитана мельчайшей золотой крошкой, отчего казалось, будто юбка таинственно светится изнутри.

Последним, завершающим штрихом стало рубиновое колье — священная родовая реликвия династии Грейвальд. Тяжелые, налитые темно-красным блеском камни в старинной оправе леденили кожу на груди. Это украшение служило неопровержимым символом её принадлежности к великому дому, его нерушимой защите...

Кристина подняла взгляд и посмотрела в огромное ростовое зеркало. Из зазеркалья на неё глядела властная, ослепительная женщина, способная одним лишь взмахом ресниц покорить целое королевство. Но глубоко внутри этой гордой принцессы всё так же дрожала испуганная девочка, которая больше всего на свете боялась, что её страшная тайна вот-вот всплывет наружу.

Тихий, размеренный стук в резные двери прервал последние приготовления. Кристина вздрогнула, невольно поправляя рубиновое колье, и обернулась.

Тяжёлая створка отворилась, и на пороге появился Максимилиан.

Он выглядел безупречно и опасно, словно древний, смертоносный клинок, выкованный для последней, решающей битвы.

На Максе был парадный военный костюм, выполненный из глубокой, словно поглощающей свет черной ткани. Строгий укороченный пиджак с высоким воротником-стойкой плотно облегал его мощную фигуру, выгодно подчёркивая размах широких плеч и узкую талию. Глухой воротник украшали литые серебряные застёжки и аккуратный ряд гранёных рубинов, напоминающих капли застывшей крови. Через плечо по диагонали тянулась широкая, идеально уложенная перевязь насыщенного алого цвета, тон в тон повторяющая глубокий оттенок платья Кристины. Она крепилась к тяжелому кожаному поясу, создавая резкий, хищный, но невероятно гармоничный контраст с тьмой мундира.

С правого плеча спускался изящный серебряный наплечник в виде стилизованного чешуйчатого дракона. От наплечника тянулись тонкие цепи из светлого серебра, перекрещивающиеся на груди и талии. При каждом, даже самом лёгком его движении эти цепи отзывались едва слышным, звенящим переливом, добавляя образу зловещей, гордой торжественности. Длинный чёрный плащ с ярко-красным, шёлковым подбоем, пристёгнутый к плечам, струился за генералом величественными волнами, готовый взметнуться при ходьбе, словно тёмные крылья.

Макс медленно, с привычной военной аккуратностью натягивал безупречную чёрную кожаную перчатку, не сводя с жены горящего, ошеломлённого взгляда. На секунду генерал замер прямо у порога, поражённый ее ослепительной, опасной красотой. Рубиновое платье превращало Кристину в древнюю богиню страсти и войны, а родовые камни дома Грейвальд, мерцавшие на её груди, казались единственно верным, законным украшением для его женщины.

— Кристина... — его голос прозвучал низко, вибрирующее, полностью лишённый привычной генеральской сухости.

Он сделал несколько неспешных шагов вперёд, сокращая расстояние между ними. В его потемневших глазах в единый пламенный поток смешались безграничная гордость, трепетное обожание и та самая, не подвластная времени одержимость:

— Ты просто ослепительна... Сегодня в дворцовом зале не найдётся ни одной женщины, которая осмелится хотя бы встать рядом с тобой по красоте. Ты затмишь собой даже самые яркие звёзды Аэтерны.

Он осторожно, невероятно бережно, стараясь не помять пышные каскады шифоновых рукавов, прикоснулся обтянутой черной кожей ладонью к её тёплой, бархатистой щеке.

— Мои родители уже уехали во дворец, — сообщил он, заставляя себя выровнять дыхание и возвращая голосу привычное генеральское спокойствие. — Согласно скрупулёзному сценарию Владислава, наш экипаж должен прибыть самым последним — когда в зале соберётся вся высшая знать и приглашённые правители. Наш совместный выход должен стать главной, нерушимой кульминацией этой ночи.

