король без гонца

Ужин накрывали в малой столовой — той, что выходила окнами в парк и которую Софа любила больше парадного зала. Здесь не было тяжёлых гобеленов с батальными сценами и не пахло вековой пылью. Здесь пахло деревом, воском и живыми цветами, которые каждое утро меняли в вазах. Стол был накрыт на двоих — белая льняная скатерть, тяжёлое серебро, хрустальные бокалы, в которых играл свет свечей. Никаких гербов, никаких флагов. Только два прибора напротив друг друга.

Софа успела переодеться. Она не выбрала парадное платье с корсетом-клеткой и шлейфом в три локтя — вместо этого на ней было тёмно-вишнёвое бархатное платье с открытыми плечами и длинными рукавами, расшитыми тонким золотом. Волосы она убрала в высокую причёску, но оставила несколько локонов свободно падать на шею — небрежно, как будто случайно. Она знала, что эта небрежность стоила её горничной получаса трудов.

Майкл вошёл, когда слуги уже подали первое блюдо — суп из тыквы с имбирём, дымящийся в фарфоровой супнице. Он выглядел иначе, чем днём: сменил дорожный камзол на более лёгкий, шёлковый, тёмно-изумрудный, который делал его глаза ещё глубже. Он остановился на пороге, окинул взглядом комнату, а затем — её. И на его лице промелькнуло то самое выражение, которое она не могла разгадать: смесь удивления, удовольствия и какой-то теплоты.

— Я думал, вы позовёте меня в Большой зал, — сказал он, приближаясь. — С сорока свечами, герольдами и церемониймейстером, который бы объявлял каждое моё движение.

— Я передумала, — ответила Софа, поднимаясь ему навстречу. Она не сделала реверанса — лишь слегка наклонила голову, и в этом жесте уже не было прежней холодной вежливости. — Сегодня я хочу слышать вас, а не эхо собственных стен.

Майкл галантно пододвинул ей стул, и она села, чувствуя, как его рука на мгновение задержалась на спинке. Запах его одеколона — древесный, чуть сладковатый — коснулся её плеча, и внутри что-то дрогнуло, как струна.

— Я рад, — тихо сказал он, садясь напротив. — Потому что в Большом зале я бы чувствовал себя обязанным говорить о государственных делах. А здесь... здесь можно просто ужинать.

— Вот и прекрасно, — улыбнулась Софа, поднимая бокал с водой. — Потому что если вы начнёте говорить о налогах за этим столом, я прикажу слугам убрать вашу тарелку.

— Тогда я буду молчать как рыба, — рассмеялся он, и смех его прозвучал легко и искренне.

Они начали есть. Суп был ароматным, с лёгкой сладостью, и Майкл одобрительно кивнул, попробовав ложку.

— Мои повара никогда не умели делать имбирь. У вас же он чувствуется ровно настолько, чтобы согреть, но не перебить вкус, — сказал он. — Как вы этого добиваетесь?

— Секрет в том, чтобы добавлять его в самом конце, — ответила Софа, чувствуя себя неожиданно легко. — И не жалеть сливок.

— Вы всё продумываете до мелочей. Даже суп, — заметил он с улыбкой.

— А вы? — парировала она. — Вы продумываете свои визиты или действуете по наитию?

— По наитию, — признался Майкл, откидываясь на спинку стула. — И это часто подводит меня. Но сегодня привело к вам. Значит, наитие было верным.

Разговор потекла легко и непринуждённо, как вода в том самом фонтане. Они говорили о пустяках, которые почему-то казались важными. О том, как в этом году рано созрели яблоки и что из них получится отличный сидр. О том, что в соседнем лесу видели лису с тремя лисятами — рыжими, пушистыми, совсем ручными. О том, какой необычно тёплой выдалась эта осень и что, говорят, зима будет мягкой.

Майкл рассказал, что в детстве обожал лазить по деревьям и однажды сломал руку, упав с векового дуба, после чего его наставник запретил ему даже смотреть на ветки.

— Представляете, — смеялся он, — король, который боится высоты! Если мои враги узнают, они будут штурмовать мои башни с уверенностью, что я не выгляну в окно.

— Тогда я позабочусь, чтобы эта тайна умерла вместе со мной, — подыграла Софа, приложив руку к груди с театральной серьёзностью. — Но только если вы расскажете, что ещё вы запрещали себе в детстве.

Он задумался, прищурившись.

— Сладкое. Мне говорили, что сахар портит зубы и характер. Так что я тайком воровал марципаны из королевской кладовой и прятал их под подушку. Однажды они растаяли от тепла, и я спал на липкой сладкой подушке всю ночь. Утром матушка нашла меня и... — он театрально вздохнул, — запретила мне марципаны на целый год.

Софа рассмеялась — звонко, по-девичьи, откинув голову назад. Свечи отражались в её глазах, и она чувствовала себя не графиней, а просто девушкой, которая ужинает с приятным мужчиной.

