Слепая Одержимость

3 часть. Улыбка в огне.

На третью неделю Шарпнесс перестал спать.

Не то чтобы он сознательно отказывался от сна - просто каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним вставала картина: зеркало, трещина, и лицо Джуда, угасающее, как пламя свечи на сквозняке. Он просыпался в три часа ночи от тишины - от того, что пианино молчало. Раньше Джуд играл каждую ночь, наполняя мастерскую обрывками мелодий, а теперь...

Теперь призрак почти не появлялся.

Шарпнесс вставал, заваривал чай, садился к верстаку и смотрел на зеркало. Трещина стала длиннее. Это был не самообман, не усталость, не игра света - он измерил её линейкой. Позавчера она была девять сантиметров. Вчера - девять с половиной. Сегодня утром - десять и два миллиметра. Она росла, и вместе с ней уходило время.

Однажды вечером Шарпнесс не выдержал.

- Хватит, - сказал он в пустоту, отложив лупу. - Ты прячешься уже четвёртый день. Я не могу работать вслепую. Если тебе есть что рассказать - рассказывай. Если нет - я закрою мастерскую и уеду. Мне плевать на деньги и плевать на зеркало. Но я не собираюсь смотреть, как ты растворяешься в воздухе, пока я тут колдую над стеклом, которое всё равно не склеивается.

Тишина.

Потом скрипнула половица. Не та, что обычно, а другая - у пианино. Шарпнесс повернул голову.

Джуд сидел в кресле. Вернее, то, что от него осталось: бледный силуэт, почти лишённый черт, только глаза ещё горели - тёмные, глубокие, полные боли.

- Я не прячусь, - сказал он. Голос звучал как эхо. - Я вспоминаю.

- И что вспомнил?

- Ничего хорошего.

Джуд поднял руку и провёл пальцами по клавишам. Звука не было - призрачная рука прошла сквозь кость. Он поморщился.

- Раньше я мог играть, - сказал он. - А теперь даже это уходит. Я теряю связь.

- С чем?

- С миром. С музыкой. С самим собой. - Джуд опустил руку. - Последние три дня я пытался понять, что случилось в ту ночь. Я помню огонь - это было первое, что вернулось. Потом запах дыма. Потом крик. Но я не знал, чей крик. Теперь знаю.

Шарпнесс подвинул табурет и сел напротив кресла.

- Чей?

Джуд долго молчал. Его силуэт колебался, как отражение в воде, в которую бросили камень.

- Я помню лицо, - сказал он наконец. - Женское. Оно было последним, что я видел перед тем, как потолок рухнул. Я стоял посреди горящей комнаты, а в дверях стояла она. И улыбалась.

- Кто «она»?

- Не знаю. Пока не знаю. Я вижу её, но не могу вспомнить имя. Каждый раз, когда я пытаюсь, меня отбрасывает назад - в дым, в темноту. Это как стена. Я чувствую, что за ней что-то ужасное, и я...

Он замолчал.

- Ты боишься, - закончил за него Шарпнесс.

- Да. - Джуд сжал кулаки. - Я мёртв уже сто тридцать лет, но я боюсь. Как это называется?

- Это называется «травма», - Шарпнесс встал и подошёл к стеллажам. - И с ней работают не смолой и лаком. Здесь нужно другое.

Он начал перебирать папки. За шесть лет он собрал небольшой архив: газетные вырезки, некрологи, городские сплетни, письма - всё, что могло пригодиться для датировки находок. Где-то здесь были материалы по концу XIX века.

- Ты умер в 1891 году, - сказал он, перелистывая пожелтевшие страницы. - Это я уже знаю. Пожар на Блэквуд-стрит, ночь на пятнадцатое октября. Я нашёл заметку в старой газете. Но там говорилось только о «несчастном случае» и «неисправном камине». Никаких подробностей, никаких свидетелей.

- Свидетелей не должно было быть, - тихо сказал Джуд. - Если то, что я помню, правда... то меня убили. И тот, кто это сделал, позаботился, чтобы никто не узнал.

Шарпнесс замер.

- Ты помнишь, что тебя убили?

- Я помню дверь, которую закрыли снаружи. Я помню ручку, которую дёргал - она не поддавалась. И лицо в дверном проёме. Женщина. Она смотрела, как я горю, и улыбалась.

В мастерской стало тихо. Даже трубы перестали гудеть, будто дом прислушивался к разговору.

- Значит, это было не просто убийство, - медленно произнёс Шарпнесс. - Это была месть. Или зависть. Или и то, и другое.

- Почему ты так думаешь?

- Потому что убийцы, которые просто хотят избавиться от человека, не смотрят ему в глаза, пока он умирает. Они убегают. А тот, кто смотрит и улыбается - тот наслаждается. Ты перешёл кому-то дорогу.

Он вытащил из стопки газету за октябрь 1891 года и развернул её на верстаке.