Макс заметил едва уловимую, легкую тень беспокойства, мелькнувшую в глубине её голубых глаз. Та самая затаённая тревога и подозрительность, которую Кристина изо всех сил пыталась скрыть, но которую муж с легкостью списал на естественное волнение перед судьбоносным балом.

Макс чуть наклонился и с глубокой трепетной нежностью, но вместе с тем с абсолютной, вселяющей уверенность силой запечатлел долгий поцелуй на её лбу, прямо у самой кромки аккуратно уложенных волос.

— Не бойся абсолютно ничего, Крис, — тихо, прямо в её кожу прошептал он, обжигая дыханием. — Я рядом. С тобой ничего не случится. Сегодня мы сокрушим их всех и покажем королевству, на что на самом деле способен дом Грейвальд.

Он молча подал ей обтянутую черной кожей руку, и они вместе вышли из погруженных в полумрак покоев.

У парадного крыльца особняка их уже дожидалась громоздкая, ослепительно позолоченная королевская карета, присланная лично Владиславом в сопровождении элитного отряда дворцовых гвардейцев. Это было не просто роскошное средство передвижения, а настоящая передвижная крепость на тяжелых колесах, призванная воочию подчеркнуть для всей столицы новый, непререкаемый статус принцессы и её могущественного мужа. Спустившись по мраморной лестнице, Макс бережно помог Кристине подняться в бархатное нутро экипажа, и под размеренный стук копытного гула и звон парадного оружия дозора они направились к королевскому дворцу — навстречу своей судьбе.

Огромные, резные створки центральных дверей в Главный бальный зал распахнулись с тяжелым, раскатистым и властным грохотом.

Многоголосый гул сотен знатных гостей мгновенно смолк, уступив место леденящей, звенящей тишине, в которой отчетливо слышался лишь легкий шорох пышного рубинового шлейфа Кристины.

Дворцовый глашатай сделал глубокий вдох, и его голос, подхваченный и усиленный магией акустики, торжественно пророкотал над замершей в предвкушении толпой:

— Её Королевское Высочество, Наследная Принцесса Аэтерны, дочь Повелителя Владислава — Кристина Грейвальд! В сопровождении законного супруга, Генерала Максимилиана Грейвальда, сына Лорда Виктора Грейвальда!

Кристина чуть сильнее, с судорожным порывом сжала твёрдый локоть мужа. Она буквально физически чувствовала, как стальные мышцы Макса перекатываются под плотным сукном парадного мундира, даря ей неоценимое чувство абсолютной защиты и незыблемости. Они сделали первый совместный шаг вперед, и океан аристократов перед ними моментально расступился, образуя живой, склонившийся коридор, ведущий прямиком к возвышению с престолом.

Владислав гордо восседал на троне, облаченный в парадный мундир глубокого черного цвета. В его тяжелом, давящем взгляде, устремленном на приближающуюся дочь, не было привычного человеческого тепла, но пылала хищная, торжествующая гордость победителя. Король видел в Кристине свое величайшее, совершенное творение и свой главный политический триумф.

Рядом с возвышением, по правую руку от трона, стоял король Севера — Харольд III, облаченный в ослепительный белый парадный мундир. Повелитель Нордгарда также не сводил проницательных серых глаз с принцессы и её супруга, хищно оценивая каждый их шаг, пока они чеканным шагом приближались к престолу.

Кристина шла с гордо поднятой головой, её взволнованный, но твердый взгляд скользил по склоненным лицам присутствующих. Многие из них были ей абсолютно незнакомы — высшая родовитая знать, съехавшаяся из самых дальних и темных уголков королевства, чтобы лично засвидетельствовать почтение новой наследнице короны. Но среди этого пышного моря шелка и драгоценностей она с лёгкостью ловила и те взгляды, которые когда-то жгли её ядовитым презрением.

