Твои линии на моём холсте

Утро следующего дня встретило Мадрид тяжелым, давящим серым небом, которое словно впитало в себя всю ночную тоску и холод. Лейла долго стояла у высокого окна своей швейной мастерской, невидящим взглядом глядя на застывшую внизу белую BMW. На её рабочем столе лежали нетронутые лекала, а в углу, в своей графитовой лежанке, тихо посапывала Минка, но девушке было не до работы. Слова Ханифы, раскрывшие, что Дэвид знает абсолютно всё, заставили её сердце сжаться от глухого чувства несправедливости. Она действительно сказала сестре чистую правду. Её сердце было наглухо закрыто, и полюбить этого хмурого парня из Парижа она бы не смогла при всем желании. Но то, как эта правда дошла до него - через чужие шепоты, искаженная чужими эмоциями, за его спиной в душном гараже, - казалось ей трусостью. Лейла привыкла всегда смотреть людям прямо в глаза и говорить истину, какой бы горькой она ни была.

Она решительно взяла в руки телефон и набрала его номер. Смартфон долго выдавал монотонные, глухие и пугающе пустые гудки, пока на том конце провода наконец не раздался тихий, леденящий душу голос Дэвида:
- Да, Лейла.

- Нам нужно встретиться, Дэвид, - спокойно, без лишних предисловий произнесла она, стараясь, чтобы её голос не задрожал. - Приезжай к старой смотровой площадке у верхнего шоссе через час. Пожалуйста.

На том конце повисла тяжелая, осязаемая пауза, после чего послышался короткий, безжалостный щелчок сброса вызова. Но Лейла знала наперед - он приедет. Он не сможет не приехать.

Горное шоссе встретило её пронизывающим, резким ветром, который неистово трепал полы её длинного темно-коричневого пальто. Угольно-черная BMW Дэвида уже стояла у самого края обрыва, идеально сливаясь с серыми скалами. Самый парень сидел внутри за рулем, даже не заглушив мотор, который тихо и хищно урчал в тишине ущелья. Когда белая машина Лейлы припарковалась напротив, тонированное стекло черного купе медленно опустилось, являя девушке его бледное, словно высеченное из гранита лицо под глубоким черным капюшоном. В его пронзительных глазах больше не было тех теплых, живых искорок, что зажглись на заправке - там воцарился глухой, непроглядная монохром.

Лейла медленно подошла к его водительской двери, спрятав руки глубоко в карманы пальто. Её голубые глаза смотрели прямо, гордо и бесстрашно.

- Я знаю, что Ильяс рассказал тебе в гараже то, что случайно подслушала Ханифа, - без лишних обиняков и долгих вступлений начала она, и её голос прозвучал удивительно ровно. - И я приехала извиниться. Мне искренне жаль, Дэвид, что ты узнал об этом вот так, за своей спиной, из чужих уст. Это было неправильно и грязно.

Дэвид едва заметно, горько и натянуто усмехнулся, еще сильнее, до белизны в суставах, сжимая замшевый руль своей черной бестии.
- Это всё, Лейла? - глухо спросил он, не поворачивая к ней головы. - Ты приехала на эту скалу только для того, чтобы сказать, что тебе жаль форму передачи информации?

- Нет, - Лейла сделала глубокий, решительный вдох, оставаясь верной своему исламскому воспитанию и честности перед самой собой до конца. - Я приехала для того, чтобы подтвердить свои слова лично, глядя тебе в лицо. Я действительно сказала Айле правду, Дэвид. И я не стану от неё отказываться. Я не чувствую к тебе ничего, кроме простого человеческого уважения. Я не смогу полюбить тебя. Моё сердце до самого последнего стука занято только памятью о моём погибшем папе, и в нем просто нет места для кого-то другого. Ни сейчас, ни в будущем. Ты для меня - просто знакомый, племянник тёти Латифы. Не строй иллюзий.

Каждое её слово падало на душу Дэвида как тяжелые, безжалостные удары кузнечного молота, окончательно хороня под собой и разбивая в прах остатки его глупых надежд. Внутри него всё выгорело дотла, превратившись в безжизненную пустыню, но снаружи он остался пугающе, неестественно спокойным. Он просто молча, едва заметно кивнул, принимая этот удар.

- Я понял твою позицию, Раадова, - тихо отозвался он, смотря на приборную панель. - Вопросов больше нет.

Лейла отступила на шаг назад к своей белой машине и вдруг дразняще, с легким вызовом приподняла брови, отчаянно пытаясь хоть немного разрядить эту мертвую, давящую тишину между ними. Ей хотелось уйти от этой тяжести привычным для них способом.
- Раз уж мы во всем признались и расставили все точки... Давай снимем этот дурацкий, удушающий стресс на дороге? Покатаемся на машинах по нижнему загородному серпантину? Проверим твою хваленую французскую скорость в последний раз - без всякой ночной ревности, пацанов и Майка. Просто ты и я.

