король без гонца

Месяц пролетел, как один долгий вздох. И в этом вздохе произошло многое.

Дела в королевстве наладились так быстро, что даже старые ворчуны-советники не могли найти повода для упрёков. Новый налоговый устав, который Софа и Майкл начертили той памятной ночью, вступил в силу, и крестьяне вздохнули свободнее. Вместо трёх мешков зерна с надела теперь брали два, а на шерсть и вовсе снизили пошлину вдвое. Люди перестали прятать припасы в тайных погребах, рынки ожили, и по деревням вновь зазвучал смех. Софа получала письма от старост — корявые, нацарапанные на бересте, но полные благодарности. Она хранила их в резном ларце, хотя никому об этом не говорила.

Но не только хлебом и миром жило её герцогство.

На восточных рубежах вспыхнула старая распря — соседний барон, обиженный тем, что Софа отказала ему в руке и землях, двинул свои отряды к её пограничным крепостям. Однако он просчитался. Армия Софы — закалённая, дисциплинированная, верная до безумия — встретила его на перевале. Две недели они держали оборону, а затем сами перешли в наступление. Воины графини дрались с яростью львиц, защищая свою госпожу, и в итоге не только отбили атаку, но и захватили три плодородных долины, которые барон когда-то оттяпал у её отца. Теперь они снова принадлежали Софе.

Она приняла доклады командующих с каменным лицом, как и подобает властительнице, но в ту ночь приказала выкатить бочки с лучшим элем для солдат и лично написала каждому сотнику письмо с благодарностью.

И всё же...

Всё же в груди, за стальной броней графини, жила какая-то тихая пустота. Словно в долгой битве она потеряла нечто важное, а когда победила, поняла: той вещи не вернуть.

Этой вещью был разговор. Обычный разговор у камина, где бумаги пахли пергаментом, а напротив сидел человек с тёмными глазами и смеялся над её каракулями.

Майкл писал ей. Ровно три письма за месяц. В первом он благодарил за принятый устав и сообщал, что в его королевстве уже собирают хороший урожай. Втором — поздравлял с победой на востоке и восхищался её стратегией («Вы передвинули пехоту так, как я бы не додумался, а я считал себя неплохим шахматистом»). Третье пришло всего пять дней назад — короткое, сухое, деловое. Он писал, что занят дворцовыми интригами и что скоро будет проездом в её краях по делам соседнего герцога.

«Проездом», — мысленно повторила Софа, и это слово кололо её, как заноза.

Она не признавалась себе, но она ждала. Не вестей, не бумаг — его. Его голоса, его странной улыбки, его манеры откидывать прядь волос, когда он задумывался.

Сегодня выдался редкий день, когда у неё не было ни советов, ни докладов, ни военных карт. Утро выдалось тёплым, почти летним — такие бывают в конце августа, когда солнце уже не жжёт, но ласкает. Софа надела простое платье из зелёного шёлка, без кринолина и тяжёлых юбок — лёгкое, струящееся, почти девичье. Она распустила волосы, позволив им упасть на плечи мягкими волнами, и взяла с собой только одну фрейлину — ту самую Элизу.

— Я хочу прогуляться в парке, — сказала она утром, глядя в окно. — Никаких просителей, никаких гонцов. Только ты и я.

Элиза поклонилась, но в её глазах мелькнула лукавая искра. Она слишком хорошо знала свою госпожу.

Парк при замке был гордостью Софы. Старые дубы и липы, посаженные ещё её прабабкой, сплетали кроны в зелёный шатёр. Розы — красные, белые, алые — цвели с бесстыдной пышностью, обвивая каменные арки. Дорожки были усыпаны мелким гравием, который приятно хрустел под лёгкими туфлями. В глубине парка журчал фонтан — мраморный амур пускал струю из кувшина.

Софа шла медленно, вдыхая запах цветов и влажной земли. Она остановилась у куста чайных роз, задумчиво провела пальцем по лепестку и вздохнула.

— Элиза, — сказала она, не оборачиваясь, — тебе не кажется, что в последнее время в замке слишком тихо?

— Тишина, ваша светлость, — это признак порядка, — дипломатично ответила фрейлина.

Софа усмехнулась и повернулась к ней. Солнце пробивалось сквозь листву и золотило её волосы, делая их похожими на расплавленную медь.

— Ты прекрасно понимаешь, о чём я. Я не о тишине, я о... скуке. О той скуке, когда всё хорошо, всё стабильно, и даже войны выиграны, а душа просит ветра. — она помолчала, затем добавила тише: — Как думаешь, он ещё приедет?

Элиза притворно удивилась:

— Он? Простите, ваша светлость, я не знаю, о ком вы изволите говорить. Майкл Джексон? Тот самый король, который врывается в замки без гонцов, портит вам все церемонии и чертит ваши налоги? Ах, вы об этом «он»?

Софа рассмеялась — звонко, легко, так, что птицы на ветках встрепенулись.