Вот они — её бывшие однокурсницы по Королевской Академии. Те самые спесивые девушки, что в уединенных женских уборных со смешками шептались о «бедной безродной сиротке», которую лорд Грейвальд приютили в своем доме исключительно из мелкой жалости. Те, кто с ядовитой ухмылкой пророчил, что ни один уважающий себя знатный дворянин никогда в жизни даже не взглянет в её сторону. Теперь же эти гордячки стояли, низко склонив головы и стиснув зубы, а Кристина кожей чувствовала их обжигающую, черную зависть. Она стала единственной и страстно любимой женой Максимилиана — самого завидного, сурового и недоступного мужчины королевства, о котором они смели лишь втайне вздыхать. Теперь все расплывчатые фигуры расставились по местам: мужчины в зале откровенно завидовали Максу, получившему в жены признанную принцессу и ослепительную красавицу, а женщины кусали губы до крови, осознав всю глубину своего окончательного проигрыша.

Среди глубоко склоненных фигур Кристина сразу заметила Виктора и Елену. Свекровь, заметно окрепшая и вернувшая себе былую статность, смотрела на них с глубокой, мягкой и любящей улыбкой, от души радуясь возвращенному счастью сына.

Но взгляд Лорда Виктора был совсем иным — в нем чеканилась суровая, монументальная государственная гордость. Несмотря на все прошлые яды, опалу и опасные интриги двора, его древний род отныне снова непоколебимо стоял у самого подножия престола. Его будущие внуки — прямые носители крови Грейвальдов и самого Владислава — со временем законно наденут эту корону. Для Виктора этот грандиозный бал стал не просто праздником, а истинным венцом его жизненных и политических амбиций.

Когда они наконец достигли ступеней возвышения, Кристина плавно опустилась в безупречном, исполненном королевского достоинства реверансе. Каскад рубинового шифона опустился на полированный мрамор, словно лепестки кровавой розы. Макс, не выпускавший её руки до последней секунды, четким воинским движением склонил голову и прижал сжатую в черной перчатке ладонь к сердцу — сдержанно, сурово, без лишней покорности, но с полным соблюдением ритуала.

Владислав медленно поднялся с трона. Его высокая, могущественная фигура нависла над ними, а длинная тень тяжелой волной накрыла супругов, создавая зловещее ощущение, будто он одновременно благословляет их и клеймит невидимой печатью своей власти.

— Встаньте, — негромко, но с такой магической силой произнёс Повелитель, что его голос эхом разнёсся по замершему залу и отдался в самых дальних уголках. — Я приветствую свою дочь дома. И я приветствую Генерала, который вернул мне мою кровь.

Кристина и Макс одновременно выпрямились. Девушка встретила взгляд отца — холодный, хищный, гордый — и чуть наклонила голову, удерживая на губах безупречную полуулыбку:

— Благодарю вас, Ваше Королевское Высочество. Вернуться в родные стены в таком статусе — великая честь для меня.

Макс сделал шагнул чуть вперед, закрывая жену плечом, и ответил чеканным, глубоким голосом:

— Служить Аэтерне и верности вашей крови — мой долг, Повелитель.

Согласно строгим правилам дворцового этикета, их церемониал на этом не завершался. По правую руку от престола находился ещё один важнейший гость этого вечера, чьё присутствие определяло политический вес бала.

Кристина и Макс повернулись и синхронно подошли к королю Севера. Несмотря на то, что они не являлись подданными Нордгарда, нормы международного дипломатического протокола требовали оказать монарху равное почтение. Макс снова сдержанно поклонился, а Кристина повторила изящный реверанс.

Харольд III скользнул по ним неспешным, тяжело-оценивающим взглядом серых глаз, в которых застыл лед северных морей. Он чуть склонил голову в ответном приветствии:

— Приветствую вас, принцесса Кристина. Генерал Грейвальд.

