Твои линии на моём холсте

Времени больше не существовало. Мадридский серпантин, секунду назад казавшийся ареной для гордого мужского соперничества, превратился в безмолвную, залитую безжалостным полуденным солнцем ловушку. Дэвид не помнил, как преодолел расстояние между машинами. Его пальцы, изодранные в кровь об острые края заклинившей водительской двери, бессильно скользили по деформированному металлу. Понимая, что левую сторону кузова BMW буквально вмяло в валун, парень на чистых рефлексах бросился вокруг капота к пассажирской стороне.

Стеклянное крошево с сухим хрустом лопалось под его тяжелыми армейскими ботинками. Пассажирская дверь поддалась с жутким, металлическим визгом. Салон был заполнен едким, удушливым пороховым дымом от сработавших подушек безопасности, сквозь который Дэвид отчетливо видел безжизненное тело девушки.

— Лейла... — её имя сорвалось с его губ прерывистым, сиплым шепотом.

Паника, ослепляющая и первобытная, накрыла его с головой, но гоночная выучка и память о парижском кошмаре заставили действовать без промедления. Дэвид аккуратно, стараясь не повредить шею и позвоночник, просунул руки в салон. Он бережно подхватил Лейлу под мышки и колени, вытягивая её хрупкое, обмякшее тело через пассажирское сиденье наружу. Она казалась невесомой. Её темно-коричневое пальто, испачканное белой пылью, волочилось по асфальту, а черный платок окончательно соскользнул, открывая бледную, как мрамор, кожу.

Он уложил её на теплую обочину трассы, подальше от шипящего, сочащегося антифризом радиатора. Из глубокого рваного рассечения на её левом виске, пульсируя, толчками вырывалась густая, алая кровь. Она стремительно заливала её лоб, пачкала щеку и тяжелыми каплями впитывалась в графитовый воротник платья.

Дэвид действовал в абсолютном бреду. Не раздумывая ни секунды, он рванул через голову свое неизменное черное худи, оставаясь в одной тонкой майке под порывами горного ветра. Плотная, тяжелая ткань его «брони», которая еще утром служила ему защитой от её слов, теперь превратилась в импровизированный бинт. Он свернул худи в плотный валик и с силой, но максимально бережно прижал его к окровавленному виску Лейлы, пытаясь остановить этот страшный, уносящий её жизнь поток.

Его руки мгновенно покрылись липкой, горячей кровью. Той самой кровью девушки, которая еще пятнадцать минут назад с ледяным высокомерием заявляла ему, что он для неё — никто. Но сейчас, глядя на её плотно закрытые веки и синеющие губы, Дэвид понимал, что готов отдать всю свою кровь до последней капли, лишь бы эти пронзительные голубые глаза открылись снова.

Свободной, дрожащей рукой он судорожно вытащил из кармана джинсов телефон. Пальцы скользили по экрану, оставляя на стекле багровые разводы.

— Скорая! Срочно! Нижний пригородный серпантин, четвертый поворот у скалы! — заорал он в трубку на чистом испанском, срывая голос. — Тяжелая авария, девушка без сознания, сильное артериальное кровотечение из височной области! Быстрее, умоляю, быстрее!

Сбросив вызов, он тут же нашел в списке контактов имя Имрана. На том конце провода ответили после первого же гудка.

— Имран... — Дэвид задохнулся, чувствуя, как горло перехватывает удушливая судорога. — Серпантин. Нижнее шоссе. Лейла... она разбилась. Она врезалась в валун на полной скорости. Приезжай... Боже, Имран, она в крови, она не приходит в себя...

В трубке раздался страшный, оглушительный грохот — судя по всему, старший брат Лейлы выронил телефон на пол в своем офисе, а в следующую секунду связь оборвалась.

Мадридская центральная клиника встретила их тем же стерильным, удушливым запахом, который Дэвид так яростно ненавидел. Прошел всего час, но для него этот час растянулся в вечность. Красно-синие мигалки реанимации, воющие сирены, носилки, на которых катили Лейлу, и белые халаты врачей, которые грубо оттолкнули его у дверей операционного блока — всё это слилось в один бесконечный монохромный кошмар.

Дэвид сидел на жестком пластиковом стуле в пустом больничном коридоре. На нем не было куртки, его плечи крупно дрожали от холода больничных кондиционеров и пережитого шока. Его большие ладони, предплечья и даже джинсы были насквозь пропитаны подсохшей, потемневшей кровью Лейлы. Он смотрел на свои пальцы, не в силах даже дойти до туалета, чтобы смыть эту багровую метку своего поражения.

Тяжелые двойные двери в конце коридора с грохотом распахнулись. В больничное крыло буквально влетел Имран. Его лицо было бледным, волосы растрепаны, а дыхание с визгом вырывалось из груди. Следом за ним, едва удерживаясь на ногах и всхлипывая, бежала Айла в своем розовом кардигане, который сейчас казался диким, неуместным пятном в этом царстве белизны. Замыкала шествие их бледная, постаревшая за секунду мать, Марьям, которую Имран крепко придерживал за локоть.

Увидев Дэвида, сидящего у операционной в таком виде — полураздетого, испачканного в крови их младшей сестры, — Раадовы на секунду замерли в глубочайшем, парализующем шоке.

— Дэвид... — Имран сделал несколько неверных шагов вперед, его голос сорвался на хрип. Он перевел взгляд на окровавленные руки француза, и в его глазах отразился дикий, первобытный ужас. — Что с ней? Где Лейла? Она... она жива?!

Айла, увидев эту кровь на его джинсах, истошно, тонко вскрикнула, закрывая рот ладонями, и бессильно осела прямо на пол коридора, содрогаясь в рыданиях. Марьям лишь тихо зашептала слова молитвы, хватаясь за сердце. Вся семья Раадовых была раздавлена, уничтожена этим внезапным эхом их прошлой семейной трагедии.

Дэвид медленно поднял на них свои пустые, выцветшие глаза. Он остался один на один со своей и чужой болью, понимая, что этот Рубикон пройден, и линии на их общем холсте жизни теперь пишутся не чернилами и шёлком, а настоящей, багровой кровью.