Холод Дворцовых Стен

Месяц, отделявший Кристину от торжественного бала, промелькнул как в лихорадочном сне. Время потеряло прежнюю тягучесть, превратившись в чёткий, неумолимый график, продиктованный непреклонной волей короля.

Каждый седьмой день к парадному крыльцу поместья Грейвальдов подавали тяжёлую королевскую карету, украшенную гербовой чеканкой. Тягучий хруст гравия под её колёсами отзывался в груди Кристины глухой тревогой, но она покорно спускалась по лестнице. Девушка слишком хорошо знала цену своему послушанию: флакон лазурного противоядия, который Макс бережно подносил к губам своей матери, напрямую зависел от того, насколько прилежной ученицей Кристина окажется в кабинете отца.

Занятия с Владиславом проходили в его личном святилище — мрачном пространстве, глубоко пропахшем старым пергаментом, горьким табаком и застывшим временем. Король не тратил драгоценные часы на проявления отеческой нежности. Он препарировал перед ней политику так, словно это был живой организм на операционном столе.

— Эмоции — это роскошь, которую правитель сжигает в первую очередь, Кристина, — чеканил Владислав, склоняясь над картами провинций. Его тяжёлые пальцы, унизанные перстнями с темными камнями, уверенно чертили линии будущих сражений и союзов. — Народ не обязан любить тебя. Он должен свято верить, что без тебя его жрёт хаос.

Владислав учил её не просто управлять, а подчинять. Он заставлял девушку вчитываться в сухие отчёты шпионов, выискивая в них истинные, грязно-корыстные мотивы лордов за слоем витиеватой лести.

Но самыми изнурительными были уроки магии, проходившие на изолированном полигоне за замковыми стенами. Под его тяжелым, давящим взглядом король заставлял её снимать кулон-ограничитель, удерживающий на замке дикую силу её рода.

— Я научу тебя, — произнёс отец на их первом занятии по магии, пока Кристина с трепетом сжимала в ладони снятый с шеи артефакт. — Я уже говорил тебе об эмоциях. Запомни: ты должна подчинить их, когда обращаешься к крови. Если научишься контролировать свои чувства — сможешь повелевать «Чёрным Золотом». Если нет — оно сожрёт тебя изнутри, превратив в щепки.

Под его неумолимым контролем Кристина училась хирургической точности. Она силой воли удерживала рвущуюся наружу бездну, заставляя чёрно-золотые всполохи подчиняться и сплетаться в тончайшие нити — способные бесшумно оборвать чью-то жизнь. Контроль над родовой магией давался девушке с колоссальным, почти нечеловеческим трудом — если происходившее на полигоне вообще можно было назвать словом «контроль».

Отец был абсолютно безжалостен. Он заставлял её предпринимать попытку за попыткой, снова и снова, не обращая внимания на дрожь в её теле и бледность лица. Каждое изнурительное занятие заканчивалось только тогда, когда король лично убеждался: Кристина физически больше не способна сотворить ни единой искры и буквально валится с ног от полного истощения.

Владислав жестоко требовал, чтобы для начала она хотя бы не позволяла чёрному огню с золотыми всполохами стремительно расширяться, укрощая его выплеск и удерживая пульсирующую тьму прямо в своей ладони — так, чтобы стихия не поглощала всё живое вокруг. Чтобы во время очередного урока не спалить дворец и не уничтожить полигон, Владислав перед каждым укрощением лично возводил вокруг Кристины плотный, непроницаемый магический купол. Девушке с горьким сарказмом было искренне интересно: если однажды эта дикая сила всё же вырвется из-под контроля и спалит её саму дотла, отец продолжит хладнокровно держать свой купол, лишь бы огонь не пошёл дальше, после того как поглотит собственную хозяйку?

— Однажды «Чёрное Золото» спасает жизнь тому, кто умеет им повелевать, — чеканил Владислав, не спуская с неё давящего взгляда. — Когда ты научишься его контролировать, тебя никто во всем мире не сможет победить или остановить.

— Даже ты? — не выдержав, с вызовом произнесла Кристина после очередной судорожной, неудачной попытки.

— Не забывай, дочка, что в моих венах течёт точно такая же первородная магия крови, — снисходительно, с ледяной ухмылкой ответил Владислав. — Но на моей стороне опыт и абсолютная дисциплина, поэтому настоятельно не советую тебе в будущем даже помышлять о том, чтобы бросить мне вызов. А теперь — довольно пустых разговоров. Пробуй снова.

В эти долгие, мучительные часы Кристину всё чаще охватывало пугающее, выбивающее почву из-под ног чувство дежавю.

