Твои линии на моём холсте

Тяжелая белая дверь палаты под номером 308 поддалась с едва слышным, мягким шуршанием. Лейла замерла на пороге, судорожно сжав пальцами кожаный ремешок своей сумочки. Её сердце бешено билось где-то в районе горла, мешая сделать полноценный, глубокий вдох. На ней было то самое графитовое платье и темно-коричневое пальто, а черный шелковый платок полностью скрывал заживающие после аварии швы на левом виске. Она сделала робкий шаг внутрь, тихо прикрывая за собой дверь и мгновенно отрезая себя от стерильного больничного коридора.

Дэвид сидел на кровати, откинувшись спиной на высокую подушку. При звуке её шагов он медленно поднял голову. Капюшон его черной одежды больше не скрывал лицо, и парень встретил её своим прямым, пронзительным зеленым взглядом. В этом чистом изумрудном цвете больше не было той пугающей, леденящей отстраненности, что застыла на смотровой площадке после её жестоких слов. Но в нем читалась глубокая, звенящая усталость и шторм мыслей, запущенный недавним честным разговором с Имраном.

Лейла остановилась в двух шагах от его койки, аккуратно опустив руки вдоль тела и сохраняя ту самую уважительную дистанцию, которую требовали правила её веры и скромности. Она внимательно окинула его взглядом: бледная кожа, упрямая линия челюсти, растрепанные темные волосы и тонкая игла капельницы, закрепленная на сильном запястье. Видеть его таким - живым, самостоятельно дышащим после того ночного кошмара, когда его голова беспомощно лежала на её коленях, - было для нее высшим облегчением.

- Салам, Дэвид, - тихо, слегка дрожащим от волнения голосом произнесла Лейла, первой нарушая оглушительную тишину палаты. - Как ты? Имран сказал, что кризис полностью миновал.

- Ва алейкум ассалам, Лейла, - бархатисто, непривычно мягко отозвался Дэвид, не отводя от неё своих зеленых глаз ни на секунду. - Всё в порядке. Голова чистая, дыхание ровное. Твой брат прав, я быстро восстанавливаюсь. Садись.

Лейла аккуратно присела на самый край жесткого стула для посетителей, сложив ладони на коленях. Между ними наконец-то происходил тот самый честный, взрослый разговор без масок готической королевы и капюшонов парижского гонщика. Но это была не сцена для громких признаний. Лейла оставалась верна своей клятве и памяти об отце - её ледяное сердце только начало оттаивать, и пускать в него новую, сносящую крышу любовь она пока была совершенно не готова. Впереди их ждал долгий, извилистый маршрут из сотен совместных дорог, швейных лекал и ночных заездов по Мадриду, и торопить время никто из них не собирался.

- Я приехала... потому что должна была увидеть тебя трезвым взглядом, - Лейла подняла на него свои пронзительные голубые океаны, в которых больше не было фальшивого безразличия. - И еще раз попросить прощения. Моя ошибка в темноте чуть не стоила тебе жизни. Когда твой отец читал название на блистере, я думала, что сойду с ума от вины. Спасибо, что выжил, Веймар. Правда.

Дэвид едва заметно, очень тепло улыбнулся, и в его зеленых глазах зажглись те самые живые, искренние искорки, которые она так тайно полюбила разглядывать на заправке. Он слегка пошевелил пальцами свободной руки, лежащей на одеяле, но не стал тянуться к ней, уважая её границы и её бунт против гиперопеки семьи.

- Хвала Аллаху, Лейла, забудь об этом, - тихо и уверенно ответил парень из Парижа, глядя прямо в её душу. - Ты довезла меня на бешеной скорости, Ханифа была на высоте. Ты спасла меня точно так же, как я вытащил тебя из машины у валуна. Считай, что наши автомобильные долги окончательно закрыты. Мы в расчете.

Лейла дразняще приподняла брови, и на её бледных губах впервые за эти сутки появилась легкая, живая улыбка готической королевы.
- В расчете? То есть ты больше не будешь бросаться на моего брата с кулаками и устраивать дуэли с Саидом на серпантине, графитовый король?

- Только если ты пообещаешь больше не подкрадываться ко мне со спины со своим капризным «Бу!» посреди заправки, Раадова, - в тон ей парировал Дэвид, и его низкий смех заставил сердце девушки сделать один лишний, восторженный удар.

Они сидели в светлой палате мадридской клиники, разделенные уважительным расстоянием, но связанные невидимыми, прочными шёлковыми нитями пережитого Рубикона. Никаких слов о любви не было сказано вслух. Дэвид по-прежнему безумно оберегал её мир на любых условиях, готовый быть просто знакомым, а Лейла медленно училась доверять его зеленым глазам, бережно сохраняя свою независимость взрослой девушки. Их общий холст жизни только начинал заполняться первыми, самыми важными совместными линиями, и эта тишина была началом их долгого, прекрасного и сложного пути.

Прошло еще несколько дней, и мадридское небо окончательно очистилось от серых туч, уступая место привычному, жаркому испанскому солнцу. Жизнь героев постепенно возвращалась в свое русло, но каждый из них уже двигался по совершенно новым, измененным линиям.

Дэвида наконец-то официально выписали из центральной клиники. Токсический шок полностью отступил, оставив после себя лишь легкую, едва заметную слабость, которая бесследно исчезала, стоило ему сесть за руль своей черной бестии. Когда парень из Парижа впервые за эту неделю зашел в гараж банды, Майк, Лиам и Ильяс одновременно обернулись к дверям. Дэвид был в чистых черных джинсах, новой легкой куртке, а его капюшон был небрежно откинут назад.

