Твои линии на моём холсте

Утро дня похорон опустилось на Мадрид тяжелым, свинцовым саваном тумана, который напрочь скрыл от глаз вершины далеких гор. Город стритрейсеров, еще два дня назад гремевший неоновыми вывесками и ревом форсированных моторов на легальном стадионе, погрузился в глухое, парализующее безмолвие. Сотни парней из местных банд, отложив в стороны свои гоночные перчатки и ключи, молча стягивались к старому городскому кладбищу. Все знали, какая страшная трагедия оборвала жизнь их бессменного лидера.

Дэвид стоял у самой кромки разверзнутой земли, накрытой тенью вековых каштанов. На нем был строгий черный костюм, который он не надевал со времен парижских похорон матери и сестренки Лины. Рубашка была глухо застегнута на все пуговицы, а капюшон черного худи больше не скрывал его лица. На парня было страшно смотреть. Его пронзительные зеленые глаза полностью выцвели, превратившись в безжизненные, холодные изумрудные осколки, устремленные на деревянную крышку гроба Майка, украшенную тяжелым христианским крестом. Лицо Дэвида напоминало бледный, высеченный из гранита памятник. Рядом с ним, едва держась на ногах, стоял убитый горем дядя Жан, а чуть поодаль, опустив головы, тихо всхлипывали Ильяс и Лиам. Христианские погребальные молитвы и тихий шелест листвы были единственными звуками в этой скорбной тишине.

В это же время в самом дальнем, глухом углу кладбищенской аллеи, под сенью массивного раскидистого тиса, затаился хрупкий силуэт.

Лейла приехала сюда тайно, напрочь наплевав на строгие запреты Имрана, который запер её дома ради защиты репутации семьи. Она была бледной, измученной, с темными кругами под глазами после бессонной ночи безумных рыданий в мастерской. На ней было длинное, строгое графитовое платье и темно-коричневое пальто, а черный шелковый платок был повязан так плотно, что полностью скрывал затягивающиеся швы на виске.

Появление мусульманки в хиджабе на христианском кладбище в самом центре Мадрида, посреди сотен незнакомых парней-стритрейсеров, было настоящим вызовом. В их строгом кругу, чтящем исламские традиции, это могло расцениваться как огромный позор для семьи Раадовых, а Имран, если бы узнал, пришел бы в неописуемую ярость. Но Лейле сейчас было абсолютно всё равно на общественное мнение, сплетни и гнев брата. Её упрямая, взрослая натура и колоссальное, удушающее чувство вины требовали быть здесь.

Девушка стояла, спрятав дрожащие руки в карманы пальто, и неотрывно смотрела сквозь пелену слез на далекую фигуру Дэвида и гроб Майка. Из её пронзительных голубых океанов взгляда беззвучно катились чистые, крупные капли, впитываясь в плотную черную ткань платка.

Она прикрыла глаза и мысленно, до боли сжав челюсти, обратилась к погибшему лидеру банды.
«Прости меня, Майк... - беззвучно, в самой глубине своего раненого сердца молила она, и её плечи мелко подрагивали. - Прости меня ради Аллаха за то, что моё появление в жизни Дэвида разрушило вашу нерушимую братскую преданность. Прости, что я заставила тебя пойти на этот грязный фейк и разбиться на той эстакаде из-за обиды. Хвала Всевышнему, пусть твоя душа обретет покой в твоем мире, где больше нет скорости и злости. Я не хотела этой драки у фонтана. Прости...»

Лейла открыла глаза и снова посмотрела на Дэвида. Парень из Парижа по-прежнему стоял неподвижно, не шевелясь и не замечая её присутствия на таком огромном расстоянии. Две разбитые автомобильными катастрофами души сейчас находились в одном пространстве, разделенные сотнями незнакомых людей, христианскими крестами и строгими исламскими табу, но связанные невидимым, прочным и багровым узлом общего траура. Этот черный саван скорби навсегда переписал их общий холст, и Лейла, молча развернувшись, быстрыми шагами направилась к выходу из парка, унося с собой эту страшную тайну и молясь, чтобы зеленые глаза француза когда-нибудь смогли простить её за этот принесенный в его жизнь холод.

Тяжелые вечерние сумерки Мадрида опустились на город, принося с собой липкую, леденящую прохладу. Дэвид медленно переступил порог гаража, который еще несколько дней назад был сердцем их банды. Теперь здесь царила оглушительная, мертвая тишина. Большие ворота были опущены, а тусклый свет одинокой лампы выхватывал из темноты силуэты замерших машин.