Глядя на чеканный, строгий профиль Владислава в свете магических вспышек, она невольно проваливалась в глубокие воспоминания о своей прежней жизни — о том мире за гранью этой реальности, откуда она была вырвана. Её настоящий отец там, в другом мире, обладал точно такой же подавляющей аурой абсолютной непогрешимости и холодного, стального интеллекта. Он так же часами сидел с ней над скучными учебниками, разлагая перед ней сложные формулы и теории с той же методичной, леденящей душу отстранённостью.

Тот же надменный тон, совершенно не терпящий ни возражений, ни сомнений, когда дело касалось учебы. Та же слегка снисходительная, полупрезрительная улыбка, когда Кристина, по его авторитетному мнению, произносила какую-нибудь глупость.

Это жуть навевающее сходство буквально парализовало ее волю: девушка чувствовала себя безнадёжно запертой в бесконечном, замкнутом цикле воспитания властными тиранами, которые никогда не видели в ней родную дочь — а лишь безупречный, холодный проект, обязанность довести который до совершенства стала их главной целью.

Владислав милостиво позволил Максу остаться в столице до самого бала, и генерал, привыкший к спартанским условиям походных шатров и пыли бесконечных сражений, с пугающей, сокрушительной жадностью вгрызался в эту новую мирную жизнь.

Макс сдержал обещание, данное той сумрачной ночью у костра в лесу. Казалось, он искренне вознамерился за отпущенные им тридцать дней полностью вычеркнуть из памяти четыре года их иссушающего одиночества, заполнив каждую свободную минуту присутствием Кристины. Вопреки всем негласным правилам и чинным законам аристократии, диктовавшим супругам из высшего света иметь строго раздельные спальни, Максимилиан наложил на этот древний обычай категорическое, непререкаемое вето. В первый же вечер по его прямому приказу вещи генерала были перенесены в покои жены.

Их ночи превратились в настоящее поле битвы, где единственным оружием выступала дикая, безудержная страсть. Стоило Максу переступить порог спальни и закрыть тяжелые двери, как маска сурового, ледяного полководца мгновенно осыпалась прахом. Он набрасывался на Кристину с таким неистовством и голодом, будто каждый этот раз мог стать для них последним перед вечной разлукой или гибелью.

Его до безумия пьянила мысль о том, что она больше не сжимается в испуганный комок, не прячет от него голубые глаза, а с открытой готовностью — почти отчаянной, сокрушающей все преграды — отвечает на его поцелуи и жадные ласки. В этом безумном танце тел и чувств не оставалось места ни придворным интригам, ни холодным титулам, ни угрозам короля; Кристина наслаждалась их вспыхнувшей близостью с той же безудержной жаждой, что и он сам, полностью теряя счет уходящим часам и забывая о существовании всего мира за тёмными шелковыми складками балдахина.

Утреннее яркое солнце неизменно заставало Кристину в постели в полном одиночестве, утопающей в прохладных шелковых простынях, которые всё еще хранили горячее тепло его тела, родной запах кожи.

Пропускать ранние семейные завтраки стало неизменной привычкой: изнуренная и до предела выжатая ночной любовной бурей, принцесса просыпалась лишь к самому полудню. Но несмотря на глубокую физическую усталость, на её губах каждый раз замирала нежная, сонная и безмятежная улыбка.

Макс всегда бесшумно покидал спальню ещё на самом рассвете — ведь жестокая война не знала милосердия и не давала отсрочек или отпусков даже для их долгожданного медового месяца. За порогом дома его непрерывно ждали военный штаб в центре столицы, тревожные карты, сухие донесения разведки и генералы, но Кристина твердо знала: каждую секунду этого бесконечного дня муж будет жить исключительно ожиданием наступления вечера и встречи с ней.

Дни, свободные от выматывающих тренировок и визитов к королю, Кристина целиком посвящала Елене. Свекровь крепла прямо на глазах, с каждым днём возвращая себе ту величественную, утончённую грацию, которой славилась при дворе до своей тяжёлой болезни.

Вместе они часами просиживали в светлой гостиной, рассматривая изящные эскизы лучших модисток и портных королевства. Именно Елена с её безупречным вкусом помогла невестке подобрать те самые смелые и одновременно элегантные образы для предстоящего бала, которые должны были разбить в прах любые сплетни и заставить замолчать даже самых заядлых придворных критиков.

За семейными ужинами Елена с тихим, едва сдерживаемым восторгом наблюдала за поразительной метаморфозой собственного сына. Макс, чьё лицо последние четыре года напоминало застывшую, суровую маску из льда и гранита, теперь неожиданно много улыбался и шутил, а его голос обрел давно забытую, обволакивающую теплоту. Он непрерывно поддразнивал Кристину, отпуская по-солдатски прямые, но искрящиеся скрытым смыслом и изяществом колкости, а принцесса отвечала ему с той особенной, лукавой и любящей полуулыбкой, которая доступна лишь женщине, глубоко уверенной в том, что она любима сверх всякой меры.

