Твои линии на моём холсте

Утреннее солнце Мадрида плавно скользило по светлым стенам гостиной дома Раадовых, когда Имран аккуратно помог Лейле выйти из машины. После вчерашнего безумного побега в кинотеатр прямо из больничной палаты, тело девушки всё еще отзывалось глухой болью на резкие движения, а левый висок под аккуратной марлевой повязкой неприятно пульсировал. Но едва она переступила порог своего дома, маска готической королевы окончательно спала, уступая место искреннему облегчению. Она была дома. Живая.

Когда Лейла медленно поднялась на второй этаж и открыла тяжелую деревянную дверь своей швейной мастерской, пахнущей новым текстилем и мелом, навстречу ей мгновенно метнулся маленький серый комочек. Дымчатая Минка, забавно перебирая крошечными лапками по пушистому ковру, восторженно замяукала и сразу же потерлась пушистым боком о ботинок хозяйки. Девушка с трудом, стараясь не тревожить свежие швы на животе после операции, опустилась на колени и бережно прижала котенка к себе.

- Привет, маленькая тигрица, - тихо прошептала Лейла, утыкаясь носом в теплую серую шерстку. - Я скучала. Твой замок на месте, видишь? Французский гонщик собрал его идеально.

Она перевела взгляд на собранный Дэвидом трехъярусный комплекс из серого фетра. Каждый винтик был закручен на совесть, линии сошлись безупречно. Лейла подошла к манекену, на котором всё еще висело неоконченное платье из графитового крепа, и на секунду замерла. Вчерашний день в полумраке кинотеатра, где суровный парень из Парижа на протяжении двух часов безропотно работал живой подставкой для её медицинской капельницы, оставил в её душе неизгладимый след. Она по-прежнему не любила его. Её израненное потерей папы Рустама сердце было наглухо закрыто для новых глубоких чувств. Дэвид оставался для неё просто знакомым, племянником тёти Латифы, с которым их связала нелепая цепь автомобильных случайностей. Но отрицать то, что этот парень стал для неё синонимом абсолютной, нерушимой безопасности, Лейла больше не могла.

В это же время на соседней вилле, залитой полуденным зноем, Дэвид заперся в своей комнате на верхнем этаже. Окна были распахнуты настежь, впуская внутрь сухой испанский воздух, но парень даже не замечал жары. На нем были чистые черные джинсы и новая, пахнущая свежим хлопком футболка - старое худи осталось в больнице, насквозь пропитанное её алой кровью.

Дэвид стоял посреди комнаты перед своим мольбертом, на котором по-прежнему покоился абсолютно чистый, девственно-белый холст. В его пальцах был зажат новый угольный карандаш, но он не спешил делать наброски. Вся его ярость, вся та жгучая, сносящая крышу ревность к Саиду и Майку, что терзала его в гараже после жестоких слов Лейлы, окончательно выгорела на том ночном серпантине в момент удара белой машины о валун. Перед лицом смерти все его эгоистичные обиды потеряли всякий смысл.

Ему было плевать, что Лейла Раадова открыто сказала ему в лицо на смотровой площадке: «Я никогда не полюблю тебя, ты для меня просто знакомый». Ему было все равно, что её сердце до самого последнего стука занято только памятью о погибшем отце. Дэвид сидел на краю кровати, глядя на свои ладони, и внутри него крепло одно единственное, железобетонное и осознанное решение.

Он готов был оставаться для неё просто знакомым. Он готов был быть кем угодно - тенью на заднем плане, водителем, держателем капельницы в полумраке кинозалов или просто парнем с соседней виллы, с которым вежливо ужинают ради приличия. Ему больше не нужны были взаимные признания или громкие слова. Ему было достаточно просто знать, что эта покрытая девушка с пронзительными голубыми океанами вместо глаз дышит, ходит по этой земле, шьет свои платья и дразняще улыбается, подкрадываясь со спины с капризным «Бу!». Он безумно любил её - впервые в своей жизни, сильнее, чем скорость и гонки, и ради возможности оберегать её хрупкий мир он был готов принять любые её условия и держать удар против всей вселенной столько, сколько потребуется.