Твои линии на моём холсте

Мадридский вечер лениво опускался на пригород, окрашивая верхушки густых каштанов в багровые, тревожные тона. Воздух на веранде виллы Раадовых казался настолько наэлектризованным, что от любого резкого движения этот хрупкий мир мог разлететься на тысячи осколков. Алые бутоны роз в руках Лейлы продолжали источать сладкий, душный аромат, но сейчас этот запах только сильнее разжигал удушающую мужскую ревность Дэвида. Парень из Парижа стоял у самого подножия деревянных ступенек, его широкие плечи были напряжены, а пронзительные зеленые глаза, окруженные багровыми кровоподтеками после ночных ударов Имрана, в упор прожигали её душу.

От его собственнических, обвиняющих слов внутри Лейлы мгновенно вспыхнул встречный, разрушительный пожар упрямства. Вся та гордость Раадовых и независимость взрослой девушки, которую она так тяжело отстаивала перед своей семьей ценой леденящего бойкота, заставили её голубые океаны взгляда вспыхнуть яростным, протестующим огнем. Маска неприступной готической королевы вернулась на её лицо с тройной силой.

- Да как ты смеешь, Дэвид Веймар?! - резко, сорвавшись на повышенный, дрожащий от злости тон, выкрикнула Лейла, делая шаг к самому краю веранды и сверху вниз глядя на француза. Она с силой швырнула букет роз на плетеный столик, отчего Минка испуганно замяукала и пулей улетела в дом через приоткрытую дверь. - Ты кто такой, чтобы устраивать мне здесь допросы посреди моего собственного двора?! Ты не имеешь абсолютно никакого права контролировать меня, следить за моими гостями и упрекать за чужие цветы! Клянусь Аллахом, мне хватило Имрана, который всю жизнь шагу мне ступить не давал без своих расспросов и нотаций! Мне хватило его кулаков и контроля! Я не позволю тебе стать моим вторым конвоиром и диктовать, с кем мне общаться, с кем смеяться и кого провожать у ворот! Ты мне никто, Дэвид! Просто знакомый! Запомни это раз и навсегда!

Она тяжело, прерывисто дышала, а её пальцы судорожно впились в складки графитового платья до белизны в суставах. Ей казалось, что эта ледяная, строгая защита сможет надежно скрыть ту глубокую, сумасшедшую влюбленность, что расцветала у неё под ребрами всю эту неделю.

Дэвид слушал её гневную тираду, но даже не шелохнулся. Он проявил железную, нерушимую стойкость гонщика, который привык резать опасные углы на ночных трассах. На его избитом лице появилась слабая, горькая и ревнивая ухмылка, а зеленые глаза опасно прищурились. Он сделал еще один шаг вверх по ступеням, нарушая все барьеры скромности и заставляя её почувствовать жар его тела.

- Просто знакомый, значит? - бархатисто, с угрожающей, хриплой издевкой переспросил Дэвид, и его упрямая челюсть заострилась. Он медленно залез в карман своих темных джинсов и вытащил смартфон, слегка качнув им в воздухе. - Перестань врать мне в лицо, Раадова. Перестань прятаться за этой гранитной стеной. Ты можете сколько угодно кричать на меня и сравнивать с Имраном, но мы оба прекрасно знаем истину. Я видел экран твоего разблокированного телефона, который Айла принесла мне к фонтану, когда я смывал с рук твою кровь. Я помню каждую черточку, каждую линию. Ты тайно, скрывая от всего мира, записала мою любовь в своих секретных заметках всего под одним словом. На арабской вязи. «любовь». Так что не надо расскавать мне про сухую жалость и обычное знакомство. Твоё сердце уже принадлежит мне, готическая королева, как бы сильно ты ни пыталась это отрицать.

Слова Дэвида прозвучали над верандой как оглушительный взрыв. Вся былая уверенность Лейлы в миг испарилась, а её бледные щеки под черным шелковым платком мгновенно вспыхнули густым, багровым румянцем. Она окончательно и беспощадно смутилась. Тайный шифр, её самая главная, сокровенная и охраняемая тайна, которую она баюкала в своей мастерской, оказалась обнажена перед его пронзительным зеленым взглядом. Ей стало невыносимо стыдно, жарко и больно от того, что её гордость Раадовой была так легко взломана.