Майк, лениво перебиравший патрубки у своей машины, замер со сцеплением в руках. Лидер банды прищурился, внимательно вглядываясь в лицо француза, и вдруг удивленно покачал головой. Дэвид больше не хмурился. На его бледном лице, обычно напоминающем холодный гранит, застыло странное, умиротворенное и спокойное выражение, а в пронзительных зеленых глазах больше не было той глухой, беспросветной парижской тоски.

- Веймар, ну ни фига себе, - Майк бросил ключи на верстак и подошел к другу, крепко хлопая его по плечу. - Ты выписался из больницы или прошел курс терапии у лучших психологов Европы? Я тебя таким спокойным не видел с момента нашего детства в Париже. Ладно, забудь. Хвала Аллаху, ты на ногах. У нас тут грандиозные новости.

Ильяс развернул на большом рабочем столе масштабную карту-чертеж пригородного мадридского стадиона.
- Наша банда официально получила разрешение от городских властей, - с улыбкой пояснил Ильяс, подзывая Дэвида ближе. - Мы начинаем планировать масштабный, полностью легальный автофестиваль в Мадриде. Никаких ночных серпантинов, никакого риска улететь со скалы и патрульных машин. Будет огромная выставка тюнинга, легальные заезды на безопасном треке, дрифт-шоу и сотни зрителей. И... мы уже отправили приглашение Саиду и Имрану.

При упоминании Имрана Дэвид слегка приподнял брови.
- И как? Они согласились?

- Саид - точно да, он уже готовит свою японку после ремонта, - кивнул Лиам, крутя в руках диодную ленту. - А Имран пообещал выставить пару спортивных седанов от своей фирмы. Это будет лучшая сходка года, Дэвид. Твоя черная BMW и белая BMW Лейлы снова окажутся на одной площадке, прямо рядом, на глазах у всего города. Покажете им настоящую немецкую симметрию.

Дэвид тихо, бархатисто хмыкнул, глядя на карту трека. Ему было безумно приятно слышать, что их машины снова пересекутся в одном пространстве, пускай даже Лейла продолжает считать его просто знакомым. Он был готов оберегать её мир на любых условиях.

В это же самое время в доме Раадовых Лейла полностью погрузилась в создание своего собственного бренда одежды, о котором они так долго мечтали с папой Рустамом. Вся её швейная мастерская на втором этаже была завалена рулонами плотного графитового крепа, шёлковыми лентами и эскизами. Маленькая Минка забавно прыгала вокруг манекенов, пытаясь поймать кончик измерительной ленты, а Лейла, сосредоточенно закусив губу, наносила портновским мелом финальные контуры на ткань для нового закрытого платья. На её левом виске швы уже почти затянулись, оставляя лишь тонкую розовую ниточку, напоминающую о Рубиконе боли.

Дверь мастерской открылась без стука, и в комнату вошел Имран. На старшем брате был строгий деловой костюм, но его лицо сейчас выражало предельную, жесткую и непреклонную серьезность. Он подошел к её рабочему столу и положил на край лекал яркий, глянцевый флаер-приглашение на тот самый мадридский автофестиваль.

Лейла подняла свои пронзительные голубые океаны, дразняще приподняв брови.
- Что это, Имран? Твоя фирма участвует в выставке?

- Да, Лейла, участвует, - сухо и очень твердо ответил Имран, глядя сестре прямо в глаза. Его голос не допускал никаких возражений. - Мои парни погонят туда машины, Саид тоже будет там. И Дэвид Веймар со своей бандой будет на этой площадке. Но ты туда не пойдешь. Я официально запрещаю тебе сходить на этот фестиваль, Лейла.

Лейла от неожиданности замерла, и портновский мел едва не выскочил из её пальцев. Вся её недавняя вспышка бунта против опеки снова готова была подняться из глубины души, а голубые глаза возмущенно округлились.

- Но почему, Имран?! - резко спросила она, выпрямляясь во весь рост. - Я ведь говорила что я взрослая! Ты ведь знаешь, что моя белая BMW уже почти готова в твоем сервисе после ремонта! Почему мне нельзя поехать на легальную выставку?

- Именно потому, что ты взрослая, Лейла, и я забочусь о твоем покое и репутации нашей семьи, - отрезал Имран, сурово скрестив руки на груди. - Прошла всего неделя после твоей страшной аварии. Ты едва отошла от швов на виске. Мама до сих пор вздрагивает от каждого шороха мотора под окнами. К тому же, посреди ночи ты экстренно везла Дэвида в реанимацию, караулила его у палаты, Ханифа и Медина весело шумели на заправке... Весь этот город стритрейсеров только и делает, что обсуждает ваши с Веймаром автомобильные дуэли и тайные побеги в кино. Если ты появишься на этом фестивале со своей белой машиной рядом с его черной BMW, слухов и сплетен среди наших знакомых будет не избежать. Тётя Латифа и мама и так строят заговоры, а Майк из его банды до сих пор косо смотрит на твой хиджаб. Хватит с нас этой драмы. Твоя белая машина останется в гараже виллы. На этот фестиваль ты не пойдешь, и это мое последнее слово.

Имран резко развернулся и вышел из мастерской, плотно закрыв за собой тяжелую деревянную дверь.

Лейла осталась стоять одна посреди комнаты, тяжело дыша и с силой сжимая кулаки в карманах своего платья. Минка испуганно замяукала, подкатываясь к её ногам. Запрет брата был жестким, логичным и обоснованным защитой семьи, но внутри готической королевы уже разгорался настоящий, непреодолимый пожар бунта. Ей было безумно обидно, что её снова пытаются запереть в четырех стенах, и мысль о том, что черная BMW Дэвида будет стоять на стадионе совершенно одна, без её белой линии на этом общем холсте, казалась Лейле Раадовой самой большой несправедливостью в Мадриде.