Твои линии на моём холсте

Слова Малика эхом отдавались в сознании Лейлы, превращая каждый вдох в физическую муку. Осознание того, что её минутная оплошность подвела Дэвида к самой грани, между жизнью и небытием, выжгло внутри всё до основания.

Малик Веймар, не теряя больше ни секунды, с силой рванул на себя тяжелую дверь реанимационного блока. Он ворвался туда прямо вопреки запретам дежурной медсестры, на ходу выкрикивая латинское название препарата и требуя главного реаниматолога. Из приоткрывшейся двери холла Лейла услышала резкие, отрывистые команды врачей, суматошный бег персонала и громкий, прерывистый писк медицинских мониторов, который внезапно сменился сплошным, зловещим и ровным сигналом. Сердце Дэвида сдавало позиции, токсический шок разрушал его изнутри.

— Антидот! Срочно внутривенно! — донесся из глубины бокса громкий голос врача. — Давление падает, держите его!

Лейла не смогла больше этого выносить. Звуки борьбы за жизнь парня из Парижа резали её душу без ножа. Она медленно, словно в полусне, сделала несколько шагов назад, развернулась и бросилась в самый дальний, глухой и неосвещенный угол больничного коридора, подальше от суеты приемного покоя и шокированного Малика.

Там, у большого панорамного окна, за которым расстилался равнодушный ночной Мадрид, её силы окончательно иссякли. Ноги подкосились, и Лейла с глухим стуком упала на колени прямо на холодный больничный кафель. Она полностью наплевала на то, как выглядит со стороны, на свою гордость и на привычную маску независимой готической королевы, которой прикрывалась весь этот год.

Девушка судорожно вскинула руки к небу, её пальцы дрожали, а из пронзительных голубых глаз непрерывным, горьким потоком катились крупные, обжигающие слезы, капая на полы темно-коричневого пальто. Она задыхалась от рыданий, и вся её удушающая боль, вина и страх вырвались наружу в первой в её жизни такой истошной, отчаянной молитве.

— О Аллах... Милостивый, Милосердный, умоляю Тебя, спаси его! — прерывистым, сорванным шепотом, переходящим на беззвучный крик, молилась Лейла, прижимая ладони к лицу. — Не забирай его! Хвала Тебе, Господин миров, накажи меня, это ведь моя ошибка, моя вина! Но даруй ему жизнь! Он ведь выжил в том аду в Париже, он собирал себя по частям, он защищал меня... Пожалуйста, пусть его сердце застучит снова! Я умоляю Тебя, Всевышний, не дай его зеленым глазам закрыться навсегда!

В этот момент, содрогаясь в слезах на холодном полу, Лейла с пугающей, сокрушительной ясностью поняла: её сердце больше не может оставаться холодным. Гранитная стена, которой она отгораживалась от Дэвида, твердя, что он просто знакомый, разлетелась в прах. Тот панический, разрывающий грудь ужас, который она испытывала сейчас, доказал ей обратное. Она не просто сочувствовала ему. Этот хмурый парень в черном капюшоне стал для неё кем-то гораздо более важным, и мысль о мире, в котором его больше нет, была для нее невыносима.

Ханифа и Медина, которые всё это время испуганно наблюдали за подругой издалека, наконец не выдержали. Они быстро подбежали к ней в дальний угол коридора. Ханифа опустилась на кафель рядом, крепко, изо всей силы обнимая Лейлу за плечи и утыкаясь носом в её съехавший черный платок. Медина села с другой стороны, бережно сжимая её ледяные, дрожащие ладони в своих руках.

— Лейла, милая, тише, умоляю тебя, перестань! — плача вместе с ней, зашептала Ханифа, пытаясь унять её сильную, судорожную дрожь. — Аллах слышит твои молитвы, Он милосерден! Дэвид сильный, он справится, антидот уже вводят! Пожалуйста, дыши, тебе нельзя так нервничать после твоей собственной операции, швы сойдут!

