Твои линии на моём холсте

Ночной Мадрид шумел за окнами гаража, укутывая спящие улицы прохладным южным бархатом, но внутри этого бетонного бокса, ставшего временным пристанищем для банды, стояла тяжелая, удушливая и давящая тишина. Воздух здесь был пропитан привычными запахами моторного масла, бензина и дорогой перегретой резины, но сегодня эти ароматы никого не радовали. Дэвид сидел на низком кожаном димане в самом углу помещения, откинув голову на жесткую спинку и плотно закрыв глаза. Пальцы его правой руки лениво, на чистых автоматах перебирали в кармане черного худи тот самый угольный карандаш, которым он сегодня утром так бережно набросал силуэт Лейлы в своем скетчбуке.

В его израненной душе всё еще теплился мягкий, непривычный и такой спасительный свет после их совместной утренней поездки за покупками для Минки. Перед глазами на повторе стояло её капризное, невероятно милое «Ну пожалуйста, Веймар!», когда она трясла его за одежду, заставляя сдаться. Парень из Парижа чувствовал себя окрыленным. Впервые за весь этот долгий, мучительный год после страшной аварии на французской трассе он искренне поверил, что его монохромный холст жизни может обрести новые, яркие краски. Ему казалось, что лед растаял, и впереди их ждет что-то совершенно особенное на мадридских дорогах.

Эту хрупкую, едва зародившуюся иллюзию разрушил Ильяс. Он зашел в помещение гаража медленными, непривычно тяжелыми шагами, крепко сжимая в руке свой мобильный телефон. Лицо парня было мрачнее грозовой тучи, а в глазах читалось глубокое замешательство. Он молча подошел к дивану и остановился прямо перед Дэвидом, тенью перекрывая тусклый свет потолочной лампы.

- Дэвид... - тихо, с глубоким, чисто мужским сочувствием в голосе произнес Ильяс, заставляя себя начать этот разговор. - Мне только что звонил Саид из автосервиса, где он сейчас оформляет ремонт своей машины. А ему... ему до этого буквально полчаса назад звонила и плакала в трубку Ханифа.

Дэвид медленно, нехотя открыл глаза. В его пронзительном взгляде под капюшоном черного худи проскользнула легкая, едва заметная тень тревоги. Он выпрямился на диване, убирая локти с коленей.
- И что? При чем здесь вообще Ханифа? Какое нам дело до её слез?

- Ханифа была дома у Раадовых, когда Лейла вернулась из парка, - Ильяс тяжело сглотнул, судорожно подбирая слова, потому что прекрасно понимал, какой сокрушительной силы удар он сейчас нанесет своему лучшему другу. - Айла устроила Лейле настоящий допрос с пристрастием прямо посреди её швейной мастерской. Спрашивала, чувствует ли она хоть что-то к тебе после вчерашних гонок на серпантине и этой утренней поездки в торговый центр. Ханифа в этот момент случайно стояла за приоткрытой дверью в коридоре и слышала абсолютно всё. Каждое слово, Дэвид.

Пальцы Дэвида в кармане худи в эту секунду намертво, до хруста суставов сжались вокруг тонкого грифеля. Деревянный карандаш с сухим, резким и громким треском переломился пополам в его ладони.
- Говори как есть, Ильяс, - глухо, почти шепотом приказал Дэвид. Его упрямая челюсть заметно заострилась, а взгляд мгновенно остекленел.

- Лейла сказала, что ты для неё - абсолютно никто, - Ильяс опустил глаза в пол, не в силах больше смотреть другу в лицо. - Просто очередной случайный знакомый, племянник тёти Латифы, с которым ей приходится вежливо и натянуто сидеть за одним столом ради приличия и спокойствия мамы. Она прямым текстом заявила Айле, что никогда не любила тебя и никогда в жизни не полюбит. Сказала, что её сердце до самого последнего стука занято исключительно памятью о погибшем отце, а на французских гонщиков в черных капюшонах, которые просто пытаются дешевыми трюками на дорогах привлечь к себе женское внимание, у неё нет ни времени, ни желания. Она назвала твои действия детскими.

