Холод Дворцовых Стен

Кристина изменилась за эти четыре долгих года, проведенных в добровольном заточении в поместье Райанов. Из испуганной, угловатой девушки-подростка она расцвела, превратившись в потрясающе красивую молодую женщину. Её тонкая, почти девичья талия осталась прежней, но линии бедер и груди округлились, став более выразительными и манящими. В её осанке появилась горделивая плавность, а в плавных движениях рук — мягкая, зрелая грация. Летнее солнце Загорья оставило на её коже легкий золотистый поцелуй, заставляя чистые голубые глаза сиять еще ярче на контрасте с водопадом длинных волнистых черных волос.

Первое время после их побега Даниэль вел себя с ней безупречно, проявляя чудеса рыцарского благородства. Он свято соблюдал все негласные законы светского этикета: никаких вольностей, несанкционированных объятий или поцелуев. Ничего, что могло бы бросить тень на её хрупкую женскую честь. Несмотря на то, что они проводили вместе целые дни, укрываясь от бушующей за пределами гор войны, Даниэль держал дистанцию. Он стал её наставником, терпеливо обучая Кристину основам магического контроля.

Иногда, во время их уединенных занятий на заднем дворе, Кристина набиралась смелости и на несколько минут снимала с шеи защитный кулон. Ей отчаянно хотелось проверить собственные силы, нащупать пределы той темной, подавляющей мощи, что бурлила глубоко в её венах. Она хотела понять, сумеет ли когда-нибудь подчинить себе разрушительную родовую магию. Но прогресс двигался медленно. Единственным утешением было то, что эта колоссальная энергия Черного Золота больше не пыталась выжечь её изнутри и не убивала её при малейшем высвобождении. До истинного, осознанного контроля было еще бесконечно далеко, поэтому тяжелый кулон раз за разом послушно возвращался на её шею, усмиряя дикого зверя в её крови.

Однако если днем Кристина могла контролировать свой разум, то ночью её оборона рушилась.

Проклятое венчальное кольцо на её пальце продолжало жить своей жизнью, жестоко мучая её ночными видениями. Магия крови Грейвальдов не желала отпускать пленницу, раз за разом посылая ей яркие, пугающе реалистичные и откровенно эротические сны с Максом. Кристина просыпалась в холодном поту, тяжело дыша, а перед глазами всё еще стояли его серые, полные жара глаза, его сильные руки, очерчивающие её тело, и обжигающие поцелуи на шее. Она просыпалась на шелковых простынях растерянной и злой, чувствуя лишь одно непреодолимое, постыдное желание — немедленно вернуться в объятия своего законного мужа и утолить этот сводящий с ума голод физической близости.

В одну из таких душных, жарких летних ночей Кристина не выдержала. Раскаленная волна злости на кольцо, которое нагло пыталось манипулировать её телом и чувствами, на навязанный силой брак и на самого Макса, который — она была в этом уверена — прямо сейчас без зазрения совести делил столичную постель с Камиллой, окончательно лишила её здравого смысла. Ярость и неутоленный жар толкнули её на откровенно безумный, отчаянный поступок.

Она поднялась с кровати, решив сломать эту навязанную игру. В одной лишь тонкой ночной рубашке, едва прикрывающей колени, босиком по холодному каменному полу Кристина скользнула из своих покоев. Стараясь не шуметь, она добралась до спальни Даниэля. Тихонько приоткрыв тяжелую дверь, она проскользнула внутрь и бесшумно заперла её за собой на замок.

В комнате царил полумрак, разбавляемый мягким лунным светом, струящимся сквозь открытое окно. Даниэль мирно спал, раскинувшись на простынях. Где-то в самой глубине своей души Кристина понимала, что поступает эгоистично. Она собиралась безжалостно воспользоваться безумно влюбленным в нее парнем, чтобы заглушить фантомную боль от связи с Максом. Но, с другой стороны, она ведь тоже искренне хотела быть с Даниэлем. Она выбрала его тогда, у балюстрады. Если бы не этот проклятый брак, сковавший её по рукам и ногам, они бы уже давно делили ложе на вполне законных правах мужа и жены. Она устала бояться и уступать невидимому кукловоду на её пальце.

Кристина бесшумно подошла к широкой постели. Её сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь глухими ударами в ушах. Она медленно опустилась на край матраса, протянула руку и начала мягко, но настойчиво тормошить парня за плечо, нарушая его покой.