В порыве дикой, защитной злости на саму себя и на его ревнивое торжество, Лейла сделала то, чего Дэвид никак не мог ожидать. Она резко выхватила свой собственный смартфон из кармана пальто. Её пальцы, дрожащие от гнева и смущения, лихорадочно застучали по стеклу экрана. Прямо перед его ошеломленными зелеными глазами, демонстрируя ему дисплей в упор, она зашла в скрытые личные заметки. Одним безжалостным движением Лейла стерла изящное арабское слово «حُبْ» (Хабб). Стерла навсегда, уничтожая эту спасительную нить на их общем холсте.

Вместо священной вязи её пальцы яростно, крупным шрифтом вбили совершенно другое название, переименовывая контакт и свою тайну прямо на его глазах:

Заметка: Сумасшедший Француз

- Посмотрел?! - задыхаясь от злых слез, которые снова закипели на её длинных ресницах, истошно выкрикнула Лейла, со звонким стуком блокируя экран и пряча телефон обратно. - Доволен?! Нет больше никакой любви, Дэвид Веймар! Нет никакого «Хабб»! Всё стерто! Отныне ты для меня - только сумасшедший француз из Парижа, который разрушает мою жизнь своим присутствием! Уходи! Убирайся вон с моего крыльца к своей банде!

Она резко развернулась к нему спиной, шурша графитовыми полами платья, и быстрыми, почти бегущими шагами скрылась в глубине дома, с силой захлопнув за собой стеклянную дверь веранды. Лейла уходила, скрывая свои новые, горькие слезы влюбленности и обиды, оставляя Дэвида стоять у парапета под палящими лучами заходящего солнца. Парень в черной футболке остался один на один с ароматом брошенных роз, удушающей ревностью и пониманием того, что этот излом натяжения между их виллами только что превратился в настоящую, затяжную и грандиозную войну характеров.

Мадридский вечер стремительно угасал, но Дэвид продолжал стоять у подножия деревянных ступеней веранды, тяжело дыша. Стеклянная дверь, за которой только что скрылась Лейла, всё еще мелко вибрировала от её яростного удара. В воздухе, перемешиваясь с прохладой наползающего тумана, отчетливо стоял душный, сладкий аромат брошенного на столик букета роз.

Парень из Парижа медленно опустил взгляд на экран своего телефона, где до сих пор мысленно стоял крупный, яростный шрифт, который Лейла вбила прямо перед его глазами: «Сумасшедший Француз». Она стерла арабскую вязь «Хабб». Уничтожила их тайный шифр, сбегая в слезах и пытаясь упрямо воздвигнуть между ними новую, железобетонную стену из ледяной гордости Раадовых.

И в эту секунду внутри Дэвида словно оборвался последний трос, удерживавший его натянутое до предела хладнокровие. Вся та мужская выдержка, которую он проявлял целую неделю, стойко снося её убийственный игнор на улицах Мадрида, превратилась в пепел. На его избитом лице, где синяки от кулаков Имрана едва начали бледнеть, проступила опасная, решительная бледность. Пронзительные зеленые глаза налились тем самым диким, неуправляемым и первобытным огнем гонщика, который идет на смертельно опасный таран.

- Сумасшедший француз, значит? - глухо, со стальной и хриплой ухмылкой процедил Дэвид в звенящую тишину двора. - Отлично, Раадова. Если для того, чтобы ты наконец перестала бегать от самой себя, мне нужно стать безумцем - я им стану. Ты не закроешься от меня в этом доме.

Дэвид рванулся вперед, в два широких прыжка преодолел ступени веранды и резко, напрочь наплевав на любые правила приличия, законы и запреты Имрана, рванул на себя стеклянную дверь. Она оказалась не заперта. Парень ворвался в прохладный холл виллы Раадовых, где в полумраке коридора как раз мелькнули быстро удаляющиеся графитовые складки её длинного платья. Лейла бежала к лестнице, содрогаясь от судорожных вздохов, но Дэвид был быстрее. Он настиг её у самого подножия деревянных ступеней.