Всё вокруг безжалостно напоминало о погибшем друге. На металлическом верстаке сиротливо лежала та самая связка ключей, которую Майк в ярости швырнул перед их последней ссорой. На полу чернели масляные пятна, а у стены стоял недопитый стакан остывшего кофе. Майк не был ему братом по крови, но он был единственным другом, который прошел с ним весь парижский ад. И теперь эта пустота бокса душила Дэвида. Парень опустил голову, его пронзительные зеленые глаза потемнели, превратившись в бездонные изумрудные омуты, полные невыносимой вины. Он не мог находиться в четырех стенах собственного дома и приехал сюда, в это затихшее прибежище, чтобы просто побыть наедине с памятью о Майке.

В это же самое время на вилле Раадовых воздух был раскален до предела. Едва Лейла бесшумно переступила порог дома, пытаясь проскользнуть к себе в мастерскую, как в холле зажегся яркий свет. Навстречу ей ленивой, но пугающе тяжелой походкой вышел Имран. Старший брат был без пиджака, его рубашка была расстегнута на верхние пуговицы, а в руках он держал телефон, на который его доверенные люди из банды уже скинули фотографии с кладбища. Парни Имрана заметили хрупкий силуэт в черном платке на христианском погосте.

- Ты где была, Лейла? - тихо, но с леденящей, зловещей угрозой в голосе спросила Имран, останавливаясь в шаге от нее.

Лейла упрямо вздернула подбородок, её пронзительные голубые океаны взгляда смотрели бесстрашно, несмотря на бледность и измученный вид.
- Я провожала Майка. Я должна была попросить у него прощения.

- Ты хоть понимаешь, что ты натворила?! - в следующую секунду Имран окончательно потерял контроль над собой, и на вилле Раадовых вспыхнул самый грандиозный, страшный скандал за всю историю их семьи. Старший брат сорвался на оглушительный, яростный крик, от которого Минка на втором этаже в ужасе забилась под диван, а Айла и мама Марьям испуганно выбежали в коридор. - Я запретил тебе выходить! Ты пошла против моей воли! Мусульманка, женщина из уважаемого рода Раадовых, тайно шныряет среди сотен чужих парней-стритрейсеров на христианском кладбище! Ты выставила всю нашу семью на позор перед всем Мадридом! Весь город завтра будет шептаться, что сестра Имрана Раадова бегает за французским гонщиком вопреки всем традициям и приличиям!

- Мне плевать на твои приличия и на твои сплетни, Имран! - истошно, срывая голос до хрипа, выкрикнула Лейла в ответ, и из её глаз снова хлынули горячие слезы отчаяния. - Это из-за меня погиб человек! Из-за меня Дэвид сошел с ума от вины! Я имела право прийти туда! Я взрослая!

Слово «взрослая» стало последней каплей. Ослепленный бешеной, неуправляемой яростью за нарушенные законы веры, защиту репутации и дерзость сестры, Имран резко, наотмашь ударил Лейлу рукой по лицу.

Удар получился хлестким, тяжелым и страшным. Хрупкое тело девушки отлетело в сторону, она сильно ударилась плечом о деревянный косяк двери и упала на колени прямо на ковер холла. Из её пронзительных голубых глаз непрерывным, обжигающим потоком хлынули новые слезы боли и унижения, а из разбитой от удара губы и рассеченной кожи на щеке мгновенно потекла тонкая, яркая алая кровь. Она быстро закапала её графитовое платье и темно-коричневое пальто.

Марьям Раадова истошно вскрикнула, хватаясь за сердце, а Айла бросилась к Имрану, с силой отталкивая брата назад:
- Ты с ума сошел?! Что ты делаешь, Имран?! Зачем ты бьешь её?!

Имран тяжело дышал, его кулаки всё еще дрожали от гнева, но, взглянув на окровавленное лицо младшей сестры, он вдруг сам испугался собственного поступка. Лейла же, не сказав больше ни слова, судорожно поднялась на ноги, утирая кровь и слезы рукавом пальто, рванула на себя входную дверь и бросилась прочь из этого удушающего дома, выбегая прямо на темную, неосвещенную улицу пригорода.

В это же самое время Дэвид, не выдержав давящей тишины пустого гаража Майка, решил пройтись пешком. Он медленно гулял по ночным, пустынным аллеям их респектабельного пригорода, пряча руки в карманах куртки и тщетно пытаясь унять внутреннюю бурю. Ему нужно было заставить себя дышать.

Вдруг на противоположной стороне улицы, в тусклом свете одинокого фонаря, он заметил быстро бегущий, спотыкающийся силуэт. Черный шелковый платок был растрепан, а темно-коричневое пальто развевалось на холодном ветру.