— Кристина?.. — Даниэль вздрогнул, открывая сонные, затуманенные глаза и пытаясь сфокусировать взгляд на силуэте перед собой. Но едва он разглядел очертания её лица, её растрепанные черные волосы и то, как лунный свет подчеркивал голубые глаза и изгибы её тела под тонкой тканью рубашки, парень мгновенно сел в постели. Сонливость слетела с него в одну секунду, уступив место тревоге и изумлению. — Боги, что случилось? Что-то произошло во дворце? На нас напали?

— Все в порядке, — тихо ответила девушка, всматриваясь в его темные, почти черные в полумраке карие глаза. — Я просто не хочу проводить эту ночь одна.

Даниэль опешил. Сердце в его груди замерло, а затем пустилось вскачь, оглушительно стуча в ребра. Он безумно, отчаянно любил Кристину. Каждый день, проведенный рядом с ней в поместье, был для него одновременно благословением и сладкой пыткой. Он держался из последних сил, сдерживая лавину собственных чувств, чтобы сохранить её репутацию, защитить её хрупкую женскую честь и не переступить невидимую черту. Разум парня отказывался верить в происходящее, отчаянно ища подвох. Он испугался, что истолковал её появление неправильно.

— Я не понимаю тебя, Крис... — едва слышно прошептал он. Его голос дрогнул. Даниэль подался вперед, пытаясь в густых ночных тенях прочесть выражение её лица, уловить хоть какой-то намек на то, что это лишь глупая шутка или сон.

Вместо ответа Кристина медленно наклонилась к нему. Расстояние между ними сократилось до предела, и она коснулась его губ своими. Это был мягкий, нежный и неторопливый поцелуй — ее осознанный, безмолвный ответ на все его страхи. Её руки плавно скользнули по его плечам, обвивая шею, и Кристина доверчиво прижалась к его груди, увлекая за собой.

Этот жест разрушил последнюю плотину его самообладания. Даниэль ответил на поцелуй мгновенно, без единой секунды сомнения. Нежность в одно мгновение переросла в накопленную годами голодную страсть. Он перехватил инициативу: его сильные ладони легли на её талию, и одним плавным, властным движением он уложил девушку на мягкие простыни, нависая сверху и подчиняя её себе. На это ему потребовалось меньше минуты.

— Крис, прошу тебя... — хрипло взмолился Даниэль, с трудом отрываясь от её губ. Он тяжело, прерывисто дышал, обжигая её лицо своим горячим дыханием. — Я ведь не железный.

Его широкая ладонь медленно скользнула вверх по её бедру, сминая и приподнимая тонкую шелковистую ткань ночной рубашки. Кожа Кристины отозвалась на это прикосновение легкой дрожью.

— Мне и так с колоссальным, просто нечеловеческим трудом удается держать себя в руках все эти месяцы. Пожалуйста, Крис... не испытывай мое терпение.

— Тогда не держи себя в руках, — выдохнула Кристина.

Она приподнялась навстречу его телу, обнимая его за плечи, и принялась покрывать быстрыми, дразнящими поцелуями его подбородок, чувствительную линию горла и шею, нежно пробуя горячую кожу на вкус. Этот контраст её прохладных губ и его пылающего тела заставил парня глухо, надрывно застонать.

— Ты уверена? — голос Даниэля стал непривычно низким, глубоким и шершавым от возбуждения. Он сильнее вдавил свое тело в постель, прижимаясь к ней так плотно, чтобы она сквозь тонкую рубашку могла без слов ощутить всю степень его желания. Он был готов, он жаждал её больше жизни. — Для нас двоих тогда назад дороги не будет.

— Я сделала свой выбор еще тогда... когда сбежала с тобой, — твердо ответила Кристина, глядя прямо в его темные глаза. — Я больше не хочу ничего ждать.

И она снова прильнула к его губам, утягивая в новый, еще более глубокий поцелуй.

Ей отчаянно, до крика хотелось забыться. Выжечь, стереть, выбить из памяти любые воспоминания о Максе, о его руках, о его обжигающем взгляде и о тех порочных, навязанных снах. В эти первые минуты близости с Даниэлем иллюзия спасения работала идеально. Растворяясь в ласках влюбленного в неё юноши, Кристина почти забыла, какая именно боль пригнала её в эту спальню посреди ночи.

Но проклятая магия крови Грейвальдов не позволила ей обмануть себя.