— А у меня была такая же история, но с засахаренными фиалками, — призналась она. — Мой отец говорил, что даме положено есть только то, что выращено в своём саду. А фиалки росли у соседнего барона. И я, представьте, в двенадцать лет перелезала через забор, чтобы нарвать их и обмакнуть в сахар.

— И что, поймали? — заинтересовался Майкл.

— Поймали, — усмехнулась Софа, — но барон оказался добрым. Он не стал жаловаться отцу, а просто подарил мне целый куст. Сказал: «Расти, маленькая графиня. Твои фиалки будут самыми сладкими в королевстве».

Она помолчала, глядя на огонь свечи, и добавила тише:

— С тех пор я сажаю фиалки каждый год. Даже если они никому не нужны. Просто как память.

Майкл смотрел на неё с мягкой улыбкой, и в его взгляде не было ни тени насмешки — только искреннее тепло.

— Знаете, Софа, — сказал он, — я начинаю понимать, почему ваши крестьяне так любят вас. Вы помните маленькие вещи. А маленькие вещи — это и есть настоящее.

Она подняла на него глаза, и на мгновение повисла та самая пауза, когда слова становятся лишними. Но Майкл ловко разрядил её, подняв бокал.

— За фиалки и марципаны! — провозгласил он. — За детство, которое остаётся с нами, даже когда мы носим короны!

Они чокнулись, и хрусталь зазвенел так чисто, что Софа на мгновение закрыла глаза, чтобы запомнить этот звук.

Так и прошёл их ужин — среди смеха, баек и тёплых мелочей. Когда подали фрукты — груши в меду и виноград, — Майкл с хитрой улыбкой рассказал, как однажды на королевском пиру перепутал свой бокал с бокалом посла из далёкой страны и всю ночь говорил на непонятном языке, потому что решил, что это вежливо.

— Посол был в ужасе, — хохотал он. — А я думал, что блестяще веду дипломатию.

Софа смеялась до слёз, вытирая уголки глаз салфеткой.

— Вы невыносимы, — сказала она, но в голосе звучало обожание.

— Я знаю, — ответил он с довольным видом. — Но вы же не выгнали меня.

После ужина они вышли на крыльцо. Ночь была тёплой, звёздной, и в воздухе пахло жасмином. Майкл задержался у входа, глядя на луну, которая висела над парком, как серебряный фонарь.

— Мне пора, — сказал он негромко, и в голосе послышалась лёгкая грусть. — Если я задержусь дольше, мои советники решат, что меня похитили, и начнут войну с вашим герцогством.

— Это было бы забавно, — усмехнулась Софа, скрестив руки на груди. — Мои солдаты только что вернулись с победой. Они были бы рады ещё немного поразмяться.

— Не сомневаюсь, — улыбнулся он в ответ. — Но давайте оставим войны для других. Я предпочитаю мирные ужины и разговоры о фиалках.

Он сделал шаг к ней и, взяв её руку, слегка склонился — поцеловал её пальцы так легко, что это было похоже на дуновение ветра.

— Спасибо за этот вечер, Софа. Я давно так не смеялся.

— Приезжайте снова, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Без гонцов, без бумаг. Просто чтобы поужинать и рассказать ещё что-нибудь смешное.

— Обещаю, — ответил он, и в голосе его звучала твёрдая решимость.

Он поклонился — легко, почти по-рыцарски — и спустился с крыльца. Конь уже ждал его у ворот, и через мгновение Майкл вскочил в седло. На прощание он обернулся, поднял руку в приветственном жесте и, улыбнувшись, скрылся в ночном мраке.

Софа стояла на крыльце, пока звук копыт не стих вдали. Ветер шевелил её локоны, и она вдыхала запах ночного парка, чувствуя, как на душе разливается странное, тёплое спокойствие. Никаких обещаний, никаких клятв. Только смех, фиалки и тёплый вечер.

Когда она вернулась в покои, Элиза уже ждала её с чаем. Софа взяла чашку, сделала глоток и посмотрела на свою фрейлину с улыбкой.

— Мы говорили о лисятах, — сказала она задумчиво. — О том, как он в детстве воровал марципаны. И о том, что фиалки — это самая лучшая память.

— И всё? — осторожно спросила Элиза.

— И всё, — кивнула Софа, присаживаясь на кровать. — И это было прекрасно.

Она замолчала, глядя в темноту за окном, и тихо добавила:

— Я не хочу, чтобы он признавался мне в любви. Не хочу клятв и обещаний. Я просто хочу, чтобы он приезжал и рассказывал мне глупые истории. Наверное, это и есть то, что люди называют счастьем.

Элиза улыбнулась и, пожелав госпоже спокойной ночи, бесшумно выскользнула за дверь. А Софа ещё долго сидела у окна, глядя на звёзды, и в голове её звучал его смех — лёгкий, искренний, тёплый, как этот осенний вечер.