Дэвид замер на месте, и его пронзительные зеленые глаза округлились от глубочайшего, парализующего шока. Это была Лейла. Она бежала прямо по тротуару, содрогаясь от судорожных, громких рыданий, а когда свет фонаря полностью подсветил её лицо, парень из Парижа почувствовал, как всё внутри него в секунду превратилось в раскаленный свинец. На её бледной коже отчетливо горел багровый след, а по щеке и подбородку, пачкая воротник платья, стремительно текла свежая, алая кровь.

Ночная прохлада мадридской улицы мгновенно рассеялась, стоило Дэвиду сделать шаг навстречу бегущему силуэту. В тусклом, колеблющемся свете фонаря бледное лицо Лейлы казалось призрачным, а багровая дорожка крови, стекающая по её подбородку от разбитой губы и рассеченной щеки, горела на коже ярким, страшным клеймом.

В ту же секунду в груди француза словно взорвался снаряд. Его пронзительные зеленые глаза мгновенно налились бешеной, первобытной и неуправляемой яростью, сметая остатки недавней скорби по Майку. Вид этой чистой, беззащитной мусульманки, истекающей кровью посреди пустой ночной дороги, окончательно сорвал у Дэвида все тормоза. Полностью наплевав на религиозные барьеры, строгие правила исламской скромности и любые запреты на прикосновения к чужой женщине, он в один затяжной прыжок преодолел разделявшее их расстояние.

Дэвид крепко, до хруста в суставах, перехватил Лейлу за хрупкие плечи обеими руками, силой останавливая её бег и заставляя посмотреть на себя. Его пальцы, стёртые вчера в кровь о челюсть Майка, дрожали от дикого, зашкаливающего адреналина.

- Лейла! - истошный, глухой и яростный рык вырвался из его груди, раскатистым эхом отражаясь от глухих заборов вилл. - Кто?! Кто это сделал с тобой?! Слышишь меня, Раадова, отвечай! Кто посмел поднять на тебя руку?! Я этот город наизнанку выверну, я его закопаю!

Его дыхание было рваным, а зеленый взгляд метался по её лицу, фиксируя каждую каплю крови, пачкающую воротник темно-коричневого пальто. Дэвид был готов прямо сейчас сорваться с места и убить любого, кто причинил ей эту боль.

Но Лейла даже не подняла на него своих пронзительных голубых океанов. Её тело обмякло под его тяжелой хваткой, словно сломанная шёлковая нить, а плечи продолжали мелко, судорожно содрогаться от беззвучных, горьких слез. Вся её былая гордость Раадовой была растоптана хлестким ударом Имрана. Она нашла в себе силы лишь для того, чтобы упереться своими тонкими ладонями в его грудь, судорожно пытаясь оттолкнуть от себя парня из Парижа.

- Отойди... - прерывистым, сорванным до хрипа шепотом выдавила Лейла, и её губы, испачканные алой жидкостью, болезненно дрогнули. - Уйди, Дэвид... Отойди от меня, умоляю тебя. Пожалуйста.

Дэвид не разжал пальцев, еще крепче удерживая её на месте:
- Лейла, посмотри на меня! Я не оставлю тебя здесь в крови посреди улицы! Скажи мне имя!

- Я сказала, отпусти! - неожиданно громко, с диким отчаянием в голосе вскрикнула она, наконец подняв на него свои полные невыносимого человеческого горя голубые глаза. - Не трогай меня! Не прикасайся ко мне больше никогда, это грех! Моё место в твоей жизни приносит только разрушение, ты разве не видишь?! Я... я уже убила одну душу, Дэвид! Из-за моего похода к твоему фонтану, из-за моей гордости погиб Майк! Твой лучший друг сейчас лежит под христианским крестом на том кладбище из-за меня! Я проклята, Дэвид! Мое присутствие уничтожает всех, кто пытается меня оберегать. Мой папа погиб на трассе, Майк разбился на эстакаде... Отойди от меня, пока моя тень не забрала и твою жизнь тоже! Я не хочу быть причиной твоей смерти! Уходи!

Каждое её слово, пропитанное безумной, удушающей виной и паническим страхом за него, падало на душу Дэвида раскаленным свинцом. Лейла судорожно вырвалась из его ослабевших от шока рук, утирая свежую кровь рукавом пальто, и быстро пошла прочь по темному тротуару, растворяясь в прохладном мадридском тумане и оставляя француза стоять в полном одиночестве под блеклым светом фонаря.