Внезапно тяжелое венчальное кольцо на её пальце словно ожило. Оно резко, неестественно оледенело, обжигая кожу Кристины замогильным холодом. Это было не просто физическое ощущение — это было прямое, жесткое ментальное предупреждение. Кольцо безмолвно транслировало ей одну-единственную мысль: Макс почувствует. Макс обо всем узнает.

«Плевать. Пусть знает, — яростно подумала она, упрямо заглушая голос совести и продолжая медленно гладить парня по широкой, мускулистой обнаженной спине. Даниэль спал без рубашки, лишь в мягких пижамных штанах. — Пусть почувствует это. Может быть, так он быстрее снимет свое проклятое кольцо и навсегда отпустит меня».

Даниэль больше не стал себя сдерживать. Последняя тонкая преграда, так долго разделявшая их, рухнула без следа. Той душной летней ночью, почти до самого рассвета, он без остатка выплескивал всю ту безумную, лавинообразную страсть, которую копил и подавлял в себе каждый чертов день, находясь рядом с любимой девушкой. Каждое его прикосновение было пропитано годами немого обожания, каждый поцелуй — отчаянным желанием заявить свои права на её тело и душу. Прижимая Кристину к себе, вглядываясь в её чистые голубые глаза, затуманенные негой в полумраке спальни, он окончательно осознал: после этой ночи он физически не сможет дышать без неё. Он пропал. Для них обоих мосты были сожжены, и пути назад больше не существовало.

На следующую ночь, едва затихли последние шаги прислуги и все во дворце погрузились в глубокий сон, Даниэль пришел к ней сам. На этот раз не было ни долгих расспросов, ни сомнений. Они любили друг друга жадно, словно пытались наверстать упущенное время. Даниэль делил с ней постель до самых первых предрассветных лучей и уходил в серых сумерках, бережно укрывая девушку одеялом — задолго до того, как проснется первая прислуга. Оба они прекрасно понимали: если об этой порочной, запретной связи узнают в консервативной семье Райанов, разразится колоссальный скандал, и строгий отец Даниэля никогда не одобрит подобного падения сына. Поэтому их тайный, греховный союз продолжал существовать в глубоком секрете, расцветая под покровом ночи раз за разом.

Был в этой тайне и еще один интимный аспект, приносивший им странное облегчение. Когда они в деталях изучали древние и запутанные брачные узы, то наткнулись на жесткое магическое ограничение: из-за клятвы крови Кристина физически не могла зачать или выносить ребенка ни от одного мужчины в мире, кроме своего законного мужа — Макса. Магия кольца просто блокировала любую стороннюю беременность. Пускай это знание отдавало горькой несвободой, именно оно лишало влюбленных главного страха. У них не было опасений перед очевидными физическими последствиями, которые могли бы выдать их тайну всему поместью.

А затем мирное затишье оборвалось. Отец забрал Даниэля на фронт, туда, где бушевала затяжная и жестокая война. Видеться они стали значительно реже. Разлука давалась Даниэлю тяжело, но в те редкие, благословенные дни, когда ему удавалось получить короткую увольнительную и навестить родных в их родовом замке, он неизменно проводил каждую ночь в спальне Кристины, стремясь утолить накопленный голод по её ласкам.

Однако время шло, и Кристина с каждым годом начала отчетливо понимать одну горькую и пугающую истину.

Вся та любовь, все те светлые, трепетные чувства, которые она раньше испытывала к Даниэлю, медленно, но безвозвратно угасали. Когда-то, соглашаясь бежать с ним и обещая выйти за него замуж, девушка искренне верила, что обретет с ним долгожданное счастье. Она была уверена, что любит его, что это её первое в жизни осознанное, правильное решение, принятое самостоятельно, а не навязанное чужой волей или жестоким долгом. Но годы шли, и иллюзии таяли. Кристина с ужасом осознала, что её отношение к Даниэлю переросло в глубокую, нежную привязанность — как к верному другу или брату. Она больше не пылала страстью в его объятиях, она лишь безропотно позволяла себя любить, принимая его ласки как неизбежную дань за его преданность.

Признаться ему в этом у Кристины не хватало смелости. Её сковывал липкий, удушающий страх. Она до смерти боялась ранить его, оттолкнуть своей холодностью — точно так же, как когда-то своими руками оттолкнула Макса, разрушив всё до основания. Девушка панически боялась остаться в этом жестоком мире совершенно одна. Разум шептал ей эгоистичную, но спасительную мысль: лучше притворяться и быть искренне любимой мужчиной, к которому ты сама уже, к сожалению, ничего не чувствуешь, чем оказаться выброшенной на обочину жизни.

