Твои линии на моём холсте

Глухой, массивный металлический хлопок входной двери виллы Раадовых до сих пор болезненным, давящим эхом отзывался в ушах Дэвида, когда он медленными, тяжелыми шагами шел прочь по сырому гравию подъездной дорожки. Ночной туман Мадрида, густой, липкий и холодный, мгновенно укутал его сильный силуэт, но парень из Парижа даже не замечал этой промозглой испанской прохлады. Его разорванная на левом плече белая футболка насквозь промокла после отчаянного прыжка в черную глубину бассейна и теперь ледяным, мертвым грузом липла к телу, заставляя мышцы сводить легкой судорогой. Свежие ссадины на костяшках пальцев, стёртые вчера о челюсть Майка, неприятно ныли, а избитая скула пульсировала тупой, непрекращающейся болью от прилива адреналина.

В его пронзительных зеленых глазах, скрытых под наглухо накинутым капюшоном мокрой одежды, горела дикая, багровая мужская желчь и обида. Яростные, несправедливые крики Имрана на крыльце - «Ты виноват абсолютно во всем!.. Убирайся вон с нашей земли!» - до сих пор раскаленным железом выжигали его сознание, лишая способности мыслить рационально. Больше всего французского гонщика уничтожало собственное, тотальное и невыносимое бессилие. Он, выросший на грязных и опасных окраинах ночного Парижа, привыкший решать любые жизненные конфликты на чистых рефлексах экстремальной скорости, рева моторов и тяжелых кулаков, прямо сейчас был связан по рукам и ногам чужими восточными табу, законами чужой веры и традициями. Он прекрасно понимал, что Имран защищает свой дом так, как велит ему мужской долг чести. Знал, что Лейла Раадова безумно, до судорожного хрипа в горле боится погубить его своей тенью после трагической гибели Майка на эстакаде. И этот Рубикон их всеобщей, удушающей вины казался ему в эту минуту абсолютно непреодолимым.

Дэвид бесшумно, словно угольная тень, зашел в пустой, притихший бокс своего гаража, даже не зажигая верхний свет. В полумраке ангара пахло бензином, гарью, отработанным моторным маслом и застарелой тоской. Парень медленно подошел к деревятельному мольберту, где посреди комнаты сиротливо и чисто белел абсолютно нетронутый, девственный холст. Его дыхание было рваным, а сердце сделало оглушительный, пропущенный удар. Вся та колоссальная, подавленная боль от потери мамы и сестренки Лины в парижском пламени, вся свежая скорбь по погибшему брату Майку и эта сумасшедшая, выстраданная любовь к мусульманке с голубыми океанами взгляда в одну секунду потребовали выхода наружу, ломя плотину самоконтроля.

Парень резко, с яростным скрежетом сорвал крышку с большой пластиковой банки густых, угольно-черных чернил. Дэвид схватил широкую плосную кисть, обмакнул её прямо в вязкую, блестящую краску и с дикой, неостановимой и разрушительной яростью нанес первый, сокрушительный мазок по белому холсту. Плотная краска легла рваным, хищным штрихом, напоминающим след от раскаленного протектора его черной бестии на ночной трассе.

- Вы хотели запереть её в тишине?! - глухо, со звериным, пугающим рыком процедил он в пустоту гаража, нанося второй, сокрушительный удар кистью, от которого черные брызги разлетелись по бетонному полу и стенам бокса. - Вы хотели сломать её капризные линии своим контролем?! Я не уеду отсюда. Я разнесу весь этот Мадрид, я переверну ваши логистические компании, контракты и авторитеты, но я перепишу её холст заново. По своим собственным, сумасшедшим правилам безумия.

Дэвид рисовал в абсолютном, лихорадочном исступлении, выплескивая на холст всю свою искореженную мужскую гордость, обиду и преданность. Краска ложилась грубыми, ломаными слоями, полностью забивая белизну ткани глубокими, непроглядными чернильными омутами, в которых тонули любые крупицы света. Он не рисовал её прекрасного лица или очертаний черного платка - он рисовал ту самую удушающую, ледяную тьму, из которой этой ночью вытащил её промокшее тело у бассейна, навечно запечатывая свою любовь под тайным арабским шифром «Хабб» прямо в этих рваных черных мазках. Его зеленые глаза остекленели, фиксируя лишь хаос линий, пока за пределами гаража Мадрид медленно окрашивался в рассветные тона.

В это же самое время на соседней вилле Раадовых утро началось с тяжелого, леденящего и невыносимого излома натяжения характеров. Едва Имран занес бледную, беззвучно плачущую Лейлу в дом, завернутую в огромную мужскую куртку Дэвида, в холле воцарился настоящий, неподвижный и парализующий кошмар. Мама Марьям, увидев мокрую графитовую ткань платья дочери, растрепанные волосы и свежую кровь на её рассеченной щеке, бессильно опустилась на диван, непрерывно хватаясь за сердце и глотая спасительные капли, а Айла в полной панике бегала на кухню за стаканом ледяной воды. Вся былая строгость дома Раадовых рассыпалась перед этой ночной катастрофой.

Имран бережно донес младшую сестру до второго этажа и аккуратно опустил её на постель швейной мастерской, прямо под испуганное мяуканье выскочившей из угла Минки. Дымчатый котенок мгновенно забился под полы куртки, ища защиты. Старший брат попытался заговорить с ней, попытался накрыть её плечи теплым одеялом и попросить прощения за свой хлесткий удар, но Лейла резко, эмоционально и грубо оттолкнула его сильную руку. Её пронзительные голубые океаны взгляда, еще затуманенные перенесенным обмороком, паникой и удушьем, смотрели на старшего брата с такой пугающей, мертвой, колючей и леденящей пустотой, от которой у мужчины перехватило дыхание. В этом взгляде больше не было ни капли прежнего уважения - только глухая, непроницаемая стена.

