Холод Дворцовых Стен

Вечер в поместье Райанов выдался душным, тяжелым и пропитанным липким предчувствием неизбежной катастрофы. Даниэль, всегда безупречно выглаженный, собранный и педантичный в каждой детали, теперь сидел в кресле в своей комнате с хаотично расстегнутым воротом рубашки. Рукава были нервно закатаны, волосы взъерошены, а перед ним на массивном дубовом столе стоял тяжелый хрустальный графин с выдержанным, жгучим напитком.

Графин стремительно опустел. Стакан за стаканом Даниэль глотал обжигающую жидкость, но алкоголь вопреки ожиданиям не приносил спасительного забвения. Напротив — он сработал как катализатор, обнажая все скрытые, долго и тщательно прятанные раны. Алкоголь обострил каждое чувство, превратив тупую, привычную боль в пульсирующую, разъедающую ярость и бездонное отчаяние.

Каждый сделанный глоток не глушил мысли, а лишь подливал масла в огонь. В голове с оглушительным эхом снова и снова звучали ядовитые слова Грейвальда, его леденящий, издевательский смех из сырого каземата. Но страшнее и больнее всего было то, что генералу даже не пришлось ничего придумывать — Макс лишь озвучил ту жестокую, невыносимую правду, которую сам Даниэль трусливо пытался не замечать все эти четыре года.

Правда состояла в том, что Кристина никогда не принадлежала ему до конца.

Если в самые первые месяцы их совместной жизни в её глазах ещё теплились какие-то искорки искреннего тепла, то с годами, под одной крышей, они стремительно и бесповоротно угасали. Что бы он ни делал, какими бы подарками её ни осыпал, как бы ни пытался согреть её своей безудержной верностью, искренней заботой и абсолютной преданностью — он проигрывал. Он бился в глухую, невидимую стену. За четыре года он так и не смог зажечь в ней ответный огонь. Всё, что ему доставалось — это кроткое, смиренное принятие его любви, отстраненная благодарность и тихая, вежливая улыбка, от которой у Даниэля разрывалось сердце.

Осознание собственного бессилия жгло изнутри словно раскаленный металл. Он отдал ей всего себя, свою душу, свою репутацию, готов был положить к её ногам весь мир... а она продолжала любить человека, закованного в цепи в камере их замка. Человека, который причинил ей столько боли, но всё равно остался единственным хозяином её сердца.

Каждое воспоминание о том, как она мягко, почти незаметно отстранялась от его пылких прикосновений, как опускала взгляд, когда он пытался поцеловать её, теперь жгло сильнее любого клейма.

— «Воспринимает тебя как брата... Видит только друга...» — прорычал Даниэль сквозь сжатые до боли челюсти.

В глазах встала кровавая пелена. Не выдержав удушающего потока мыслей, он с размаху смахнул пустой стакан и хрустальный графин со стола. Звон разбивающегося стекла, разлетевшегося на сотни мелких осколков, стал последней каплей, прорвавшей плотину его самоконтроля.

Даниэль поднялся на ноги. Его слегка качало, в висках молотом стучала кровь, а в груди зияла черная, кровоточащая дыра. Он больше не мог оставаться один в этой тишине.

Он почти бежал по темнеющим коридорам дворца, тяжело, гулко стуча каблуками и полностью игнорируя испуганные, удивленные взгляды попадавшихся навстречу слуг. Шальной, лихорадочный блеск в его глазах пугал окружающих, но Даниэлю было всё равно. Он двигался вперед как слепой, ведомый лишь невыносимой жаждой увидеть её, встретиться с ней взглядом и выдернуть из этой мучительной неопределенности.

Дойдя до массивных дверей спальни Кристины, он резким движением замер. На мгновение он прислонился лбом к прохладному дереву, тяжело и прерывисто дыша, пытаясь унять дрожь в руках и совладать с винным хмелем. Но боль от разбитого сердца оказалась сильнее разума.

Сжав пальцы в кулак, Даниэль резко, требовательно и громко постучал в дверь.

— Войдите, — со спокойным, размеренным изяществом донесся из-за двери её голос.

