Холод Дворцовых Стен

На следующую ночь, когда замок погрузился в глубокую, тревожную тишину, Кристина снова бесшумно проникла в камеру. В руках она сжимала небольшую корзинку, накрытую льняной салфеткой. Опустившись на сырой, холодный пол напротив Макса, девушка обхватила руками колени, плотнее прижимая их к груди, и уткнулась взглядом в тёмные каменные плиты, боясь встретиться с ним взглядом.

Макс не стал отказываться от еды. Он медленно, молча доставал принесённый хлеб и мясо, сдержанно пережевывая каждый кусок. Тяжёлые цепи на его запястьях время от времени издавали тихий, зловещий перезвон, разрезавший плотную тишину камеры. Он долго наблюдал за ней — за её сжавшейся, напряжённой фигурой, за прерывистым дыханием, — пока наконец не опустил край хлеба обратно в корзину.

— Почему ты спасла меня? — тяжело нарушил молчание Макс.

Его голос прозвучал низко, без прежнего яда и холода, но в нём слышалась глубокая, въевшаяся в самую душу усталость человека, привыкшего искать во всём подвох, предательство и скрытый расчёт.

Кристина вздрогнула от звука его голоса, словно от удара. Она медленно, с явным усилием подняла голову и встретилась с его тёмным, пронизывающим взглядом. В её синих глазах больше не было фальшивой отстранённости — там плескалась неприкрытая, обнажённая боль.

— Потому что не могла иначе, — тихо, почти шепотом ответила она, и её губы едва заметно задрожали.

Макс чуть подался вперёд, сокращая расстояние между ними. Свеча, стоящая неподалёку, отбросила резкие тени на его исхудавшее, суровое лицо.

— Если бы я умер в ту ночь, ты была бы свободна, Кристина, — проговорил он чеканно, не сводя с неё тяжелого взора. — Тебе больше не пришлось бы прятаться, бояться меня и тащить бремя этого брака.

— Ценой твоей жизни? — с острой горечью выдохнула она, чувствуя, как от этих слов болезненно сжимается сердце.

— Да, — без колебаний подтвердил Макс. — Твоя свобода взамен моей жизни. Простой и выгодный обмен.

— Я бы не смогла с этим жить! — Кристина качнула головой, ещё сильнее сжав пальцы на своих коленях. Из её груди вырвался рваный вздох. — Ты хоть понимаешь, о чём говоришь?

Макс щурился, пристально вглядываясь в её лицо, будто пытался прочитать её мысли или найти фальшь. В его тоне проскользнула едва уловимая издевка, за которой он привычно маскировал острую, затаённую надежду:

— Почему же? Из-за чувства вины? Из-за того, что твоя совесть не вынесла бы мысли о гибели мужа?

— Нет! — твёрдо оборвала его Кристина, и в её голосе внезапно прорезалась сталь. Она зажмурилась на секунду, борясь с подступающими слезами.

Перед её глазами с ужасающей чёткостью снова вспыхнули воспоминания о той кошмарной ночи: леденящий страх, паника, колотившаяся в груди, и венчальное кольцо на пальце, которое внезапно стало стремительно остывать, превращаясь в ледяную тягостную железяку и сигнализируя о том, что нить его жизни угасает.

— Нет, Макс, не из-за вины, — повторила она, открыв глаза и глядя ему прямо в душу с абсолютной, беспощадной искренностью. — Когда кольцо стало холодным... я почувствовала это так чётко, будто рушился весь мой мир. В ту ночь я поняла однажды и навсегда: вместе с тобой умерла бы часть меня. Самая главная моя часть.

Макс замер. На его лице не дрогнул ни один мускул, но серые глаза на мгновение вспыхнули тёмным, почти опасным пламенем. Он тяжело перевёл дыхание, глухо звякнул цепями и, взяв кувшин, сделал короткий глоток воды. Отставив его в сторону, он снова посмотрел на неё — но теперь в его взгляде читалась непреклонная, фанатичная решимость.

— Но ты потеряла шанс стать женой Райана, — его голос стал низким, бархатистым и осязаемым в этой узкой камере. — Ты перечеркнула всё то будущее, которое для тебя он готовил. И ты должна четко понимать, что будет дальше. Я не поддамся ни на какие твои уговоры, Кристина. Ни на слезы, ни на просьбы о пощаде. Я не отпущу тебя. Никогда.

Кристина тихо выдохнула, опуская взгляд на свои сжатые пальцы:

— Я понимаю это, — прошептала она, и в её голосе смешались смирение и глубокая, затаённая печаль.

Камера снова погрузилась в звенящую тишину, разрезаемую лишь редким стуком капель, падающих с каменного потолка. Кристина помешкала, борясь с одолевавшими её сомнениями, но затем снова подняла глаза на мужа.