- Вот твой некролог. Короткий, строк на двадцать. «Подающий надежды композитор». «Трагическая случайность». «Утрата для музыкального мира». И ни слова о родственниках. Ни слова о близких. Будто ты жил в вакууме.

Джуд подошёл ближе - его призрачная фигура скользнула над полом, не потревожив пыли.

- У меня была семья, - сказал он, вглядываясь в газету. - То есть... меня воспитывала тётя. Да, точно. Мои родители умерли, и тётя взяла меня к себе. У неё была дочь. Моя кузина. Мы жили вместе.

- Как звали тётю?

Джуд нахмурился. Его силуэт дрогнул.

- Я... не помню. Начинается на «М». Маргарет? Марта? Что-то такое.

- А кузину?

- Шарлотта. - Это имя он произнёс без колебаний. - Точно. Шарлотта. Мы росли вместе. Она тоже занималась музыкой. Тётя мечтала, чтобы Шарлотта стала великой пианисткой. Нанимала лучших учителей... - он осёкся.

- Что?

- Учителей, - повторил Джуд медленно. - Она нанимала лучших учителей. Но Шарлотта... она была старательной, очень старательной, но...

- Но недостаточно талантливой.

Джуд кивнул.

- А ты был.

- Да. - Его голос стал горьким. - Я был. И тётя... она смотрела на меня. Сначала с гордостью. Потом с досадой. А потом...

- С ненавистью, - подсказал Шарпнесс.

Джуд не ответил.

Шарпнесс снова склонился над газетами. Теперь он искал не некролог Джуда, а упоминания о его семье. Нужно было копать глубже - в архивы, в списки владельцев недвижимости, в старые программки концертов.

- Если твоя тётя нанимала учителей для дочери, значит, у неё были деньги, - рассуждал он вслух. - Если у неё были деньги, значит, она где-то жила, чем-то владела, оставила след. Надо поднять записи о наследстве, завещания, что-нибудь. Ты помнишь адрес? Хотя бы район?

- Большой дом, - сказал Джуд. - В западной части города. Рядом был парк, я гулял там по вечерам. Напротив - аптека с зелёной вывеской. И булочная на углу, там пахло корицей по утрам.

- Уже что-то.

Шарпнесс записал в блокнот: «Западная часть, парк, аптека, булочная». Завтра он пойдёт в городской архив - ему нужны были налоговые книги за 1880-е годы. Если найти дом тёти, можно найти её имя. А там - следствие, суды, сплетни в газетах. Убийство редко остаётся совсем незамеченным.

- Зачем тебе это? - вдруг спросил Джуд.

- Что именно?

- Расследование. Ты мог бы просто отдать зеркало другому реставратору. Сказать, что не справился. Забыть обо мне. Почему ты копаешь?

Шарпнесс отложил карандаш. Вопрос был справедливым - он и сам задавал его себе последние дни.

- Потому что я ненавижу незаконченные дела, - сказал он наконец. - Я реставратор. Моя работа - возвращать вещам цельность. А ты сейчас - часть этого зеркала. И пока я не узнаю, что с тобой случилось, я не смогу его восстановить. Это не благотворительность. Это профессиональный интерес.

Джуд слабо усмехнулся.

- Ты врёшь.

- Возможно. Но это ничего не меняет. Завтра я иду в архив.

Ночь тянулась долго. Шарпнесс слышал, как ветер гудит в старых трубах, как дождь стучит по мостовой, как тикают часы на полке - старый «Густав Беккер», который он починил ещё в первый год работы. Джуд сидел у окна и смотрел на луну, которая то показывалась из-за туч, то пряталась обратно.

- Я помню ещё кое-что, - сказал он под утро.

Шарпнесс, уже собиравший бумаги, поднял голову.

- Что?

- Перед тем, как начался пожар, был разговор. Я не помню, кто говорил. Но фраза... она застряла у меня в голове. Женский голос сказал: «Ты отнял у неё будущее. Теперь я отниму у тебя».

- Ты отнял у неё будущее, - повторил Шарпнесс. - У Шарлотты?

- Наверное.

- А тётя отняла у тебя жизнь.

Джуд закрыл глаза.

- Если это так... если это правда... то я должен вспомнить всё. Я должен знать, почему. И тогда, может быть, трещина закроется.

Шарпнесс кивнул и взял пальто.

- Тогда не исчезай, пока меня нет. Я вернусь с новостями.

Он вышел на улицу. Дождь кончился, но небо оставалось серым, низким, тяжёлым. В такую погоду хорошо работается в архивах - никто не мешает, никто не отвлекает. Шарпнесс поднял воротник и зашагал к библиотеке.

Впереди было долгое расследование. А за спиной, в пустой мастерской, молчало пианино, и призрак смотрел в окно, вспоминая лицо, которое улыбалось ему из огня.