Твои линии на моём холсте

В мастерской Раадовых горел лишь один тусклый торшер, отбрасывая длинные, ломаные тени на аккуратно разложенные лекала платьев. Лейла сидела на пушистом ковре, обняв колени и прислушиваясь к тихому сопению Минки, которая свернулась клубочком у ее ног. Флаер-приглашение на мадридский автофестиваль, который Имран так демонстративно оставил на ее столе, до сих пор жег взгляд. Слова брата про репутацию семьи, слухи и запрет выезжать на белой BMW эхом отзывались в голове. Ей было горько и обидно. Она действительно не собиралась признаваться Дэвиду в чувствах, оберегая свое израненное потерей папы сердце, но мысль о том, что парень из Парижа будет ждать ее на стадионе среди сотен цветных машин, заставляла ее пальцы дрожать.

Девушка медленно достала из кармана свитшота телефон. Открыв диалог с Дэвидом, она долго смотрела на их короткую, сухую историю переписок. Нажав на поле ввода, Лейла набрала короткий текст:

Лейла: Дэвид, салам. Имран узнал про автофестиваль и наши ночные поездки в клинику. Он запретил мне приезжать на стадион. Моя белая машина останется на вилле под его присмотром, так что у меня не получится прийти. Прости. Удачи на треке, французский гонщик.

Она уже занесла палец над кнопкой отправки, но внезапно замерла. Внутри нее поднялась волна упрямства взрослой мусульманки, которой надоело прятаться за ледяными масками. Ей отчаянно захотелось оставить это чувство себе, зафиксировать его, сделать осязаемым, но так, чтобы никто во всем мире не смог его разрушить.

Лейла стерла набранное сообщение, открыла скрытые личные заметки в телефоне и переключила раскладку клавиатуры своего смартфона на арабскую вязь. Ее пальцы быстро вывели всего одно красивое, глубокое слово:

Заметка: حُبْ

«Хабб». Любовь. В арабском языке это слово состояло всего из двух букв, но означало самое чистое, сильное и безвозмездное чувство - именно то, которое Дэвид испытывал к ней все эти дни, безропотно удерживая медицинскую капельницу в темноте кинозала. Лейла сохранила его любовь в памяти своего телефона, облекла ее в арабскую вязь и спрятала глубоко в цифровых архивах. Она не отправила ему это. Это была ее самая большая, личная и сокровенная тайна, о которой не суждено было узнать ни Айле, ни Ханифе, ни самому Дэвиду. По крайней мере, пока.

На другом конце Мадрида Дэвид стоял у верстака в гараже. Майк и Лиам бурно спорили о схеме расстановки палаток на фестивале, а Ильяс настраивал рации, когда телефон в кармане француза коротко зажужжал.

Дэвид неторопливо достала аппарат, разблокировал экран, и его пронзительные зеленые глаза мгновенно сфокусировались на тексте. Внимательно прочитав строчки про строгий запрет Имрана и запертую на вилле белой BMW, парень горько вздохнул, убирая телефон обратно в карман джинсов. В его глазах не зажглось никаких лихорадочных искр. Текст был холодным и окончательным. Он молча опустил голову, поправляя воротник своей легкой куртки, и снова погрузился в свои серые мысли. Он уже смирился с тем, что будет стоять на выставке в одиночестве, и что Лейла Раадова по-прежнему видит в нем лишь обычного знакомого.

- Ну что там, Веймар? - Майк подошел к нему, заметив, как помрачнел его друг. - Французская королева дала от ворот поворот?

- Она не приедет, - глухо ответил Дэвид, поворачиваясь к двигателю своей черной бестии. - Имран запретил.

Майк лишь удовлетворенно хмыкнул, похлопав друга по плечу:
- Ну и отлично. Меньше драмы на треке. Завтра высвободим весь твой потенциал на легальном стадионе, забудь про неё.

Дэвид ничего не ответил. Он продолжал проверять патрубки, сохраняя внешнее гранитное хладнокровие, но внутри него всё сжималось от понимания, что этот фестиваль он проведет без своей белой линии на общем холсте. Парень в черной одежде даже не подозревал, что в эту самую минуту на соседней вилле мусульманка с голубыми глазами смотрит на две арабские буквы в своем телефоне, и её внутренний пожар бунта против запретов брата уже готов перевернуть весь Мадрид.