— Скажи... — её голос едва заметно дрогнул, но она силой заставила себя продолжить, тщетно пытаясь спрятать за ровным тоном вспыхнувшую отчаянную надежду. — Разве после всего, что произошло... у нас есть хоть какой-то шанс на нормальное будущее? После всех этих обоюдных предательств, обид и лжи?

Макс медленно опустил взгляд на тяжелые цепи, сковывавшие его руки, а затем снова посмотрел на неё — твёрдо, без тени колебаний.

— Если ты наконец-то выберешь меня, а не Райана... мы сможем начать всё сначала, — произнёс он сухим, но глубоким тоном. — Оставив все прошлые ошибки позади.

Он сделал паузу, и его жесткое лицо на миг смягчилось. В серых глазах промелькнуло что-то бесконечно теплое и уязвимое, когда он добавил тише, почти на грани слышимости:

— И, если честно... мне бы этого очень хотелось.

Эти слова повисли в воздухе, оглушив Кристину. Внутри у неё всё сжалось. Она открыла рот, чтобы ответить, но не смогла вымолвить ни звука — мысли путались, а сердце разрывалось от противоречий. Она просто не знала, что на это ответить, не знала, готова ли дать обещание, которое изменит всё.

Так и не произнеся больше ни слова, девушка поднялась с холодного пола, дрожащими руками забрала пустую корзинку и, не оглядываясь, поспешно покинула его камеру.

Утро в темнице выдалось серым, промозглым и пропитанным запахом сырого камня. Даниэль вошел в камеру не один — за его спиной бесшумными тенями застыли двое хмурых, высокорослых гвардейцев в тяжелых доспехах, а в руках парень сжимал тугой пергаментный свиток с картами приграничных провинций. Он изо всех сил старался выглядеть хладнокровным офицером, выполняющим важный военный долг, но тяжелая, сбивчивая походка и лихорадочный, темный блеск в глазах с головой выдавали его истинное, растерзанное состояние.

Макс сидел прямо на полу, привычно привалившись широкими плечами к шершавой стене. После ночного визита Кристины — её присутствия, тихого разговора и целебного зелья, оставленного лекарем, — к нему окончательно вернулись силы. А вместе с ними вернулась и его фирменная, ледяная ирония, ранившая не хуже заточенной стали.

— Итак, Грейвальд, — Даниэль сделал шаг вперед и с глухим стуком развернул карту на небольшом, грубо сколоченном столе, стоящем у стены. — Мой отец теряет остатки терпения. Нам нужны коды снабжения западного корпуса и точная дислокация стратегических резервов короля Владислава. Если ты начнешь говорить прямо сейчас, я смогу убедить отца оставить тебе жизнь. В почетном, достойном плену.

Макс даже не скользнул взглядом по разложенному пергаменту. Его пронизывающий, серый взор был прикован исключительно к лицу Даниэля — бледному, осунувшемуся, хранившему явные следы бессонной ночи и мучительных, разрывающих душу раздумий.

Максу этого было мало.

Благодаря древней магии венчального кольца он каждую секунду эти четыре года остро ощущал, сколько ночей Райан провел с его женой, сколько раз касался её тела. И сейчас, восстановив силы и чувствуя, как Кристина снова сомневается и тянется к нему, Макс жаждал морально уничтожить соперника. Добить его. Окончательно поставить на место мужчину, который возомнил, что может занять его место рядом с Кристиной.

— Ты действительно пришел разговор вести о картах, Райан? — голос Макса прозвучал низко, бархатисто и пугающе вкрадчиво, разрезая гулкую тишину темницы. — Или ты пришел сюда с самого утра лишь для того, чтобы попытаться узнать, что именно произошло здесь без твоего ведома... между мной и моей женушкой?

Даниэль мгновенно замер. Напряжение в его теле стало настолько диким, что челюсти сжались до отчетливого, страшного скрипа зубов.

— Не испытывай моё терпение, Грейвальд, — отчеканил он, пытаясь удержать голос в рабочих рамках. — Твои сведения об армии...

— Мои сведения об армии не изменятся от того, что я здесь сгнию или меня казнят на рассвете, — безжалостно перебил его Макс.

Он медленно, с хищной грацией выпрямился, опершись на стену. Тяжелые кандалы на его запястьях и лодыжках звякнули с темным, металлическим перезвоном, словно подпевая его словам.

— Но раз уж мы здесь, давай поговорим о вещах куда более интересных, — Макс чуть приподнял подбородок, глядя на Даниэля сверху вниз с леденящим превосходством. — Например, о том, каково это — четыре года беззаветно оберегать женщину, учить её, рисковать ради неё жизнью, отдавать ей всего себя без остатка... и каждый вечер видеть в её синих глазах только искреннюю благодарность? И ничего, слышишь, ничего больше.

