Твои линии на моём холсте

Мадридское время неумолимо отсчитывало дни, стирая с асфальта следы жженой резины и унося в прошлое воспоминания о жарких утренних встречах. Прошла ровно неделя с того дня на заправке, когда разорванный кадр их мимолетного сближения превратился в глухую, непреодолимую стену молчания.

Для Дэвида эта неделя стала возвращением в его персональный, абсолютно привычный ад. Он полностью, без остатка вычеркнул Лейлу из своих маршрутов и мыслей, заставив себя забыть даже изгиб её белоснежной машины. Парень принципиально игнорировал любые приглашения на совместные ужины, которые тётя Латифа с завидным упорством продолжала устраивать в своем испанском доме. Когда Малик собирался в гости к Раадовым для обсуждения логистических контрактов, Дэвид просто молча брал ключи от черной BMW, накидывал на голову глубокий капюшон худи и уезжал на дальний трек с Майком. Он возвращался на парковку виллы лишь под утро, когда весь дом спал, а на его ладонях застывали новые мозоли от жесткого замшевого руля. Он оставил её, как и обещал в гараже, заперев свою любовь глубоко под ребрами, словно неизлечимую болезнь.

В это же время в доме Раадовых жизнь текла своим чередом, но для Лейлы привычный уют швейной мастерской внезапно потерял всякий смысл. Она часами сидела за своим рабочим столом, окруженная метрами дорогого графитового крепа и новыми эскизами платьев, но портновский мел то и дело валился из её ослабевших пальцев. В комнате стало слишком, пугающе тихо. Даже монотонный, ровный стук швейной машинки больше не заглушал ту странную, тянущую тоску, которая поселилась в её груди.

Маленькая Минка лениво дремала в своей новой серой лежанке, купленной в тот солнечный утренний день, и один взгляд на этот кошачий замок заставлял сердце Лейлы болезненно сжиматься. Её былая гордость независимой готической королевы, которой она так яростно защищалась от греха прикосновений и лишних чувств, теперь приносила ей лишь глухое, удушающее одиночество. На общих ужинах у тёти Латифы, куда она приходила вместе с мамой и Имраном, свободный стул напротив неё пустовал. Дэвид больше не спускался по лестнице, не смотрел на неё своими пронзительными глазами и не подкалывал бархатистым голосом про линии кузова. Его отсутствие было настолько осязаемым, что Лейле впервые в жизни захотелось, чтобы кто-то бесцеремонно нарушил её уединение и сорвал с неё эту ледяную маску.

Правда обрушилась на неё в субботу вечером, когда Ханифа приехала к ней в мастерскую, чтобы привезти новые лекала. Подруга вошла в комнату с заплаканными глазами и бледным лицом, не в силах больше скрывать то, что жгло её изнутри все эти дни.

- Лейла... Прости меня, ради Аллаха, я больше не могу молчать, - Ханифа бессильно опустилась на край кровати, судорожно сжимая в руках свой платок. - В прошлые выходные, когда ты вернулась из парка и разговаривала с Айлой... Я стояла за дверью в коридоре. Я слышала каждое твое слово про Дэвида. Про то, что он для тебя никто, просто знакомый, и что ты никогда его не полюбишь, а его капюшон - лишь способ привлечь внимание.

Лейла замерла у манекена, и её пронзительные голубые глаза испуганно округлились. Внутри неё всё похолодело от нехорошего предчувствия.

- И что, Ханифа? - тихо, сдерживая дрожь в голосе, спросила она. - Ты рассказала Айле?

- Хуже, Лейла, - Ханифа шмыгнула носом, и по её щеке покатилась чистая слеза. - Я в тот же вечер в слезах рассказала всё Саиду. А Саид... Саид посчитал, что Дэвид должен знать правду, чтобы не питать иллюзий после гонок. Он передал все твои слова Ильясу, а Ильяс... Ильяс рассказал Дэвиду прямо в гараже, при Майке. Они знают всё, Лейла. Дэвид знает каждое твое жестокое слово.

Эти слова ударили по Лейле сильнее, чем кулак в живот. Земля ушла из-под её ног, а воздух в мастерской в одну секунду стал плотным, как цемент. До неё с пугающей, сокрушительной ясностью дошло, почему Дэвид исчез. Почему его черная BMW больше не шуршала гравием на их дорожке, и почему его тётя Латифа так грустно смотрела на неё во время ужина. Он не просто ушел - она сама, своими собственными словами, переданными через чужие руки, безжалостно разбила его израненное, только начавшее оживать сердце. Её ментальная броня защитила её от греха, но навсегда уничтожила того единственного парня из Парижа, который был готов держать удар против всего мира ради её мимолетной улыбки.