Слепая Одержимость

2 часть. Имя на стекле.

Ночь за окном сгустилась до черноты. Дождь, моросивший весь день, наконец прекратился, и в прорехах туч показалась луна - полная, неестественно яркая для октября. Её свет пробивался сквозь узкое подвальное окно мастерской и падал на клавиши пианино, заставляя пыль мерцать серебром.

Шарпнесс стоял неподвижно, сжимая в руках зеркало. Его пальцы онемели от напряжения, но он не мог разжать их - будто само стекло держало его, не отпускало.

В кресле у пианино сидел призрак.

- Меня зовут Джуд, - повторил дух. Голос его звучал ближе, чем в первый раз, отчётливее. - Я вспомнил. Точно вспомнил. Меня зовут Джуд Лоу.

Шарпнесс медленно, стараясь не делать резких движений, поставил зеркало на верстак. Стекло слабо светилось - теперь он видел это отчётливо, - и трещина пульсировала бледным сиянием в такт словам призрака.

- Джуд Лоу, - повторил Шарпнесс, пробуя имя на вкус. - Что ты помнишь?

Джуд опустил взгляд на свои руки - длинные, тонкие пальцы пианиста, полупрозрачные в лунном свете. Он нажал на клавишу, и звук разнёсся по мастерской. Тихий, чистый. Настоящий.

- Я помню музыку, - сказал он. - Эту мелодию. Я писал её много лет. Она должна была стать моим лучшим произведением. Соната для фортепиано и скрипки. «Серебряная соната». Я хотел посвятить её... кому-то. Кому - не помню.

Он сыграл ещё несколько нот - медленно, запинаясь, будто вспоминая давно забытый язык. Мелодия была печальной и странно знакомой, хотя Шарпнесс точно никогда её не слышал. Она поднималась вверх, как дым, и обрывалась на середине фразы - неестественно, мучительно, оставляя чувство незавершённости.

- Вот, - Джуд убрал руки с клавиш. - Здесь она обрывается. Я не могу найти последнюю ноту. Уже сто лет не могу.

Шарпнесс потёр переносицу. Он чувствовал, как усталость и абсурдность ситуации борются в нём с профессиональным любопытством. В конце концов любопытство победило.

- Хорошо, - сказал он, доставая из ящика стола блокнот. - Давай по порядку. Что ты помнишь о своей жизни? Не о музыке - о себе. Где ты жил? Чем занимался? Кто были твои близкие?

Джуд нахмурился - и это было странно: видеть, как призрак хмурится, как морщится его полупрозрачный лоб, как подрагивают призрачные ресницы.

- Я жил здесь, в этом городе. Кажется. У меня был дом - большой, с музыкальной гостиной. Я давал концерты. Меня называли восходящей звездой. А потом... - он замолчал.

- Что потом?

- Огонь. Я вижу огонь - каждый раз, когда пытаюсь вспомнить. Кто-то кричит. И руки - чьи-то руки держат меня, не пускают. А потом - темнота. И тишина. И зеркало.

Шарпнесс записывал, но параллельно его мысли бежали в другом направлении. «J.L. 1887» - гравировка на оправе. Джуд Лоу. Если дух не лгал, зеркало было изготовлено при его жизни. Возможно, даже принадлежало ему.

- Ты сказал - зеркало. Что ты помнишь о зеркале?

Джуд поднял голову и посмотрел на верстак. Его глаза - тёмные, глубокие - отразили серебряный блеск стекла.

- Это моё зеркало, - произнёс он медленно. - Мне подарил его... кто-то. Кто-то важный. Оно висело в моей музыкальной гостиной, над камином. Я смотрелся в него перед каждым выступлением. Оно должно было приносить удачу.

- Должно было?

- Не принесло, - Джуд горько усмехнулся. - Я умер. Кажется.

Шарпнесс отложил блокнот и подошёл к книжным полкам. Где-то здесь у него хранились подшивки старых газет - он покупал их на аукционах для изучения объявлений об утерянных вещах и некрологов. Некрологи были особенно полезны: они помогали датировать находки и устанавливать происхождение антиквариата.

- Если ты умер здесь, - сказал он, перебирая пожелтевшие страницы, - об этом должны были писать. Ты сказал, что был восходящей звездой. Значит, твоя смерть не могла пройти незамеченной.

- 1891 год, - тихо произнёс Джуд. - Кажется, это был 1891 год. Осень.

Шарпнесс нашёл нужную подшивку. «Городской вестник», октябрь-декабрь 1891 года. Он начал перелистывать страницы, вглядываясь в мелкий шрифт, и вскоре нашёл.

Заголовок гласил: «Трагедия на Блэквуд-стрит: молодой композитор погиб при пожаре».

Шарпнесс прочитал вслух:

- «В ночь на 15 октября 1891 года в особняке на Блэквуд-стрит вспыхнул пожар. Огонь уничтожил здание почти полностью. При разборе завалов было найдено тело хозяина дома, двадцатисемилетнего композитора Джуда Лоу. Причиной возгорания следствие назвало неисправный камин. Погибший считался одним из самых многообещающих музыкантов своего поколения. Его незаконченная соната, над которой он работал последние два года, была утеряна в огне».

В мастерской повисла тишина. Даже пианино, казалось, затаило дыхание.

- Двадцать семь лет, - прошептал Джуд. - Мне было двадцать семь.

Шарпнесс отложил газету. Он не знал, что говорить в таких ситуациях. «Мне жаль»? «Сочувствую»? Призраку, умершему сто тридцать лет назад?

- Здесь не написано, кому ты хотел посвятить сонату, - сказал он вместо этого. - И не написано, откуда у тебя зеркало.

Джуд покачал головой.

- Я не помню. Но я знаю, что это важно. Зеркало и музыка - они связаны. Я чувствую это. Когда я пытаюсь вспомнить мелодию до конца, я вижу отражение. Чьё-то отражение. Не своё.

Шарпнесс задумался. Если верить статье, соната была утеряна в огне. Но Джуд продолжал её играть - значит, ноты хранились не на бумаге, а в его памяти. Или в чём-то ещё.

- Зеркало, - произнёс он вслух. - Ты сказал, что смотрелся в него перед выступлениями. А когда ты работал над сонатой, ты тоже смотрелся?

Джуд медленно кивнул.

- Оно висело напротив пианино. Я видел своё отражение, когда играл. И... что-то ещё.

- Что?

- Не знаю. Отражение. Но не всегда моё.

Шарпнесс взял зеркало в руки. Теперь, зная его историю, он смотрел на него иначе. Это был не просто ценный антиквариат - это был якорь. Возможно, единственная связь Джуда с миром живых и единственный ключ к его незавершённой музыке.

- Я попробую восстановить его, - сказал он. - Не просто оправу, а всё. Стекло, амальгаму, целостность. Если трещина - это твоя связь с зеркалом, возможно, её исчезновение освободит тебя. Или наоборот - поможет вспомнить.

- Или убьёт окончательно.

- Ты уже мёртв, - напомнил Шарпнесс. - Хуже не будет. Скорее всего.

Джуд не ответил. Он смотрел на луну за окном, и его фигура казалась особенно хрупкой в её свете - как последний аккорд, замирающий в воздухе.

- Спасибо - сказал он наконец. - Ты первый, кто меня услышал.

Шарпнесс не стал отвечать. Он уже погрузился в изучение зеркала, бормоча себе под нос термины и прикидывая план работ. Но краем глаза он заметил, что Джуд улыбнулся - едва заметно, одними губами, - и от этой улыбки в тёмной мастерской на мгновение стало теплее.

За окном занимался рассвет. Первый день работы над зеркалом начался.