— Лейла, посмотри на нас, — сквозь слезы просила Медина, нежно поглаживая подругу по рукам. — Ты сделала всё, что могла, ты довезла его на бешеной скорости. Врачи уже знают, в чем дело, благодаря его отцу. Хвала Аллаху, они успеют. Ты не виновата, это была просто темнота и несчастный случай. Пожалуйста, держись.

Но Лейла лишь продолжала качать головой, не разжимая пальцев и тихо всхлипывая на плече у Ханифы. Вся её былая гордость и независимость Раадовой растворились в этой ночной больничной тишине, оставляя лишь обнаженное, трепетное ожидание у закрытых дверей, за которыми прямо сейчас решалась судьба её «парня-ночи».

Время в больничном коридоре превратилось в вязкую, нескончаемую серую массу. Лейла так и сидела на пластиковом стуле в дальнем углу, бережно укрытая Ханифой и Мединой. Её судорожные, надрывные рыдания постепенно перешли в тихое, беззвучное всхлипывание, а пронзительные голубые глаза, покрасневшие от слез, были неотрывно устремлены на тяжелую пластиковую дверь реанимационного блока. Молитва, которую она только что вознесла Аллаху на холодном кафеле, до сих пор эхом звенела в её ушах, оставляя после себя странную, звенящую опустошенность. Все маски были сброшены. Лед готической королевы окончательно стаял, являя миру живую, трепетную душу, которая прямо сейчас разрывалась от вины и страха за чужую жизнь.

Малик Веймар стоял у самого входа в бокс, опершись лбом о ледяной пластик двери. Его широкие плечи были сутулыми, а пальцы рук, побелевшие в суставах, судорожно сжимали пустой бумажный стаканчик. Мужчина казался постаревшим еще на десять лет. Атмосфера была настолько наэлектризованной, что казалось, будто от любого шороха стены этого стерильного крыла могут рухнуть.

Вдруг лампа над реанимационным боксом, горевшая зловещим красным светом, с сухим и глухим щелчком погасла.

Тяжелая дверь медленно приоткрылась, и из нее вышел тот самый главный реаниматолог, устало снимая с лица марлевую маску и вытирая пот со лба. Малик мгновенно отпрянул от стены, делая широкий шаг навстречу. Лейла, Ханифа и Медина синхронно поднялись со своих мест, затаив дыхание и боясь услышать самое страшное.

— Кризис миновал, — негромко, но отчетливо произнес врач, и этот приговор прозвучал в пустом коридоре как долгожданное спасение. — Антидот ввели вовремя, буквально в самый последний момент. Токсический шок удалось купировать, анафилактический спазм коронарных артерий полностью снят. Давление стабилизировалось. Сейчас молодой человек дышит абсолютно самостоятельно, его легкие чистые. Хвала Аллаху, сердце выдержало эту нагрузку.

Малик сокрушенно выдохнул воздух, который, казалось, держал в груди последние три часа. Он бессильно закрыл лицо ладонями, и его плечи наконец расслабились. Ханифа и Медина за спиной Лейлы тихо, со слезами облегчения зашептали слова благодарности Всевышнему. Лейла же просто закрыла глаза, чувствуя, как по её щекам катятся новые, но уже чистые и легкие капли. Её молитва была услышана.

— Сейчас мы переводим его в отдельную палату интенсивной терапии, — продолжил реаниматолог, поворачиваясь к Малику. — Пациент всё еще находится без сознания. Организм полностью истощен, лекарство подействовало как сильное снотворное, так что он будет спать до самого утра. Ему нужен абсолютный покой.

Врач ушел, а Малик медленно повернулся к Лейле. Его строгий, уставший взгляд больше не выражал той жесткости, что была час назад, когда он читал название на блистере. Мужчина видел её заплаканные глаза, съехавший черный платок и то, в каком глубоком раскаянии находится эта девочка. Он прекрасно знал от Латифы, как сильно Дэвид любит Лейлу, и понимал, что её присутствие сейчас — лучшее лекарство для его сына.

