Слепая Одержимость

Часть 1. Покупка

Мастерская Шарпнесса дышала.

Так он сам любил думать о ней в редкие минуты сентиментальности - старый подвал с каменными стенами и низким сводчатым потолком, который жил своей собственной жизнью. По ночам половицы скрипели без видимой причины, в трубах гулял ветер, а на полках позвякивали фарфоровые чашки, когда мимо проезжал трамвай. Дом был старым, построенным ещё в викторианскую эпоху, и за полтора века накопил столько скрипов, вздохов и шорохов, что мог бы сойти за живое существо.

Шарпнесс поселился здесь шесть лет назад. К тому моменту он уже перестал считать, сколько раз менял адреса, города, страны. Он вообще не любил оглядываться назад - там не было ничего, что стоило бы вспоминать. Холодный дом, холодная школа, институт искусств, который он бросил на третьем курсе, потому что преподаватели учили его «правильно рисовать», а он хотел рисовать иначе. Потом - годы ученичества у старого реставратора-итальянца в Венеции, который брал его не столько за талант, сколько за молчаливость. «Ты умеешь слушать вещи», - сказал ему синьор Марко однажды, протирая запотевшие очки. - «Это редкий дар. Большинство людей слышат только себя».

С тех пор Шарпнесс научился слышать. Он различал голоса разных пород дерева, знал, как звенит фарфор из разных провинций Китая, мог определить возраст лака по запаху. Вещи говорили с ним - тихо, ненавязчиво, - и он предпочитал их общество человеческому. Люди лгали, вещи - никогда.

Мастерская Вайн-стар досталась ему случайно. Прежний владелец, старый часовщик по имени Эбенер Гроз, умер, не оставив наследников, и помещение сдавалось за бесценок - никто не хотел сидеть в сыром подвале без нормального отопления. Шарпнесс въехал в октябре, а к ноябрю уже обжил пространство так, будто прожил здесь всю жизнь и поменял название на "Острый глаз". Высокие стеллажи вдоль стен прогибались под тяжестью книг, каталогов и справочников по реставрации. У окна примостился массивный дубовый верстак, исцарапанный и прожжённый химикатами. В углу, накрытое пыльным чехлом, стояло пианино «Беккер» - старый рояль, который Грейвз не успел починить. Шарпнесс не играл, но инструмент было жалко выбрасывать: красное дерево, резные ножки, латунные подсвечники по бокам. Он надеялся когда-нибудь найти на него покупателя, но шли годы, а рояль так и стоял нетронутым.

За шесть лет у Шарпнесса сложилась репутация. Он не брался за всё подряд, отказывал капризным клиентам и никогда не обещал того, чего не мог сделать. Его работы говорили сами за себя: ваза эпохи Мин, которую ему принесли в двадцати трёх осколках, вернулась к владельцу без единого видимого шва. Портрет маслом восемнадцатого века, изрезанный вандалом, снова смотрел со стены так, будто и не знал прикосновения ножа. Шарпнесс умел возвращать вещам цельность - то, чего никогда не умел по отношению к себе.

Но этой осенью заказы иссякли. Октябрь выдался дождливым, город тонул в сером тумане, и люди, казалось, забыли дорогу на Вайн-стрит. Неделя шла за неделей, колокольчик над дверью молчал. Шарпнесс не паниковал - он привык к периодам затишья и умел растягивать сбережения, - но где-то на краю сознания уже зудела мысль, что пора бы что-то менять. Может, дать объявление в газету. Может, съездить на ярмарку антикваров в Германии. Может...

Колокольчик зазвенел в пятницу, за час до закрытия.

Шарпнесс как раз заканчивал полировать серебряный портсигар - единственный заказ за последний месяц, доставшийся ему скорее из жалости от знакомого антиквара. Работа была скучной: никакой реставрации, просто чистка и полировка. Портсигар не был старым, не нёс в себе никакой истории, и Шарпнесс взялся за него без удовольствия, просто чтобы занять руки. Услышав звон колокольчика, он не поднял головы, надеясь, что посетитель ошибся дверью и уйдёт сам. Но шаги приближались - тяжёлые, шаркающие, с неестественной паузой между каждым шагом, будто человек шёл через силу.

Посетитель оказался мужчиной лет шестидесяти с лицом, которое Шарпнесс мысленно определил как «потёртое». Глубокие морщины, мешки под глазами, седеющая щетина. Пальто вымокло под дождём, с полей шляпы капало на пол. В руках он держал деревянный ящик - большой, тёмный, с металлическими уголками, явно старинный. Он поставил его на стол с такой осторожностью, будто внутри был не просто предмет, а живое существо.

- Вы покупаете вещи? - спросил он, и голос у него оказался неожиданно дрожашим, явно не для старика

- Смотря на её ценость - ответил Шарпнесс, откладывая портсигар. Он вытер руки тряпкой и впервые внимательно посмотрел на посетителя. Что-то в нём было не так, но Шарпнесс не мог уловить, что именно. Не внешность, не одежда - скорее, аура. От мужчины веяло холодом, и дело было не в мокрой одежде.

- Я готов отдать вам её бесплатно, могу даже заплатить сверху. Только пожалуйста заберите её!

- Я не люблю шутки, уходите.

- Это не шутка. Вы единственный.

- Хорошо, тогда я гляну что у вас там.

Шарпнесс протянул руку к ящику чтобы осмотреть заказ но Мужчина сам открыл ящик и показал содержимое

- Это наша семейная реликвия, прошу, забирайте

- Реликвия? Чтож мы мне её тогда даёте?

- От неё одни нещястья в нашей семье, пожалуйста берите! Я заплачу за это.

- Хорошо. Тогда давайте 30 тысяч.