Даниэль толкнул тяжелую дубовую створку. Кристина сидела перед овальным зеркалом в легком, спадающем мягкими волнами домашнем платье. Юная служанка мерными, осторожными движениями расчесывала её длинные, шелковистые волосы, блестевшие в теплом свете свечей.

В зеркальном отражении их взгляды встретились: её — мгновенно ставшую удивленным, настороженным и отстраненно-проницательным, и его — затуманенный тяжелым хмелем, налитый кровью и полный невысказанного, разъедающего горя.

Кристина с первого же взгляда поняла всё. Ей не нужно было быть провидицей, чтобы оценить состояние Даниэля: его расстегнутый ворот, растрепанные волосы, судорожно сжатые кулаки и тяжелый, бьющий в воздух запах крепкого алкоголя выдавали разрушительную бурю, бушующую у него внутри.

— Оставь нас, — не оборачиваясь, тихо, но не терпящим возражений тоном приказала она горничной.

Девушка испуганно поклонилась, выпустила из рук серебряный гребень и молниеносно юркнула за дверь. Створка за ней закрылась, оставив их в оглушительной, почти осязаемой тишине, которую нарушало лишь прерывистое, тяжелое дыхание Даниэля.

— Ты пьешь, Даниэль? — Кристина медленно повернулась к нему на мягком пуфе, аккуратно откладывая гребень на туалетный столик. Её голос звучал ровно, но в нем проскользнула едва уловимая тень тревоги. — На тебя это совершенно не похоже. Что-то произошло? В поместье? На границе?

Даниэль сделал неуверенный шаг вперед, едва заметно пошатнувшись. Его взгляд лихорадочно скользил по её лицу, по хрупким плечам, по безупречно белой коже. Он смотрел на неё — такую невероятно близкую, такую родную, за которую он без колебаний отдал бы жизнь, и в то же время... бесконечно, безнадежно далекую. Между ними словно стояла невидимая стеклянная стена, которую он бился пробить четыре года, но лишь разбивал в кровь собственные руки.

— В темнице... — Даниэль горько, надрывно усмехнулся, покачав головой. Голос сорвался на сиплый шепот. — Там, в сырости и темноте, сидит человек, который знает тебя лучше, чем я. Который, будучи закованным в цепи и истекая кровью, смеется мне прямо в лицо! И самое страшное, Кристина... Он смеется потому, что абсолютно прав. Смеётся, потому что знает: я проиграл. Я проиграл тебя с самого первого дня.

Он подошел ближе, сделав еще пару тяжелых шагов и остановившись почти вплотную к ней. От него веяло жгучим жаром и застарелым хмелем. Даниэль опустился перед ней на одно колено, выравнивая их взгляды, и в его потемневших глазах зажглось неприкрытое, обнаженное отчаяние человека, теряющего последнюю надежду.

— Скажи мне, Кристина... Умоляю, скажи прямо сейчас, — его голос задрожал от подступающих к горлу слез и выжигающей изнутри боли. Он осторожно, словно боясь, что она исчезнет как фантом, протянул дрожащую руку, но так и не решился коснуться её ладони, оставив пальцы в воздухе. — Неужели всё, что я делал эти четыре года... Каждая минута, каждый день... Все эти изнуряющие тренировки, чтобы защитить тебя, моя беспрекословная преданность, моя готовность заслонить тебя от всего мира... неужели всего этого мало? Неужели всё это бессмысленно?

Он перевел дикий, полный муки взгляд на её тонкие пальцы, где блестело проклятое венчальное кольцо, и сдавленно прорычал:

— Неужели это кольцо и этот проклятый генерал в подвале... действительно значат для тебя больше, чем я? Чем вся моя жизнь, отданная тебе?

Он заглянул ей прямо в глаза, судорожно искав в их синей глубине хотя бы единую искра той страсти, которую он четыре года бережно вырисовывал и лелеял в своем воображении. Но увидел лишь тихую, леденящую душу печаль и глубокое, безграничное сострадание.

Именно это сострадание — мягкое, жалостливое, словно подачка нищему — ударило его сильнее любого отравленного клинка. В этот миг жестокие слова Макса, прозвучавшие утренним эхом в сырой темнице, окончательно обрели плоть и сокрушительную силу: «Между вами — только красивая, хрупкая ложь, которую ты сам себе сочинил, чтобы не сойти с ума».