Даниэль мгновенно побледнел, его лицо стало белее мела. Широкая ладонь непроизвольно и дергано легла на резной эфес меча, сжимая его до побелевших костяшек. Двое гвардейцев за его спиной переглянулись, ощутив, как воздух в камере буквально зазвенел от невидимой искры опасной магии и готовой вспыхнуть ярости.

— Замолчи... — процедил Даниэль сквозь зубы, но его голос слегка задрожал, выбитый из колеи этой жестокой, обнаженной правдой.

— Каково это, Даниэль? — Макс намеренно провоцировал его, смакуя каждое слово и наслаждаясь каждым мгновением этой пытки. В его низком, хрипловатом голосе звучал ядовитый торжествующий азарт. — Обнимать её и чувствовать, как она буквально каменеет в твоих руках? Видеть, что она воспринимает тебя всего лишь как брата, как верного пса, который всегда рядом и готов исполнить любой каприз, но никогда — как мужчину, к которому рвется её сердце? Ты ведь чувствуешь это, верно? Ты видишь, как она тайно смотрит на венчальное кольцо, когда думает, что ты этого не замечаешь?

— Ты подонок, Грейвальд! — Даниэль окончательно потерял контроль и сорвался на оглушительный крик, мгновенно сокращая расстояние между ними.

Наплевав на офицерскую выдержку и присутствие ошеломленной стражи, парень вслепую схватил Макса за полы холщовой рубашки и с дикой силой встряхнул его, впечатывая обратно в каменную стену.

— Ты её сломал! — отчаянно выкрикнул он, и его лицо исказилось от бешенства и глубокой боли. — Ты навязал ей этот брак силой, связал её своей связью, а теперь смеешь судить о её чувствах?! Она ненавидит тебя всеми фибрами души!

Макс лишь хрипло, тихо рассмеялся ему прямо в лицо, совершенно не обращая внимания на резкую, пронизывающую вспышку боли в раненом боку, где натянулись свежие повязки.

— Ненависть — это сильное, глубокое чувство, Райан. Оно живое... Оно жжёт и не даёт забыть. А к тебе у неё осталась только вымученная благодарность и чувство долга за эти четыре года. И это убивает тебя изнутри каждый день. Ты ведь прекрасно знаешь, что этой ночью она снова придет. Не к тебе в постель. Ко мне. Потому что между нами — истина, какой бы горькой и кровавой она ни была. А между вами — только красивая, хрупкая ложь, которую ты сам себе сочинил, чтобы не сойти с ума.

Даниэль не выдержал. Зарычав от удушающей обиды, он замахнулся, и его тяжелый кулак с сокрушительной силой врезался Максу прямо в скулу.

Глова генерала с глухим звуком мотнулась в сторону, ударившись о каменную кладку, а из рассеченной губы на воротник рубашки капнула алая кровь. Но Макс лишь медленно выпрямился, слизал кровь с губы, сплюнул её на пыльную солому и снова уставился на соперника с торжествующей, леденящей улыбкой победителя.

— Бей, Райан... Бей столько, сколько захочешь, если это хоть ненадолго поможет тебе забыть, что она никогда, ни при каких обстоятельствах не назовет тебя своим мужем, — тихим, проникающим под кожу шепотом произнес Макс.

Даниэль тяжело, прерывисто дышал. Его плечи ходили ходуном, а руки мелкой дрожью трясло от сумасшедшей смеси ярости, обиды и полного бессилия. Стоя над закованным в цепи пленником, он с ужасом понял, что Макс разгромил его в этом раунде, даже не поднимаясь с колен. Даниэль не получил ни одной военной тайны, не узнал кодов и расположения войск, но прямо здесь, в этой сырой камере, получил рану в самое сердце, которая теперь будет кровоточить и гноиться сильнее, чем любая другая.

— Уходим, — отрывисто, сдавленным голосом бросил Даниэль стражникам, резко разворачиваясь на каблуках. — Усилить караул. Если я увижу хоть одну живую душу возле этой камеры без моего личного приказа — казню лично того, кто пропустил визитёра.

Парень выскочил из камеры, и тяжелая дубовая дверь с оглушительным, похожим на выстрел хлопком закрылась за его спиной.

Макс остался в полной, гулкой тишине. Он медленно откинул голову на шершавую стену, прикрыл глаза и прислушался к едва уловимой, но тёплой и пульсирующей нити магии, идущей от венчального кольца. Он знал: Даниэль может удвоить охрану, может запереть все двери замка и выставить магов, но Кристина всё равно вернется. Встретит его взгляд. Потому что теперь она искала в этой темноте не только его — она искала саму себя.