Его большая, сильная ладонь жестко и уверенно перехватила её хрупкое плечо, а вторая рука мгновенно легла на перила лестницы, намертво блокируя ей путь наверх.

- Отпусти! Пусти меня, сумасшедший! - истошно, задыхаясь от испуга и дикого смущения, вскрикнула Лейла, резко оборачиваясь к нему. Её пронзительные голубые океаны взгляда округлились от шока, а тонкие пальцы судорожно уперлись в его грудь, тщетно пытаясь оттолкнуть француза назад. - Имран убьет тебя, если вернется! Убирайся из нашего дома!

- Пусть убивает! Мне плевать на его кулаки, Лейла! - сорванным на хриплый мужской рык голосом закричал Дэвид, сокращая разделявшую их дистанцию до опасного, обжигающего минимума. Он строго не прикасался к её коже, но его тело буквально возвышалось над ней нерушимой скалой. Под растрепанными темными волосами его зеленые глаза прожигали её душу насквозь. - Хватит бегать! Хватит врать мне и стирать буквы в своем телефоне! Ты думаешь, если ты переименовала меня в «сумасшедшего француза», твоё сердце начнет биться спокойнее?! Не начнет, Раадова!

Он тяжело задыхался, и его упрямая челюсть заострилась до хруста костей. Вся та колоссальная, выжигающая изнутри мужская ревность и безграничная любовь, что копились в нем все эти мучительные дни, лавиной хлынули наружу:

- Ты хочешь знать правду?! Так слушай её! Я схожу с ума без тебя, Лейла! Каждую секунду этой чертовой недели, пока ты проходила мимо меня на улице как мимо пустого места, моё сознание выгорало дотла! Я ломал пальцы у своего черного холста в гараже, забивая его чернилами войны, потому что твоё молчание убивало меня сильнее, чем любая авария! А сегодня... сегодня я увидел тебя на этой веранде с Саидом. Увидел эти проклятые алые розы в твоих руках и услышал твой звонкий, счастливый смех, который ты за всю неделю ни разу не подарила мне! Внутри меня всё перевернулось, Лейла! Ревность удушающей хваткой сжала мне горло, потому что мысль о том, что чужой мужчина может стоять рядом с тобой, вызывать твою улыбку и касаться твоих лекал, сводит меня с ума!

Дэвид сделал еще полшага вперед, заставляя её вжаться спиной в деревянные перила. Из его пронзительных зеленых глаз, смешиваясь с остатками ярости, покатились чистые, горячие слезы мужского отчаяния и преданности:

- Я люблю тебя, Лейла... Слышишь меня, готическая королева?! Я люблю тебя так, как никогда никого в этой жизни не любил! Люблю вопреки памяти о Майке, вопреки побоям твоего брата и вопреки всем строгим законам твоего мира! Моя мама и сестра попали под камаз, мой лучший друг ушел в прошлое, но моё сердце намертво привязано к твоим шёлковым нитям! Я прыгну за тобой в любой ледяной бассейн, я приму на себя любые удары Имрана, но я не отдам тебя ни Саиду, ни одному из тех десяти сватов, что топтали твою гостиную! Ты моя линия на этом разорванном холсте, Лейла! И ты не сможешь стереть это из своей памяти, сколько бы заметок ты ни удаляла!

Его сорванный, оглушительный голос затих, оставив после себя звенящую, удушливую тишину в пустом холле виллы Раадовых. Лейла стояла неподвижно, её сердце под графитовым платьем колотилось с такой бешеной силой, словно готово было пробить грудную клетку. Вся её былая гранитная броня безразличия, колючий игнор и напускная злость в одну секунду лопнули под воздействием его обнаженной, яростной и плачущей истины. Из её собственных пронзительных голубых океанов взгляда непрерывным потоком хлынули новые, чистые слезы - слезы колоссального облегчения, любви и стыда за собственную глупую защиту. Маятник их общего холста жизни замер на самом пике, и это безумное признание сумасшедшего француза прямо у лестницы окончательно и безвозмездно сшило их израненные маршруты в один нерушимый, кровоточащий узор доверия.