Сказал Шарпнесс не громко, скорее проверить на что готов мужчина

- Даю 40, только заберите её поскорее!

Шарпнесс удевился, но вещь была стариной, красивой, так ещё денег сверху прибавилось. Грех отказаться для рестовратора и оба пожали руки. Мужчина быстро выбежал из мастерской а Шарпнесс остался довольным.

Шарпнесс посмотрел на ящик.

Тот стоял на столе, тёмный и неподвижный, и несмотря на свои скромные размеры, казалось, занимал собой всё пространство. Шарпнесс подошёл ближе, провёл ладонью по дереву. Дуб, определённо дуб. Лет сто, пятьдесят, не меньше. Латунные петли покрыты патиной, но целы. Гравировка на крышке почти стёрта. Шарпнесс вщял ящик и повёл его в свою мастерскую поставив его на свой рабочий стол. Внутри, завёрнутое в пожелтевший шёлк, лежало зеркало.

Шарпнесс аккуратно извлёк его из ящика, развернул ткань и положил на чистый войлок, расстеленный на столе. Первое, что он почувствовал - разочарование. Зеркало было разбито. Трещина проходила ровно посередине, разделяя стекло на две почти равные половины, и от неё расходилась тонкая паутина мелких сколов. С таким повреждением работать было почти невозможно. Заменить стекло? Да, технически это решало проблему, но оригинальное стекло - с его микронеровностями, с его старинной амальгамой, чуть мутноватой по краям, - было бы утрачено навсегда. А настоящая реставрация, как учил синьор Марко, не заменяет, а сохраняет.

Шарпнесс вздохнул и принялся изучать оправу.

Она была великолепна. Серебро, судя по пробе - высокой, возможно, даже музейного уровня. Ручная работа: виноградные лозы, выгравированные с удивительной тонкостью, переплетались с нотными станами и крошечными скрипичными ключами. Кто бы ни делал эту оправу, он вложил в неё не только мастерство, но и душу. В одном месте Шарпнесс заметил крошечную гравировку - буквы «J.L. 1887». Имя мастера? Или владельца? Он сделал мысленную пометку проверить архивы.

Он перевернул зеркало, изучая крепления, и тут заметил странность.

Его отражения не было.

Шарпнесс замер, глядя в стекло. Он видел перед собой не свои острые скулы, не светлые волосы, не зелёные глаза - там было другое лицо. Смуглое, молодое,мягкой линией губ и розовыми глазами которые светились в свете луны. Лицо выражало странную смесь удивления и тоски, будто человек долго ждал и наконец дождался.

Шарпнесс резко отдёрнул руки, и зеркало звякнуло о стол. Он ожидал, что стекло окончательно рассыплется, но оправа удержала осколки. Несколько мгновений он стоял неподвижно, чувствуя, как колотится сердце, а потом заставил себя выдохнуть.

- Переутомление, - сказал он вслух, и собственный голос прозвучал чужим в пустой мастерской. - Слишком много работы, слишком мало сна.

Он снова посмотрел в зеркало. Теперь оно показывало только его отражение - уставшее, настороженное, с тёмными кругами под глазами. Никакого чужого лица. Обычное разбитое стекло в старой оправе.

Шарпнесс убрал зеркало в шкаф, запер дверцу на ключ и постарался выбросить случившееся из головы. Но вечером, когда он сел пить чай, то поймал себя на том, что прислушивается к звукам в мастерской. Там было тихо. Слишком тихо, как перед грозой.

Ночь наступила незаметно. Осенний вечер быстро перетёк в сумерки, сумерки - в темноту. Шарпнесс работал допоздна, заканчивая полировку портсигара, и только около полуночи отложил инструменты. Он выключил верхний свет, оставив только настольную лампу, и уже собирался уйти в свою каморку, когда услышал звук.

Одинокая нота.

Она прозвучала так тихо, что Шарпнесс сначала подумал - показалось. Но через несколько секунд нота повторилась, а за ней - другая, чуть выше. Звук шёл от пианино.

Шарпнесс медленно повернулся к инструменту.

Пианино стояло в своём углу, накрытое чехлом. Чехол был нетронут. Но из-под него, из-под закрытой крышки, пробивался звук. Не мелодия - всего лишь несколько нот, сыгранных медленно, неуверенно, будто кто-то пробовал клавиши на ощупь. А потом - тишина.

Шарпнесс взял настольную лампу и подошёл к пианино. Сдёрнул чехол. Поднял крышку. Клавиши были холодными, покрытыми тонким слоем пыли - он не протирал их уже несколько месяцев. Никого внутри. Никого рядом. Но когда он опустил крышку и повернулся, чтобы уйти, ещё одна нота прозвучала прямо у него за спиной.

Он замер.

Страха не было. Шарпнесс не верил в призраков, но он верил в то, чего не понимает. А сейчас происходило именно это - нечто непонятное, необъяснимое, но при этом не угрожающее. Скорее... печальное.

Он подошёл к шкафу, отпер дверцу и достал зеркало.

В лунном свете, падавшем из узкого подвального окна, стекло казалось живым. Трещина больше не выглядела просто повреждением - она напоминала шрам на коже, затянувшийся, но не исчезнувший. Шарпнесс провёл пальцем по оправе, и металл отозвался странным теплом, будто его только что держали в руках.

Отражение снова менялось.

Теперь Шарпнесс видел не свою мастерскую, а совсем другую комнату. Просторную, богато обставленную, с высокими потолками и тяжёлыми бархатными портьерами. В камине горел огонь, и его блики плясали на стенах. Шарпнесс снова убрал зеркало в шкаф, взглянув на пианино - он замер. У окна стояло кресло, а в кресле - человек. Тот самый, чьё лицо Шарпнесс видел в зеркале днём. Он сидел, положив руки на клавиши - буто вспоминал ноты.