— Ты любишь его... — сдавленно прошептал Даниэль, и его пальцы, тянувшиеся к ней, бессильно опали вдоль тела. Голос сорвался на беспомощный хрип. — После всего, что он сделал... После боли, войны, крови... Ты никогда не любила меня. Ни единого дня.

Кристина медленно опустила голову, не в силах больше смотреть в его растерзанное лицо и лгать. Тяжелая тишина спальни навалилась на плечи плетью.

— Я любила тебя, Даниэль, — тихо, но с абсолютной искренностью произнесла она, и слеза скатилась по её бледной щеке. — Но... видимо, недостаточно сильно. Не так, как женщина должна любить мужчину. Ты стал для меня самым близким, самым верным другом. Человеком, который спас меня. Прости меня за то, что я позволяла тебе надеяться все эти годы. Я безумно боялась потерять тебя, боялась остаться одна в этом чужом мире. Это было непростительно эгоистично с моей стороны.

Тишина, последовавшая за её тихим признанием, прозвучала страшнее грохота горного обвала. В этот момент внутри Даниэля что-то с оглушительным треском надломилось. Последняя нить, удерживавшая его благородство и разум, оборвалась. Горькая обида неразделенной любви, щедро подогретая выпитым алкоголем, на глазах трансформировалась в густую, черную, кипящую ненависть.

Даниэль медленно поднялся с колена. Каждое его движение стало натянутым и неестественным.

— Друг? — он горько, безумно расхохотался, и этот сухой, рваный смех больше походил на яростный лай раненого зверя. — Друг?! Значит, Грейвальд был абсолютно прав... Я был для тебя всего лишь удобным щитом, живой грелкой и верным псом! Что ж, Кристина... Раз ты сделала свой выбор и решила вернуться к нему — приготовься платить за него сполна.

Он резко развернулся к двери. Его движения мгновенно утратили хмельную развязность, став пугающе чёткими, резкими и целенаправленными. Винный хмель словно испарился за секунду, уступив место чистому, разрушительному безумию. В его глазах больше не было ни капли прежнего тепла — лишь глухая, ослепляющая тьма.

— Даниэль, куда ты?! — Кристина вскочила с пуфа и сделала порывистый шаг за ним, почувствовав, как ледяной, парализующий ужас сковал её сердце.

Она впервые за четыре года видела Даниэля таким. Не оберегающим, не любящим, а превратившимся в дикого, ослепленного яростью монстра, готового разрушить всё на своем пути.

— Я покончу с этим, — бросил он через плечо, даже не оборачиваясь. Напряженная спина и сжатые кулаки выдавали его страшный порыв. — Ты не достанешься этому ублюдку. Никогда. Я лично спущусь в камеру и отрублю ему голову прямо на этой грязной соломе. Плевать на приказы отца, плевать на «ценность пленника», на его стратегические тайны и эту чертову войну! Если он - единственная преграда, между нами, я просто её уничтожу.

— Остановись! Ты не можешь этого сделать! — Кристина вскрикнула, отчаянно бросаясь вперед и пытаясь схватить его за локоть, чтобы удержать.

Но Даниэль с дикой, неожидаемой от него грубостью взмахнул рукой и оттолкнул её. Кристина отлетела назад, едва удержавшись на ногах и больно ударившись о край столика.

— Смотри, как я это сделаю! — прошипел он, повернув к ней искаженное злой, торжествующей гримасой лицо. Его взгляд горел сумасшедшим огнем. — И ты будешь свободна, Кристина. Свободна от своих иллюзий! Хочешь ты этого или нет!

Поняв, что уговоры бесполезны, Кристина бросилась вперед. Шелестя юбками, она перерезала ему путь и встала спиной к тяжелой дубовой двери, наглухо перекрывая единственный выход из комнаты.

— Даниэль, постой! Слышишь меня?! — её голос дрожал от лихорадочной паники.

Она подалась к нему, преодолевая висящую в воздухе угрозу, и протянула руки. Кристина попыталась обнять его за широкие, натянутые как струна плечи, приподнялась на цыпочки и устремилась губами к его щеке, пытаясь подарить ему то, о чем он так отчаянно молил свою близость, свою ласку.