Король Севера сделал полшага навстречу, его губы тронула вежливая, но тонкая, как лезвие кинжала, ухмылка. Он перевёл взгляд на Макса:

— Должен признать, Генерал Грейвальд... Судьба и война бывают невероятно щедры к отдельным людям. Вам посчастливилось заполучить в жены не просто редкую красавицу, а настоящий драгоценный бриллиант, равного которому нет среди всех существующих венценосных династий.

Слова звучали изысканно и гладко, однако в интонациях Харольда отчетливо проскальзывала едва уловимая ядовитая нота — завуалированный, тонкий намек на то, что простой генерал, пусть и герой войны, едва ли достоин обладать сокровищем королевской крови.

Макс едва заметно сжал челюсти. Под сукном мундира напряглись мышцы, а цепи на серебряном наплечнике тихим, опасным звоном отозвались на его сдержанный вдох. Правила этикета связывали ему руки, не позволяя ответить прямо на скрытое оскорбление.

— Ваше Величество слишком великодушны в своих оценках, — ровным, ледяным тоном отозвался Макс, глядя королю Севера прямо в глаза. — Но в одном вы абсолютно правы: ценность моей жены непревзойдённая. Дом Грейвальдов умеет беречь и защищать то, что принадлежит ему по праву.

Харольд лишь едва заметно прищурился, принимая скрытую угрозу, и перевёл медленный, обжигающий взгляд на Кристину. В его глазах вспыхнул откровенный, хищный огонь — властный личный интерес, переступающий границы обычной вежливости.

— Вы ослепительны, принцесса, — произнёс Харольд, слегка наклоняясь к ней и понижая голос так, чтобы его оттенки предназначались только ей. — Ваша красота сегодня подобна пламени, выжигающему всё вокруг. Женщина с подобным огнем в глазах способна украсить трон любой, даже самой суровой северной империи... и вдохновить монарха на самые безумные свершения.

Комплимент был сформулирован со скрупулезной точностью формального этикета, однако его подтекст прозвучал недопустимо двусмысленно для женщины, стоящей рука об руку со своим законным мужем. Это был не просто комплимент — это была открытая, дерзкая демонстрация притязаний, которую в этот момент расшифровала лишь сама Кристина.

Внутри у девушки всё сжалось от волны ледяного отвращения. Наглость северного короля жгла коду не хуже яда, но Кристина не позволила ни единому мускулу на своем лице дрогнуть. Она не дала Харольду ни малейшего шанса увидеть её замешательство или слабость.

Держа осанку с поистине королевским величием, она встретила его давящий взгляд спокойным, непроницаемым взором и ответила с идеальной, безупречно-холодной грацией:

— Благодарю вас за столь пышные слова, Ваше Величество. Но пламя дома Грейвальд горит лишь для тех, кто умеет делить с ним его силу и верность. Я горда тем, что мой огонь освещает путь именно моему мужу и моей родине.

После завершения всех официальных приветствий и строгого соблюдения ритуалов Владислав едва уловимым, властным взмахом руки дал старт началу торжественного бала. По скрупулезному сценарию короля открыть этот вечер первым танцем должны были Кристина и Максимилиан.

Музыка мгновенно заполнила высокие своды величественного тронного зала — глубокая, чарующая и торжественная мелодия скрипок, казалось, вибрировала в самом воздухе, проникая прямо в сердце. Максимилиан уверенно и невероятно бережно положил обтянутую черной перчаткой ладонь на гибкую талию Кристины, и они грациозно скользнули в самый центр танцевального круга.

В это же мгновение весь мир вокруг них окончательно перестал существовать. Стерлись сотни въедливых, оценивающих глаз знати, исчез ледяной, давящий взгляд Повелителя с высоты престола, растаял алчный, хищный взор короля Севера... Остались только они двое, их дыхание и безупречный, увлекающий за собой ритм вальса.