Она изо дня в день продолжала искусно играть свою роль счастливой невесты, но Даниэль, несмотря на всю свою слепую влюбленность, начал замечать фальшь. Он не мог сформулировать это словами, не имел прямых доказательств, но обостренная мужская интуиция и воинское чутье упрямо твердили ему: их хрупкое, выстраданное совместное счастье находится под смертельной угрозой. Он чувствовал, как Кристина ускользает сквозь пальцы, словно вода, даже когда он обнимает её.

Даниэль нашел для себя единственное логичное объяснение этой невидимой стене — Макс. Он решил, что проклятая связь через венчальное кольцо всё еще тянет Кристину назад, отравляя её разум. Именно это смутное предчувствие краха сделало Даниэля одержимым. Теперь он не просто хотел найти Макса и заставить его разорвать брачные узы. В его груди зрела темная, беспощадная решимость: выследить Грейвальда и убить его, стерев соперника с лица земли, чтобы освободить Кристину раз и навсегда

Помимо угасающих чувств к Даниэлю, Кристину все эти годы изнутри заживо выжигали совсем другие, куда более мучительные мысли. Мысли о Максе. Её разум раз за разом, словно по замкнутому кругу, возвращался в прошлое. Что, если бы она тогда перестала вести себя как избалованная эгоистка и попыталась ответить на его сложные, но искренние чувства изначально? Что было бы, если бы она перестала отталкивать его с упрямой, глупой жестокостью раз за разом? Что, если бы в ту роковую ночь в Академии, которая перевернула их жизни и разделила мир на «до» и «после», она просто не пустила Макса в объятья Камиллы? Или, наоборот, удержала бы его рядом?

Возможно, они могли бы стать по-настоящему счастливыми. Без взаимной боли. Без предательств, лжи и этих изнуряющих, грязных измен.

С годами Кристина больше не могла врать самой себе: она отчаянно, до боли в груди скучала по нему. Скучала по своему законному мужу, по его резкому голосу, по запаху его кожи и той скрытой силе, которая когда-то пугала её, а теперь казалась единственной надежной опорой в рушащемся мире. Но вместе с этой тоской в ней жил липкий, парализующий страх. До поместья то и дело долетали глухие фронтовые слухи о Генерале-Тени. О том, каким пугающе жестоким, холодным и бессердечным палачом на службе у короля он стал.

Поэтому Кристина до дрожи в коленях боялась их возможной встречи. Она панически страшилась увидеть в его серых глазах ледяное презрение и осуждение. Но еще больше её пугало безразличие. Мысль о том, что она может прочесть в его взгляде пустоту — будто она навсегда стала для него чужой, отработанной фигурой на доске. Особенно теперь, после всех тех греховных ночей, которые она провела в постели Даниэля.

Она горько догадывалась, почему он до сих пор не разорвал их магический союз. Наверняка Макс удерживал брак насильно лишь из-за непреклонного приказа её отца, короля Владислава — только для того, чтобы она физически не могла обвенчаться с Даниэлем. Кристина была уверена: если бы не давление монарха, Макс давно бы сбросил это ярмо. Зачем великому генералу неверная, предавшая его жена? За эти долгие четыре года любые чувства, которые он когда-то испытывал к ней, должны были окончательно выгореть и превратиться в пепел. И это было заслуженно. Она сама уничтожила его любовь.

Но вопреки этой логике, каждый раз, когда в замок Райанов доставляли свежие сводки с северного фронта, Кристина замирала, боясь услышать самое страшное — что легендарный генерал Грейвальд пал в бою. Она панически боялась в одну секунду перестать чувствовать слабое, фантомное тепло от кольца на пальце, которое оставалось единственным материальным напоминанием об их магической связи. Если бы кольцо однажды окончательно остыло, возвещая о его гибели, эта весть морально уничтожила бы её.

Девушка уже сама не знала, чего хочет больше: чтобы Макс наконец разорвал эти проклятые узы и подарил ей свободу, или чтобы всё оставалось как прежде. Она привыкла к этой болезненной связи. Она физически не могла представить свою жизнь без этого кольца, без его едва уловимого тепла, напоминающего о муже.