— Зайди к нему, Лейла, — тихо, с глубоким отеческим пониманием произнес Малик, слегка кивнув в сторону открывающейся двери коридора, куда санитары уже везли каталку. — Он пока что без сознания, не услышит тебя. Но я знаю... ему нужно, чтобы ты была рядом. Зайди первая. Мы с девочками подождем здесь.

Лейла благодарно, робко кивнула отцу Дэвида. Ханифа мягко поправила ей края черного платка, ободряюще сжав её пальцы на прощание.

Палата под номером 308 встретила Лейлу полумраком и звенящей, стерильной тишиной. Единственным звуком здесь было ровное, ритмичное и такое долгожданное пикание монитора, фиксирующего стабильный пульс Дэвида.

Парень из Парижа лежал на высокой белоснежной больничной койке. На нем была простая светлая медицинская рубашка, а его неизменное черное худи, испачканное вчера её кровью, исчезло. Темные растрепанные волосы разметались по подушке. Пронзительные зеленые глаза были плотно и неподвижно закрыты — он спал глубоким, тяжелым сном, восстанавливая силы после токсического удара. Без своего привычного сурового взгляда и накинутого капюшона Дэвид казался Лейле удивительно беззащитным и молодым. Из-под капельницы на его сильном запястье мерно, капля за каплей, стекал прозрачный поддерживающий раствор физраствора.

Лейла бесшумно, едва дыша, подошла к кровати и опустилась на край стула для посетителей. Она аккуратно, строго соблюдая уважительную дистанцию и правила мусульманской скромности, положила свои ладони на колени поверх темно-коричневого пальто. Прикасаться к нему больше было нельзя, грех прикосновений ярким уроком запечатлелся в её памяти, но её сердце сейчас говорило на языке абсолютной, чистой искренности.

В тишине палаты, глядя на его бледное, спокойное лицо, Лейла дала волю своим чувствам. Из её голубых океанов снова беззвучно потекли слезы, капая на графитовую ткань её платья.

— Прости меня, Дэвид... — тихо, сорванным прерывистым шепотом произнесла она в пустоту комнаты, и её голос задрожал от боли. — Прости меня, пожалуйста. Хвала Аллаху, ты живой. Это я... это моя глупая, страшная ошибка в темноте чуть не лишила тебя жизни. Я так сильно испугалась за тебя на той парковке, ты даже не представляешь. Когда твой отец сказал, что твоё сердце могло остановиться за пару секунд... у меня самой земля ушла из-под ног.

Она судорожно вздохнула, утирая слезы тыльной стороной ладони, но не отводя взгляда от его лица.

— Я знаю, что сделала тебе очень больно своими словами, которые передали через Ханифу и Саида. Мне искренне жаль. Ты вчера сидел в кинотеатре, держал мою капельницу, забыв о своей гордости, а я упрямо твердила себе, что ты просто знакомый. Я защищала свою память о папе Рустаме, думала, что закрыла свое сердце навсегда. Но сегодня... сегодня у фонтана, когда я увидела, как ты задыхаешься от боли, вся моя броня рассыпалась. Я поняла, что не смогу жить в мире, где твои зеленые глаза больше никогда не откроются. Пожалуйста, поправляйся, французский гонщик. Дыши. Я буду молиться за тебя каждый день.

Дэвид не ответил — он продолжал спать глубоким сном под мерный стук медицинских приборов. Он не слышал её исповеди, не знал, что её ледяное сердце прямо сейчас окончательно капитулировало перед его безвозмездной любовью. Но в этой стерильной тишине палаты, среди белых стен и прозрачных капель, их линии жизни окончательно очистились от прежней лжи, сплетаясь в один общий, прочный и нерушимый холст.