— Максимилиан, я на завтра, сразу после полудня, пригласила придворного художника, — мягко произнесла Елена во время очередного такой теплого вечера, грациозно опустив на крахмальную салфетку серебряные приборы. — Пока ты снова не вернулся на фронт, нам просто необходимо, чтобы он написал ваш первый официальный совместный портрет с Кристиной для нашей семейной галереи.

— Мама, при всём уважении, я думаю, это вполне может подождать, — сухо отозвался Макс, слегка поморщившись и лениво качнув в пальцах хрустальный бокал с тёмным вином.

Идея потратить драгоценные часы на удушливую, нудную статичность перед художником совершенно его не привлекала. Генерал мысленно подсчитывал время: если бы он вернулся из штаба до ужина, то потратил бы эти полдня с неизмеримо большей пользой и удовольствием — в их закрытых от всего мира покоях, наедине с молодой женой.

— Максимилиан, это не просто каприз, а незыблемая традиция нашей семьи, — вмешался в разговор Виктор, чинно разрезая запечённое мясо на своей тарелке.

После возвращения Кристины к нему шаг за шагом возвращалась прежняя отцовская уверенность и стержень. Раз уж король Владислав позволил своей дочери жить в их особняке, значит, род генерала постепенно восстанавливал свой утраченный статус и больше не находился в опале или под смертельной угрозой.

— Лучше написать портрет прямо сейчас, пока у вас ещё не появились дети, — мягко, но с тонким намеком пришла на помощь мужу Елена, улыбнувшись уголочками губ. — Потом на позирование у вас обожающих друг друга молодых людей просто не найдётся ни одной свободной минуты.

— Макс, давай сделаем твоей маме приятное. Соглашайся, — мягко вступилась Кристина, накрыв ладонь мужа своей тонкой кистью под столом.

Её до сих пор втайне грызла глухая, въедливая совесть: Кристина не могла забыть, что, если бы не её отчаянный побег четыре года назад, Елена не стала бы жертвой придворных ядов и не угасала бы так мучительно долго на грани жизни и смерти. Поэтому девушка хваталась за любую возможность загладить свою невидимую вину и порадовать свекровь.

Макс на мгновение замер от её прикосновения, затем чуть развернулся к жене и, воспользовавшись тем, что родители отвлеклись на тихий диалог между собой, наклонился к самому её уху. Его горячее дыхание обожгло нежную кожу шеи Кристины, а низкий бархатный шепот заставил её сердце пропустить удар:

— Кристина, милая... ты даже не представляешь, на какую изощрённую пытку ты сейчас только что добровольно согласилась.

— Но я думаю, вдвоём с тобой мы эту пытку как-нибудь переживём. Соглашайся, — так же бархатным, интимным шёпотом ответила ему жена, слегка прикоснувшись своим плечом к его рукаву и обжигая лукавым взглядом голубых глаз.

Макс тяжело выдохнул, чувствуя, как от одного её взгляда и нежного прикосновения под столом рушатся остатки его генеральского упрямства.

— Только ради тебя, — произнёс он сначала едва слышно для неё одной, а затем уже громче, во всеуслышание выравнивая голос, чтобы их услышали сидевшие напротив родители: — Хорошо, матушка. Я завтра вернусь из штаба раньше обычного. Пусть приходит твой художник.

Елена просияла, а Виктор удовлетворённо кивнул, поджимая губы в сдержанной аристократической улыбке.

Но Макс не спешил отстраняться. Воспользовавшись тем, что родители переглянулись с видимым облегчением, он снова склонился к Кристине. Его горячие губы почти коснулись её чувствительной мочки уха, а низкий, вибрационный шёпоты пробрал девушку до самых кончиков пальцев:

— Но учти, принцесса... сегодня ночью я потребую с тебя щедрую награду за то, что пошёл на этот уступку.

От этих слов и от обжигающего дыхания мужа по нежной коже Кристины мгновенно пробежала крупная волна сладких мурашек. Она ничего не ответила ему вслух, чтобы не привлечь внимание свекра и свекрови, но слегка повернула голову и подарила Максу многообещающую, сонно-томную улыбку. Это был безмолвный, но недвусмысленный ответ — обещание того, что этой ночью её генералу точно не придётся жалеть о своём согласии, и своей наградой он останется более чем доволен.

Глядя на эту молчаливую перекличку влюблённых взглядов, на лёгкий румянец Кристины и едва заметную, мягкую ухмылку на всегда суровом лице сына, Виктор и Елена искренне радовались. Старшему поколению Грейвальдов казалось, что в их древний, измученный испытаниями дом наконец-то окончательно вернулись долгожданный мир, покой и гармония, а все старые, глубокие раны прошлого намертво затянулись.