О муже, которого она — слишком поздно, пройдя сквозь предательства и чужие объятия — всё-таки полюбила всем своим израненным сердцем. Полюбила вопреки всему. Но осознала это слишком поздно. Невыносимо поздно, когда для них обоих назад дороги уже не было, а сама она увязла в чужой лжи так глубоко, что не видела выхода.

Вечером, когда Даниэль наконец вернулся после долгих четырех месяцев изнурительного отсутствия, он застал Кристину в её спальне. Девушка тихо коротала время до ужина за чтением книги в глубоком кресле у окна, освещенная мягким закатным светом.

— Даниэль? — Кристина удивленно вскинула голову, поспешно отложила фолиант на столик и поднялась навстречу вошедшему.

Он выглядел уставшим, запыленным с дороги, даже не успев переодеться после многодневного пути из лагеря или смыть с себя дорожную грязь. Но его лихорадочный, горящий взгляд был устремлен только на неё.

Не говоря ни слова, Даниэль сделал широкий шаг вперед, прижал её к себе и сжал в отчаянных, почти болезненных объятиях. Он уткнулся лицом в её шею, шумно и жадно вдыхая родной, успокаивающий запах её волос, который снился ему в холодных военных палатках.

— Господи, Крис... Как же я по тебе скучал, — хрипло, с придыханием выговорил он, запечатлев быстрый, нежный поцелуй на её макушке.

Но секундная нежность тут же переросла во что-то более темное, требовательное. Не выпуская Кристину из тисков своих рук, Даниэль приподнял её лицо за подбородок и накрыл её губы властным, неистовым поцелуем, в который вложил всю свою четырехмесячную тоску. Настойчиво увлекая девушку за собой, он начал пятиться назад, пока они оба не повалились на мягкое покрывало её кровати.

Даниэль мгновенно навис над ней сверху, тяжело дыша и не давая опомниться.

— Подожди, — Кристина мягко, но упрямо уперлась ладонями в его широкую грудь, пытаясь немного отстранить парня. Внутри неё шевельнулся укол паники. — Даниэль, постой. Еще слишком рано. На улице даже не стемнело. Слуги ходят по коридорам, нас могут увидеть или услышать...

— Крис, к черту слуг. Я устал прятаться, — глухо отозвался он, проигнорировав её слабую попытку сопротивления.

Его губы уже спускались ниже, оставляя обжигающие следы на её шее и хрупкой ключице, в то время как рука медленно, но уверенно заскользила по бедру вверх, задирая подол платья.

— Я больше не хочу скрываться в темноте, как вор в собственном доме. Я хочу, чтобы весь мир, каждый чертов человек в этом королевстве знал, что мы вместе. Что ты моя. Только моя.

Вглядываясь в его искаженное страстью лицо, Кристина внезапно почувствовала, как по спине пробежал холодок. Что-то сегодня в Даниэле было не так. В его действиях сквозила странная, пугающая лихорадочность, словно его изнутри грыз какой-то неосознанный страх. Именно эта невидимая тревога гнала его к ней прямо с порога, заставляя забыть о прежней осторожности и приличиях. Раньше, даже после долгих разлук, он терпеливо ждал глубокой ночи. Но не сейчас. Сейчас он действовал так, будто пытался доказать самому себе, что всё еще владеет ею.

— Даниэль, посмотри на меня, — Кристина сильнее надавила ладонями ему в плечи, заставляя его приподняться, чтобы заглянуть в его карие глаза. — Что-то произошло на фронте? С тобой что-то случилось?

— Ничего, Крис. Абсолютно ничего, — выдохнул он, но в его глазах на мгновение промелькнула глухая, ревнивая тоска. — Кроме того, что я до безумия, до потери пульса хочу, чтобы ты наконец стала моей законной женой.

Его пальцы дрожали, когда он принялся нетерпеливо распускать шнуровку на корсаже её платья, стремясь поскорее освободить и ласкать её грудь.

— Я хочу наслаждаться нашей близостью целыми днями напролет, открыто, при солнечном свете. Я больше не могу и не хочу делить тебя с ночными тенями.

— Но мы ведь не можем... Макс... — тихо попыталась возразить Кристина, и при упоминании имени мужа внутри неё болезненно сжалось сердце.

— Мне надоело слушать, что мы можем, а что нет! — резко перебил её Даниэль, и в его голосе впервые прорезались собственнические, жесткие нотки. — Отныне будет только так, как хотим мы. И я хочу тебя. Прямо сейчас. Я слишком долго ждал.