Рубиновое платье Кристины расцветало при каждом повороте, превращая её фигуру в ослепительный огненный вихрь, пронизанный золотыми искрами, а строгий чёрный мундир Макса служил этому пламени надёжной, непоколебимой опорой. Принцесса не отрывала заворожённого взгляда от мужа, ловя каждое нежное движение его губ и каждую горячую искру в его потемневших от страсти серых глазах. Это присутствие было её надежнейшей броней — пока она смотрела на него, всякий страх перед выряженной толпой отступал, уступая место пьянящему, глубокому чувству абсолютной защищённости.

— Ты помнишь наш последний бал в Академии? — негромко, над самым её ушком спросил Макс, плавно ведя жену в сложном па и с легкостью вращая её в танце. — Ещё до того, как священник прошептал слова венчания в пустой часовне...

Кристина на одно короткое мгновение сбилась с ровного дыхания, проваливаясь в омут прошлых воспоминаний.

— Тот самый вечер, когда всё окончательно рухнуло? — тихо уточнила она.

— Тот вечер, когда я впервые в жизни нашел в себе смелость открыто признаться, что ты на самом деле для меня значишь, — его низкий голос стал совсем тихим, почти превратившись в вибрационный, интимный шёпот. — А ты тогда отвергла меня. С такой невероятной, ледяной яростью, что я всерьёз, до боли поверил: между нами, никогда не будет ничего, кроме взаимного, кровавого уничтожения.

Кристина тепло улыбнулась ему — не той безупречной, натянутой улыбкой, которую от неё требовал статус принцессы Аэтерны, а мягкой, глубокой и искренней, предназначенной отныне исключительно для него одного. Она чувствовала, как тяжелые рубины древнего колье холодят кожу на груди, напоминая о пролитой крови и драмах прошлого, но её сердце прямо сейчас билось совершенно в другом, счастливом ритме.

— Это было словно в совсем другой, чужой жизни, Макс, — проговорила она, и её голос чуть заметно дрогнул от искренности. — Ты был совершенно прав в одном: ненависть — слишком выжигающее, сильное чувство, чтобы вечно оставаться неизменным. Оно выгорело во мне дотла, а на его месте... на его пепелище выросло нечто куда большее и прекрасное. Я люблю тебя, Макс.

На одно неуловимое, звенящее мгновение Максимилиан застыл прямо посреди движения.

Великолепная музыка продолжала греметь под потолком, остальные дворянские пары вокруг уже готовились вступить в танец, но для генерала само время бесповоротно остановилось. Это был самый первый раз, когда она добровольно, осознанно, без капли давления магии венчания и без единой тени страха призналась ему в любви. Он страстно надеялся на это, он читала эту нежность в её глазах по утрам в их спальне, но услышать эти слова здесь — в самом сердце чужого и вражеского для него дворца — оказалось опьяняющим, сокрушительным счастьем.

Его железное самообладание, ковавшееся годами жестоких сражений и потерь, дало мгновенную трещину. Полностью забыв о фальшивых приличиях, о холодном дворцовом этикете и о том, что прямо сейчас на них во все глаза смотрит весь цвет королевства и сам монарх, Макс сгреб её в охапку. Он притянул Кристину к своей груди почти грубо, с неистовой, собственнической нежностью, и накрыл её губы горячим, сокрушительным поцелуем.

Это не был сухой, сдержанный формальностью поцелуй — в нём вспыхнула вся неосуществлённая жажда четырёх лет мучительной разлуки, всё властное торжество победителя и вся трогательная уязвимость искренне влюблённого мужчины.

Бальный зал на одно мгновение поражённо ахнул, затаив дыхание, а затем буквальном взорвался оглушительными, искренними аплодисментами. Даже самые искушённые и черствые сердца циничных придворных были до глубины души растроганы этой живой сценой: суровый, не знающий пощады генерал и его прекрасная, ослепительная принцесса выглядели в этот миг настоящим символом надежды и возрождения для всей измученной Аэтерны.

