Твои линии на моём холсте

Звенящие, раскаленные слова Дэвида всё еще вибрировали в полумраке прохладного холла виллы Раадовых. Лейла стояла неподвижно, сильно прижавшись спиной к деревянным перилам парадной лестницы. Вся её былая гранитная броня, колючий недельный бойкот и напускная маска готической королевы, которыми она так отчаянно пыталась защитить их «Хабб» от законов сурового мира, в одну секунду разлетелись на миллионы мелких осколков. Каждое яростное, пропитанное мужскими слезами слово француза выжгло в её душе остатки надуманного безразличия.

Её пронзительные голубые океаны взгляда, полные невыносимого человеческого горя, в упор встретились с его лихорадочным, преданным изумрудным взглядом. Лейла судорожно, панически выдохнула воздух, и её хрупкие плечи под темно-коричневым пальто судорожно затряслись от подступивших рыданий. Из её глаз непрерывным, обжигающим потоком хлынули новые, чистые слезы. Она наконец сломала свой леденящий внутренний обет молчания. Наплевав на уважительную дистанцию скромности, девушка сделала полшага вперед, её тонкие ладони, дрожащие от зашкаливающего адреналина, судорожно вцепились в мокрую от пота черную ткань его футболки на груди, и она отчаянно, захлебываясь собственными слезами облегчения, закричала прерывистым хриплым шепотом прямо ему в лицо:

- Да, Дэвид! Да! Клянусь Аллахом, я тоже безумно, отчаянно и до сумасшествия люблю тебя! Я так сильно, невыносимо скучала по тебе всё это проклятое время разлуки! Каждая строчка на моих лекалах платьев, каждый ровный шов швейной машинки были пропитаны тоской по твоим измученным зеленым глазам! Я задыхалась в четырех стенах своей мастерской, умирая от дикого чувства вины перед Майком и страха, что моя тень погубит и тебя тоже! Мой колючий игнор на улицах Мадрида был фальшивкой, глупой защитой от самой себя! Прости меня, парень-ночь... Не уходи, умоляю тебя, не оставляй меня одну в этой ледяной темноте!

Их израненные, разорванные линии судеб на общем холсте жизни наконец-то прочно, намертво сшились в один нерушимый узор доверия. Дэвид ошеломленно замер, его пронзительные зеленые глаза округлились от самого глубокого, ослепительного мужского счастья, какое он только испытывал в своей жизни. Но этот долгожданный, выстраданный рассвет их искренности продлился всего пару коротких секунд.

Внезапно сквозь приоткрытую стеклянную дверь веранды тишину двора разорвал резкий, агрессивный визг спортивных тормозов и тяжелое, знакомое шуршание гравия. На подъездную дорожку виллы на огромной скорости ворвался представительский автомобиль Имрана, возвращающегося из офиса после тяжелого и напряженного рабочего дня. Вспышка мощных фар старшего брата на секунду зловеще разрезала темноту коридора через окна холла.

Лейла в ту же секунду похолодела, её пронзительные голубые океаны взгляда испуганно округлились от парализующего, смертельного ужаса. Если её суровый, яростный брат-тиран прямо сейчас зайдет в дом и застанет француза в черном худи посреди прихожей после недавней ночной драки в мастерской - Дэвиду живым отсюда не выйти, а репутация семьи Раадовых будет окончательно уничтожена. Паника за жизнь любимого гонщика выжгла в её разуме последние крупицы смущения.

- О Аллах... Это Имран! Он убьет тебя! Быстрее, сюда! - судорожно, панически выдохнула Лейла, действуя на чистых первобытных рефлексах.

Она мертвой хваткой вцепилась в сильную руку Дэвида, резко потянула его за собой и буквально силой втолкнула парня из Парижа в глубокую, зашторенную нишу под массивной деревянной лестницей, где среди графитовых теней и тяжелых бархатных портьер хранились старые швейные рулоны ткани. Это было единственное надежное, темное укрытие в холле. Дэвид послушно, с полуслова понимая смертельную опасность, затаился в этой темноте, наглухо накинув глубокий капюшон худи и превращаясь в бесплотную, монохромную тень.

Едва тяжелые бархатные шторы закрылись, отсекая француза от внешнего мира, как кованая ручка парадной двери с сухим, металлическим щелчком повернулась. На пороге холла появился массивный, рослый силуэт Имрана. Старший брат выглядел уставшим, его строгий деловой костюм-тройка был слегка расстегнут у ворота рубашки, а на суровом лице залегли глубокие тени от тяжелых мыслей и выжигающей изнутри вины за недавний удар по лицу сестры.

Лейла проявила феноменальную, нерушимую стойкость характера готической королевы. За ту долю секунды, пока брат переступал порог, она полностью стерла с лица слезы, судорожно утерла бледные щеки полами темно-коричневого пальто, поправила съехавший черный шелковый платок, скрывая розовый шрам на левом виске, и выпрямилась во весь свой хрупкий рост. Когда Имран зашел в прихожую, она уже стояла посреди холла у зеркала, лениво и безупречно расправляя складки своего графитового платья из плотного крепа, словно между её виллами не произошло абсолютно ничего экстраординарного.

Имран остановился у порога, его тяжелый, подозрительный взгляд сурового тирана медленно обвел пустой холл, задерживаясь на растрепанном виде сестры и на приоткрытой двери веранды, откуда до сих пор тянуло прохладным ночным туманом и сладким ароматом роз Саида.

- Лейла? Почему дверь на веранду открыта? И почему ты до сих пор в пальто в доме? - глухо, со стальной нитью контроля в голосе спросил Имран, делая шаг к ней и внимательно всматриваясь в её бледное лицо. - На улице кто-то был? Я слышал звук чужого мотора у ворот.

Лейла даже не дрогнула под этим испепеляющим, допрашивающим взором своего главного домашнего цензора. Её голос прозвучал удивительно ровно, леденяще и спокойно, идеально имитируя её привычный, колючий недельный бойкот:

- Саид приезжал, Имран. Принес прощальный букет роз, его семья навсегда уезжает из Мадрида в другой город. Я проводила его на веранде и как раз собиралась подняться к себе в мастерскую, чтобы продолжить шить. Дверь забыла закрыть из-за сквозняка. Если у тебя нет ко мне новых обвинений, запретов и нотаций про позор нашего рода, я пойду. Мне нужно работать над лекалами.

Она сделала это настолько естественно, с такой безупречной, ледяной гордостью Раадовых, что Имран невольно осекся, тяжело и сокрушенно вздохнув. Весь его былой авторитет тирана пасовал перед этим её холодным, выстраданным безразличием. Он молча опустил голову, проходя мимо лестницы в сторону гостиной и даже близко не подозревая, что всего в полуметре от него, за тяжелой бархатной портьерой в полной темноте, едва сдерживая рваное дыхание, застыл парень в черном худи, чьи пронзительные зеленые глаза сквозь щель шторы неотрывно контролировали эту опасную рассветную игру характеров.