Он заставил её замолчать новым поцелуем, теперь уже кусая её чувствительную кожу на шее. Даниэль прекрасно знал её тело, знал, от каких прикосновений Кристина теряет волю и сдается, лишаясь сил к сопротивлению. Умело пользуясь её слабостью, он продолжал избавлять её от одежды, заполняя комнату шорохом снимаемой ткани и своим тяжелым, лихорадочным дыханием, пока Кристина пыталась заглушить в себе нарастающий, удушающий крик совести.

Девушка окончательно сдалась. Позволив Даниэлю избавить себя от остатков платья, она сама неловко, дрожащими пальцами принялась стягивать с него одежду, стремясь укрыться от навязчивого холода кольца в обжигающем тепле его тела.

На этот раз всё было иначе. В каждом прикосновении парня, в каждом его лихорадочном движении и резком толчке сквозило отчаянное, почти безумное стремление унять глухой внутренний страх. Страх, который въелся ему под кожу за последние часы. Страх, что Кристина медленно, но безвозвратно ускользает от него. Даниэль кожей чувствовал: появление её законного мужа на территории их поместья способно в одно мгновение разрушить карточный домик их иллюзорного счастья. Стоит ей только узнать, что Максимилиан Грейвальд сейчас находится здесь, под одной крышей с ней, в сырой темнице замка — и он потеряет её навсегда.

Лишь одна мимолетная, дикая мысль о том, что ненавистный соперник всё-таки сможет пережить эту ночь, а Кристина, ведомая древним союзом крови, сбежит вместе с ним, миновав всю загорскую стражу, пробудила в душе Даниэля невиданную, звериную ревность. Это темное чувство ядовитой лавиной вылилось в их близость. Его толчки внезапно стали намного жестче, напористее и резче. Он мертвой хваткой сжал её бедро, вдавливая пальцы в нежную кожу почти до синяков, и с силой, на грани крика укусил девушку за шею.

— Даниэль... — сквозь сбившееся, рваное дыхание он едва расслышал её тихий, жалобный шепот. — Мне... больно...

Этот полувсхлип подействовал на него как ушат ледяной воды. Даниэль словно очнулся от застилавшего глаза безумия. Он замер, глядя на её искусанные губы и испуг в голубых глазах.

— Прости, Крис... — так же тихо, хриплым шепотом выдохнул он прямо ей в губы, мгновенно ослабляя жестокую хватку на бедре и покрывая виноватыми, нежными поцелуями место укуса на её шее. — Прости меня, маленькая моя... Я просто так безумно скучал...

Всю оставшуюся часть вечера он вел себя предельно осторожно и мягко, больше не позволяя разрушительным эмоциям и страху брать верх над разумом. Его ласки снова стали трепетными, словно он пытался загладить вину за секундную вспышку жестокости.

— Что с тобой происходит, Даниэль? — тихо спросила Кристина спустя время, когда буря улеглась, и они лежали в полумраке спальни в объятиях друг друга.

Её голова покоилась на его широкой, теплой груди, мерно поднимающейся от спокойного дыхания. Наверху удушливо пахло летом и грозой, а где-то в конце сада, истекал кровью человек, чьё кольцо на её пальце продолжало пульсировать едва уловимой тревогой.

— Тебя ведь что-то гложет, — упрямо повторила она, не получая ответа. — Что-то очень сильно тревожит.

Даниэль лениво, словно через силу, перебирал пальцами её длинные шелковистые черные кудри, наматывая пряди на кулак.

— Не думай об этом, Крис, — тихо произнес он, глядя в темный потолок спальни. — На фронте было тяжело. Каждый день я засыпал с мыслью, что могу погибнуть и больше никогда не коснуться тебя. Не увидеть твоих глаз. Поэтому сейчас, когда я наконец здесь, я хочу каждую свободную секунду проводить в этой постели с тобой. Я не хочу больше прятаться по углам, красться по коридорам до рассвета, будто мы совершаем что-то грязное, неправильное и порочное.

— Разве это не так? — Кристина горько усмехнулась, приподнимая голову и вглядываясь в его лицо. — Мы нарушаем все законы, Даниэль.

— Не так, — отрезал парень, и его глаза опасно блеснули. Он прижал её к себе еще сильнее. — У нас с тобой силой забрали законное право быть вместе, прикрывшись правилами и чужой выгодой. Значит, мы просто заберем свое счастье сами, нарушая любые правила.

.