— Останься со мной... Пожалуйста, Даниэль, — шептала она, пытаясь поймать его дикий взгляд. — Останься со мной этой ночью. Мы всё забудем. Забудь про темницу, забудь про него... Умоляю тебя, будь со мной.

Даниэль замер. На секунду его лицо исказила тень сбивающего с толку шока, но в следующее мгновение эта попытка ласки подействовала как масло, подлитое в раскаленный огонь. Его ревность превратилась в ядовитую, разъедающую желчь.

— Ты... ты готова абсолютно на всё, лишь бы уберечь его? Не так ли? — Даниэль медленно качнул головой, и его голос опустился до низкого, опасного рокота. В его глазах вспыхнуло дикое презрение. — Даже торговать собственным телом? Фальшивой страстью? Ты готова броситься ко мне в постель, пытаясь усыпить мою ярость, лишь бы этот тварь в камере дожила до утра?!

— Нет... Даниэль, ты всё неправильно понял! Я просто...

— Замолчи! — резко перебил он её, и его рык заставил дрогнуть пламя свечей на туалетном столике. — Неужели ты настолько плохо меня знаешь? Неужели думаешь, что мне нужна твоя милостыня?! Что мне нужна близость с тобой такой ценой?! Я сгорю от одиночества, я прокляну каждый день своей жизни, но никогда не прикоснусь к тебе, когда твои мысли принадлежат другому!

Он сделал шаг вплотную к ней. Его тень накрыла Кристину, полностью погребая под ледяным давлением его гнева.

— Но и ему ты больше никогда не достанешься. Наша сказка окончена, Кристина. Отойди от двери. Живо. — Его тон стал жестким, приказом воина, привыкшего убивать.

Кристина с немым испугом смотрела на него, боясь даже вздохнуть. За четыре года — за все те бесконечные дни, что он защищал её, укутывал в заботу, ловил каждый её взгляд — он ни разу не разговаривал с ней так. Ни единого раза в его голосе не звучало этой звенящей, бесчеловечной мерзлоты. Боль жестокого отвержения, слепая ревность, годами копившаяся обида и отравленный хмель окончательно вытравили из него прежнего Даниэля. Перед ней стоял чужой человек. Монстр, одержимый единственной лихорадочной мыслью — спуститься вниз и отрубить голову сопернику. Прямо сейчас. Немедленно.

Она отчетливо поняла: словами его уже не остановить. Разум Даниэля угас, уступив место жажде крови.

В отчаянии, чувствуя, как леденеют пальцы, Кристина сделала единственное, что могло предотвратить неизбежную трагедию.

— Прости меня... — выдохнула она едва слышно.

Сделав вид, что сдается, она ласково и безоружно приложила раскрытую ладонь к его груди, прямо напротив бьющегося в бешеном ритме сердца. Затуманенное алкоголем и аффектом восприятие Даниэля сработало с роковой задержкой — его привычные рефлексы защитника и воина опоздали на долю секунды. Он не успел перехватить её запястье, не успел заблокировать магический импульс.

Кристина мгновенно активировала заклинание. С ее ладони сорвалась мягкая, серебристо-голубая вспышка, и волна древних, усыпляющих чар мгновенно хлынула в его кровоток, затапливая сознание тяжелым, непроницаемым туманом.

В последнюю секунду — в этот короткий, разрывающий душу миг перед тем, как навек погрузиться во тьму беспамятства, — до Даниэля дошла страшная, оглушительная правда.

Вяло опускающиеся веки, затухающий взгляд... Но в нем, как в зеркале, застыло абсолютное, леденящее осознание. Она снова обманула его. Она использовала его слабость. В этой роковой дуэли между ним и человеком из темницы Кристина, не колеблясь, предала его. Выбрала не того, кто отдавал за нее душу четыре года, а того, кто гнил в цепях.

— Ты... — едва шевельнулись его губы, но звук так и не вырвался из горла.

Ноги Даниэля подкосились. Его подбородок уткнулся в грудь, и его крупное, сильное тело тяжелым, бессильным кулем обрушилось прямо к ногам девушек, выбив глухой звук из деревянных половиц. В спальне снова воцарилась мертвая, оглушающая тишина.