В этот миг в пространстве бетонного гаража словно резко, в одно мгновение выключили весь имеющийся кислород. Если бы Лейла Раадова сейчас лично вошла в эти двери и со всей силы вонзила острые портновские ножницы ему прямо в грудь, это не было бы так мучительно и разрушительно. Жестокие слова, переданные через третьи руки, наотмашь ударили Дэвида прямо в его обнаженную, только-только начавшую оживать душу. Белая линия, которую он с таким трепетом и страхом пытался вывести на своем черном холсте, оказалась фальшивкой, обманом его собственного воспаленного воображения.

Снаружи Дэвид остался абсолютно, пугающе неподвижен. Его лицо в секунду превратилось в холодную, бледную, каменную маску, лишенную каких-либо человеческих эмоций. Ни один мускул не дрогнул на его лице, ни одна слеза не посмела блеснуть в его застывших глазах. Он лишь медленно, с достоинством вытащил руки из карманов и аккуратно выбросил сломанные обломки угольного карандаша в стоящее у дивана мусорное ведро. Но внутри... внутри его личный мир с оглушительным звоном разлетелся на миллионы мелких, острых осколков, которые с кровью впивались в израненное сердце. Он был полностью, окончательно и безжалостно разбит. Вся его надежда на исцеление была уничтожена одной фразой девчонки в платке.

Дэвид медленно поднялся на ноги во весь свой рост, уверенным движением накинул на голову глубокий капюшон худи, наглухо закрывая лицо от сочувствующих взглядов друзей, и достал из кармана джинсов тяжелые металлические ключи от машины.

- Я оставляю её, - тихо, леденящим душу тоном произнес Дэвид, глядя в серую бетонную пустоту перед собой. В его голосе больше не было жизни. - Я больше никогда, ни при каких обстоятельствах не появлюсь в её жизни. Этот дурацкий контраст окончен. Пусть шьет свои платья дальше.

Он резко развернулся собираясь пойти к выходу, где была припаркована его черная BMW, но дорогу ему мгновенно преградил Майк. Лучший друг стоял у самых дверей, скрестив руки на груди. Майк внимательно слышал весь разговор Ильяса от самого начала до конца, и в его глазах сейчас горела яростная, защитная и преданная злость за своего французского брата.

Майк сделал быстрый шаг вперед, крепко, до боли схватил Дэвида за плечо и с силой встряхнул его, заставляя посмотреть на себя сквозь темноту капюшона. В его дерзком, обычно резком голосе сейчас не было ни капли издевки - только глухая, нерушимая мужская преданность человеку, с которым они вместе делили хлеб и дороги.

- Посмотри на меня, Веймар! Слышишь?! - жестко, с яростным нажимом произнес Майк, встряхивая его еще раз. - Да к черту её! Слышишь меня? К черту эту высокомерную готическую королеву в хиджабе! Она не достойна твоего сердца, Дэвид! Она и близко не стоит того, чтобы ты из-за неё убивался! Ты прилетел сюда из Парижа, ты выжил в том страшном аду на трассе, ты по кусочкам, через силу собираешь свою жизнь заново, а эта девчонка смеет заявлять домашним, что ты просто пытаешься привлечь к себе внимание?! Да она и гроша ломаного не стоит со своими лекалами, тканями и вечным холодом. Пусть сидит в своей запертой мастерской со своими коробками, котенком и памятью об отце, раз ей так хочется одиночества. Забудь её имя, Дэвид. Твоя черная бестия в сотни раз быстрее её белой развалюхи, и твоя личная тьма всегда была сильнее её фальшивого света. Плевать на неё. Поехали прямо сейчас на трек, зальем весь этот бред высокооктановым бензином и сожжем пару покрышек. Покажи этому городу, кто ты такой.

Дэвид молча, медленным и плавным движением руки скинул крепкую хватку Майка со своего плеча. Он не стал спорить с другом, не стал кричать или защищать Лейлу, как делал это на смотровой площадке. Все жизненные силы полностью покинули его тело. Парень просто молча обошел Майка, сел за руль своей черной BMW и с глухим, массивным стуком захлопнул тяжелую тонированную дверь, отрезая себя от парней. Спустя долю секунды пространство гаража взорвалось яростным, утробным рыком мощного мотора, и машина сорвалась с места, унося Веймара в глухую, безлюдную мадридскую ночь. Он уезжал, твердо решив навсегда стереть Лейлу Раадову из своих мыслей и маршрутов, но где-то глубоко под ребрами всё еще тлело страшное, необратимое и болезненное понимание: вопреки всему, вопреки её жестоким словам, холоду и греху прикосновений, он продолжал безумно и отчаянно её любить.