Дэвид медленно повернул голову и посмотрел на её белую BMW, а затем - в её ледяные голубые океаны. Ему было абсолютно нечего терять. Вся его жизнь после её слов снова потеряла смысл, и эта спонтанная гонка должна была стать финальной точкой, лебединой песней его окончательно разбитого сердца.
- Ладно, - глухо, с вызовом ответил он, резко включая первую передачу. - Наперегонки с прошлым, Лейла. Поехали.

Две мощные машины - черная и белая - с оглушительным, синхронным и яростным ревом сорвались со смотровой площадки, на бешеной скорости устремляясь вниз по извилистому, опасному горному склону Мадрида.

Спуск по нижнему серпантину днем в этих широтах был куда опаснее, чем глубокой ночью. Яркое, слепящее солнце то и дело вырывалось из-за серых туч, отражаясь от отвесных гранитных скал и буквально слепя водителей, а на крутых, абсолютно закрытых поворотах трассы в любой момент могли появиться встречные рейсовые автобусы или тяжелые грузовики. Но ни Дэвид, ни Лейла сейчас вообще не думали о безопасности или пределе прочности. Они мчались бампер к бамперу, выжимая из своих модифицированных немецких моторов максимум возможностей, превращая этот безумный заезд в безмолвный, яростный и отчаянный танец двух противоположностей.

Лейла шла впереди, уверенно и технично закладывая траекторию на своей белой BMW. Бешеная скорость и свист ветра в стеклах помогали ей вытрясти из головы липкое чувство стыда и эхо тех жестоких, но честных слов, которые она только что высказала Дэвиду прямо в лицо. Она крепко, до боли в пальцах сжимала руль, краем глаза непрерывно фиксируя в зеркале заднего вида неотступно следующую за ней, словно хищная тень, черную машину Веймара. Дэвид шел вплотную, не отставая ни на миллиметр.

На четвертом, самом резком, узком и коварном повороте серпантина, где серая лента дороги резко сужалась, зажатая в тиски между отвесной гранитной стеной скалы и глубоким, пугающим обрывом, ситуация в одну секунду полностью вышла из-под контроля.

Лейла из-за слепящего солнца слишком поздно заметила, что на сером асфальте после недавнего ночного осыпания скалы лежит коварная россыпь мелкого, острого гравия. Она импульсивно, на чистых рефлексах резко нажала на педаль тормоза, пытаясь скорректировать курс и удержать машину, но на такой запредельной скорости низкопрофильная спортивная резина белой BMW мгновенно потеряла всякий зацеп с дорогой. Машину резко, неуправляемо занесло боком, разворачивая против движения. Белоснежный глянец кузова на полной, неостановимой скорости, левой водительской стороной, потащило прямиком на огромный, выступающий из земли вековой валун у самой обочины.

Оглушительный, страшный скрежет разрываемого и сминаемого в гармошку металла, сухой треск лопающегося пластика и звон разлетающегося на тысячи мелких, острых осколков лобового стекла разорвали мертвую тишину горного ущелья.

Белая BMW со страшной, сокрушительной силой стукнулась водительской стороной об этот массивный, неподвижный камень. Удар был такой колоссальной, убийственной мощности, что кузов машины буквально смяло внутрь салона, мгновенно превращая левую дверь и стойку в бесформенную, рваную груду железа. Автомобиль замер на месте, окутанный густыми клубами белого пара из разорванного радиатора и едкого дыма от мгновенно сработавших подушек безопасности.

Дэвид, шедший следом, нажал на тормоз с такой яростью, что его черную бестию несколько раз развернуло посреди узкой дороги, оставляя на асфальте черные полосы жженой резины. Не дожидаясь, пока его машина окончательно остановится, он буквально вывалился из салона на ходу, на бегу срывая с головы капюшон. Весь его мир, вся его вселенная, которая только-только начала обретать очертания, в эту секунду рухнула во второй раз в жизни, возвращая его в ад парижской трагедии.

- Лейла!!! - истошный, дикий и полный первобытного ужаса крик раненого зверя вырвался из его груди, раскатистым эхом отражаясь от безразличных скал.

Парень за считанные секунды добежал до искореженной белой машины. Заклинившую, намертво вдавленную внутрь водительскую дверь пришлось рвать руками, ломая ногти, не чувствуя боли и сдирая кожу на пальцах в кровь об острые, рваные края искореженного металла. Когда он наконец смог с силой заглянуть внутрь разбитого салона сквозь выбитое боковое окно, его сердце просто перестало биться, проваливаясь в ледяную пустоту.

Лейла неподвижно, безжизненно полулежала на рулевом колесе. Её красивое темно-коричневое пальто было испачкано в белой порошковой пыли от сработавших подушек безопасности. Аккуратный черный платок от удара съехал на плечи, полностью открывая бледное, как белый мрамор, лицо. Девушка была без сознания. Из глубокой, страшной раны на её левом виске, где острый осколок лобового стекла насквозь рассек кожу, стремительно и страшно текла яркая, алая кровь. Она быстро пачкала её лицо, шею и заливала графитовый воротник платья её собственного пошива. На её бледных губах больше не было той дразнящей, веселой улыбки, а пронзительные голубые глаза были плотно, бездвижно закрыты. Она лежала в полной, глухой темноте, погруженная в глубокую пустоту разбитого салона под шипение остывающего мотора.