Лейла объявила своей семье полный, сокрушительный и окончательный бойкот. На следующее утро она закрылась в своей мастерской изнутри на все засовы новой дубовой двери, наотрез отказываясь спускаться к общему завтраку, обедать, ужинать или просто подавать голос в ответ на расспросы близких. Айла в полной панике часами сидела на коленях у её порога, оставляя серебряные подносы с едой и умоляя сестру сделать хотя бы один глоток воды, но за дверью царило гробовое безмолвие, прерываемое лишь монотонным, ровным и непрерывным стуком швейной машинки. Лейла упрямо, самозабвенно шила свои новые платья, уничтожая пальцы в кровь о жесткие лекала, но этот труд был лишь её добровольным, глухим гробом, в который она заперла себя сама.

Вся её былая маска готической королевы превратилась в ледяной панцирь, под которым она отчаянно, изо всех сил пыталась спрятать свою зарождающуюся, глубокую, непреодолимую и сумасшедшую влюбленность к французскому гонщику. Перед её глазами на вечном повторе крутился образ промокшего до нитки Дэвида, его зеленые глаза, полные слез и нерушимой преданности у бассейна, и то, как его избитые костяшки пальцев бережно удерживали её жизнь на мокром каменном парапете. Лейла с пугающей ясностью понимала, что полюбила его вопреки памяти о папе Рустаме и вопреки пролитой крови Майка. Но её строгая мусульманская гордость, исламское воспитание и панический страх принести в его жизнь новые гробы и бинты заставляли её принять жесткое, беспощадное решение. Она будет скрывать эту любовь от всего мира. До самого конца. Она сотрет любые намеки на чувства, заперев их за каменным вакуумом своего бойкота, даже если это молчание на узких улицах Мадрида будет медленно, капля за каплей, убивать их обоих на общем, разорванном в клочья холсте жизни.

Прошла ровно неделя с той роковой ночи у бассейна. Мадридский пригород постепенно возвращался к своему привычному ритму, но для двух соседних вилл время словно остановилось в ледяном, удушающем вакууме. Майк, их несменный лидер и верный товарищ, ушел в прошлое, оставив после себя лишь горькую пустоту, сиротливый пустой верстак в гараже и несмываемые черные полосы жженой резины на пригородной эстакаде. Банда стритрейсеров была полностью дезориентирована и разбита этим горем. Ильяс и Лиам часами торчали в притихшем боксе, бесцельно перебирая инструменты и отчаянно пытаясь придумать, как вернуть Дэвида к нормальной жизни. Они видели, как их французский брат медленно уничтожает сам себя изнутри, погружаясь в глубокую, беспросветную парижскую тьму, и эта беспомощность разрывала им души.

Но Дэвид никого не слушал. Он замкнулся в себе, превратившись в бледное, словно высеченное из гранита изваяние. Капюшон его черного худи был постоянно накинут на голову, наглухо скрывая лицо от редких прохожих, а его пронзительные зеленые глаза окончательно потемнели, став холодными, безжизненными изумрудными омутами. Всё его существование теперь превратилось в бесконечное, мучительное ожидание. Он помнил те две арабские буквы «Хабб» на экране её телефона, помнил её отчаянные, крепкие объятия на подъездной дорожке и упрямо верил, что этот Рубикон вины они смогут пройти вместе, наперекор всем запретам Имрана.

Дэвид даже близко не подозревал, какую жестокую, сокрушительную игру вела с ним в эти дни Лейла Раадова.

Она продолжала отчаянно, на пределе человеческих сил скрывать свою зарождающуюся, глубокую влюбленность к французу. Вся её строгая гордость мусульманки, независимость характера, святая память о погибшем папе Рустаме и страшная, давящая вина за смерть Майка заставляли её защищать свой внутренний мир самым жестоким, беспощадным способом. Она заперла свои истинные чувства за глухой, непроницаемой стеной абсолютного и леденящего игнорирования. Лейла принципиально не смотрела на Дэвида. Вообще.

Когда они случайно пересекались на узких, извилистых улицах их респектабельного пригорода - она за рулем своей отремонтированной, белоснежной BMW, а он на своей черной бестии - Лейла даже не поворачивала головы в его сторону. Её пронзительные голубые океаны взгляда оставались мертвыми, холодными и устремленными строго на дорогу перед собой, словно его машины вообще не существовало. Когда она пешком возвращалась с Минкой из зоомагазина или шла по каменистой дорожке к своей вилле, а Дэвид стоял у ворот, преданно, с робкой надеждой вглядываясь в её силуэт, Лейла проходила мимо него, как мимо пустого места, стирая парня из своей реальности.

От этого леденящего, демонстративного игнора пронзительные зеленые глаза Дэвида каждый раз темнели от дикого, невыносимого непонимания и острой мужской боли. Он буквально сходил с ума в этой звенящей пустоте. Парень не понимал, что происходит: в палате она извинялась, у бассейна плакала в его мокрую футболку, в телефоне хранила его любовь - а теперь вычеркивала его из жизни без единого слова.

Лейла упрямо продолжала гордо держать марку готической королевы, пряча под графитовыми складками платья бешено колотящееся, раненое сердце, и даже не подозревала, что своим колючим безразличием она буквально заживо убивает Дэвида. Своим молчанием она медленно, капля за каплей, выжигала из него остатки разума, лишая парня из Парижа последней надежды на спасение и заставляя его зеленые глаза окончательно гаснуть в этой тишине Мадрида.