Когда Макс наконец с трудом и неохотой отстранился от её губ, его потемневшие серые глаза сияли непривычным, почти лихорадочным, пьянящим светом. Гости, окончательно воодушевлённые этим пылким моментом, подхватили порыв и начали массово разбиваться на пары. Вскоре весь огромный зал закружился в едином торжественном ритме вальса, увлекая всех за собой и скрывая счастливых влюблённых в пестром вихре парчовых и шелковых нарядов.

В глубокой, густой тени одной из массивных мраморных колонн, где яркий свет хрустальных люстр бессильно разбивался о холодный камень, затаился тот, кого здесь не должно было быть ни при каких обстоятельствах.

На нём была простая, сдержанно-невзрачная ливрея дворцовой прислуги, а тонкая, зыбкая магия иллюзии намертво извратила его привычные черты. Вместо узнаваемых платиновых локонов Даниэля Райана и его черных глаз прохожие увидели бы лишь обычного, неприметного брюнета с голубыми, абсолютно ничего не выражающими, потухшими глазами.

Даниэль стоял неподвижно, затаив дыхание и вжавшись спиной в холодный мрамор. Его взгляд был сокрушённо прикован к самому центру закружившегося зала.

Он видел всё. Видел, как роскошное рубиновое платье Кристины расцветало при каждом повороте танца, как её тонкая рука доверчиво и с любовью покоилась на мужественном плече Максимилиана. Но больше всего на свете его ранило вовсе не это внешнее проявление близости.

Его беспощадно убивала её улыбка. Это не была натянутая, вежливая маска беспомощной пленницы или холодный, ядовитый оскал наследной принцессы. Это была та самая настоящая, лучистая и безгранично счастливая улыбка, которую он сам когда-то так отчаянно мечтал заслужить в тенистом саду своего замка.

В тот самый миг, когда генерал замер в танце, а Кристина прошептала ему свои заветные признания, Даниэль физически почувствовал, как внутри него что-то окончательно, навсегда и бесповоротно оборвалось. Слышать ликующие аплодисменты лицемерной толпы после их сокрушительного поцелуя было невыносимой пыткой — каждый новый хлопок отдавался в его замершем разуме сухим погребальным звоном по его растоптанным надеждам.

Он увидел в её голубых глазах ту чистую, неопровержимую правду, которую не смог бы стереть ни один военный поход или ультиматум: Кристина больше совершенно не нуждалась в спасении. Для неё этот ослепительный зал, этот мужчина и эта чужая жизнь стали единственной реальностью, которую она выбрала сама, по зову собственного сердца. Она не просто оказалась по ту сторону баррикад — она без остатка отдала свою душу и любовь его злейшему, заклятому врагу.

Леденящая, бездонная пустота накрыла грудь Даниэля. Он пришёл сюда, смертельно рискуя жизнью и головой, чтобы найти хотя бы малейший повод вырвать её из «плена», но нашёл лишь абсолютное, неоспоримое доказательство собственного поражения.

— Будь счастлива... если действительно сможешь быть счастливой в этом змеином логове, — едва слышно, на грани ультразвука прошептал он сухими, пересохшими губами.

Даниэль мысленно коснулся призрачного образа той прежней Кристины, которую он когда-то знал и любил — милой, испуганной девушки, читавшей ему трогательные стихи под старой ивой, — и окончательно отпустил её навсегда. Это прощание было тихим, невидимым для мира и бесконечно горьким.

Он медленно, бесшумно отступил назад, шаг за шагом сливаясь с густыми, спасительными тенями, и направился к незаметному выходу для слуг.

Грандиозный бал продолжался, скрипки ликующе пели под сводами дворца о великом триумфе власти и любви, но для Даниэля Райана музыка этой жизни навеки смолкла. Ему нужно было незамеченным покинуть столицу до первого луча рассвета — пока магия иллюзии не развеялась от истощения сил и пока ищейки Грейвальда не почуяли чужака.

Он уходил в тёмную, глухую ночь, оставляя за спиной фальшивый блеск золота и женщину, которая больше никогда ему не принадлежала.