— Дерзкая девчонка! Я тебя выучу, — но в голосе не было злости, только тепло. — Да, об этом. Он писал, что будет проездом. Но проездом может означать «через месяц», а может — «никогда». И я... — она запнулась, — я ловлю себя на том, что утром, когда просыпаюсь, первая мысль: «Не пришло ли письмо?»

Она снова вздохнула и пошла дальше по дорожке, к фонтану. Вода журчала успокаивающе, и Софа присела на каменную скамью, опершись спиной о тёплый мрамор. Она прикрыла глаза.

— Он мне снится, Элиза. Представляешь? Мне, графине, которая спала с кинжалом под подушкой с пятнадцати лет. Мне снится, как он берёт мою руку и ведёт по карте, а я не отнимаю её. И во сне мне это кажется естественным. А просыпаюсь — и стыдно.

Она замолчала, уставившись на струи фонтана.

Элиза стояла чуть поодаль, молчала, давая госпоже выговориться. И вдруг она заметила что-то за спиной Софы. Её глаза чуть расширились, на губах проступила едва заметная улыбка, но она не подала виду.

— Ваша светлость, — тихо сказала она, — а если бы он сейчас появился из-за тех вон кустов, что бы вы сделали?

Софа фыркнула, не открывая глаз.

— Я бы сделала вид, что гуляю здесь каждый день и что мне всё равно. Что он такой же, как все — ничуть не особенный. Что я рада его видеть исключительно как короля, а не как... — она вздохнула, — не как мужчину, от которого у меня сердце бьётся быстрее, когда он просто берёт перо в руки.

— И вы бы не выдали себя? — спросила Элиза, уже с трудом сдерживая смех.

— Ни за что, — твёрдо сказала Софа, всё ещё с закрытыми глазами. — Я слишком горда для этого. Я бы сказала: «Здравствуйте, ваше величество. Какими судьбами?» — ледяным тоном. А внутри бы всё дрожало. Но он бы не узнал.

— Даже если бы увидел, что вы покраснели?

— Я не краснею! — возмутилась Софа и открыла глаза.

И в тот же миг она застыла.

Прямо перед ней, в двух шагах, стоял Майкл Джексон. Живой, настоящий, в тёмно-синем камзоле с серебряным шитьём, с той же самой полуулыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. Он держал за спиной руку, словно прятал сюрприз, и смотрел на неё с нескрываемым удовольствием.

Вокруг никого не было — даже Элиза бесследно исчезла, растворилась между розами, оставив их наедине.

Софа открыла рот, но слова застряли в горле. Краска — та самая, которой, по её словам, не бывает — залила её лицо до самых корней волос.

— Здравствуйте, ваша светлость, — сказал Майкл мягко, с лёгкой хрипотцой. — Я не посылал гонца. Простите. Но я слышал от ваших слуг, что вы в парке, и... — он сделал шаг ближе, — я не удержался. Мне показалось, что у вас сегодня будут тихие, тёплые мысли. И я хотел стать их частью.

Он достал руку из-за спины. В ней была маленькая ветка жасмина — белого, душистого, с ещё не раскрывшимися бутонами.

— Это вам. За то, что вы не краснеете. — и он рассмеялся тем самым звонким смехом, от которого птицы взлетали с веток.

Софа замерла на мгновение — а затем, вопреки всем правилам этикета, вопреки своей гордости и титулу, медленно поднялась со скамьи, приняла ветку и улыбнулась ему в ответ.

— Майкл, — сказала она тихо, впервые назвав его просто по имени, без титулов, без оков. — Вы подслушивали мои секреты. Это низко и недостойно короля.

— А вы говорили их вслух, — парировал он, — значит, хотели, чтобы я услышал.

Она опустила глаза, разглядывая жасмин, и сердце её билось так громко, что, казалось, этот стук был громче, чем фанфары на победу.

— Если вы расскажете хоть кому-то о том, что я сказала, — прошептала она, — я вышлю вас отсюда через окно. Клянусь моим гербом.

— Я унесу ваш секрет в могилу, — ответил он серьёзно, но глаза его смеялись. — При условии, что сегодня вы поужинаете со мной. Не как графиня с королём. А просто... Софа и Майкл.

Она подняла на него взгляд, всё ещё борясь с улыбкой, и наконец сдалась.

— Обещайте, что обсуждения налогов не будет.

— Обещаю.

— И что вы не будете рисовать ваши дурацкие схемы на моих салфетках.

— Обещаю.

Она шагнула к нему, и между ними осталось лишь несколько дюймов.

— Тогда... я согласна.

Майкл протянул ей локоть, и Софа — впервые в жизни — взяла мужчину под руку не для церемонии, а потому что ей этого хотелось. Они пошли по аллее, мимо роз, мимо фонтана, оставляя за спиной скуку и одиночество.

Элиза, стоя за дубом, смотрела им вслед и тихо шептала себе под нос:

— Ну вот... а говорила, что не краснеет.