король без гонца

Разговор затянулся до глубоких сумерек. Свечи в канделябрах оплавились до половины, а слуги трижды бесшумно меняли кувшины с водой и подносили новые блюда с засахаренными фруктами, которые так и остались нетронутыми. Софа и Майкл говорили не переставая — о цифрах, о справедливости, о том, как глупые законы душат умные начинания. Он рисовал на пергаменте схемы новых пошлин, она — решительно перечёркивала его каракули своим острым пером, и оба смеялись, когда их мнения сталкивались, словно клинки на турнире.

Оказалось, Майкл — это не просто король с красивым лицом и диковинными манерами. Он вникал в детали, помнил имена старост деревень и даже знал, сколько мешков ржи даёт поле в низине у реки. Софа поймала себя на том, что уже не просто слушает его — она ждёт его следующего слова, ловит его жесты, блеск глаз. А когда он, увлёкшись, коснулся её пальцев, показывая что-то на карте, она не отдёрнула руку. Она лишь на мгновение задержала дыхание.

Но часы пробили полночь. За окнами выл ветер, и Майкл, взглянув в тёмное стекло, поднялся.

— Мне пора, Софа. Мои люди ждут меня на постоялом дворе у старого моста. Если я не вернусь до рассвета, они поднимут тревогу, и мой визит превратится в военный скандал.

— Как пожелаете, ваше величество, — ответила она, но в голосе её уже не было прежнего льда. Была лишь усталая теплота.

Они вышли в парадный холл. Мраморный пол отражал дрожащий свет факелов. Майкл остановился напротив неё, поправил плащ, и грациозно склонился в глубоком поклоне — не церемонном, почтительном, но с лёгким вызовом во взгляде.

— Благодарю за этот день, графиня. Я не ожидал, что покину ваш замок с большим, чем просто новый налоговый устав. Я покидаю его с надеждой.

Софа в ответ сделала медленный, величавый реверанс, опустив глаза так, как требовал этикет, но на её губах трепетала та самая полуулыбка, которую она прятала за веером весь вечер.

— Желаю вам безопасной дороги, король Майкл. И... — она на мгновение запнулась, — я буду ждать ваших свитков. Надеюсь, в следующий раз вы всё же известите меня гонцом. Мне надо успеть надеть лучшее платье.

Он усмехнулся, кивнул и вышел в ночь. Тяжёлая дверь закрылась, отрезая холод. Софа стояла неподвижно, глядя на медленно остывающий воздух, и чувствовала странную пустоту, словно из зала вынесли свет.

Наконец она развернулась и, не говоря ни слова, направилась в свои покои по широкой винтовой лестнице. Каждая ступенька, казалось, скрипела под ней с осуждением: «Ну что, графиня? Увлеклась?»

В опочивальне уже горел камин, а на столике дымился травяной чай в серебряном кувшине. Фрейлина Элиза — самая верная, самая молчаливая, та, что знала все тайны Софы и умела их хранить, как церковный причетник хранит святые дары, — уже приготовила ночную рубашку из тончайшего льна и расстелила постель.

Софа позволила помочь себе снять тяжёлое платье. Шнуровка корсета ослабла, и она выдохнула с облегчением, расправив плечи. Элиза подала ночную сорочку, затем — чашу с горячим чаем, в котором пахло мятой и липой.

— Ваша светлость, — мягко начала Элиза, поправляя подушки, — вы сегодня казались усталой, но... я редко видела ваши глаза такими живыми.

Софа сделала глоток, откинулась на подушки и уставилась в танцующее пламя камина. Молчание затянулось. Элиза уже хотела пожелать спокойной ночи и уйти, как Софа вдруг поставила чашку на столик и заговорила — негромко, словно сама с собой, но так, что каждое слово звенело в тишине:

— Элиза... ты видела его?

— Да, ваша светлость. Мельком, когда он входил в зал.

— И что ты подумала?

Элиза улыбнулась, склонив голову, и присела на край пуфика у кровати — то была привилегия, дозволенная лишь ей одной.

— Я подумала, что у него лицо не короля, а артиста. Слишком... подвижное. И глаза. Они не смотрят свысока, они смотрят вглубь. Как у человека, который привык искать правду, даже когда проще солгать.

Софа прикрыла глаза и едва слышно вздохнула.

— Да... он совсем не такой, как я представляла. Мне говорили, что этот новый король — чужестранец, что он странен, что он носит одну перчатку, потому что прячет шрам... — она усмехнулась, — А он носит её, потому что так ему удобнее писать. Какая нелепость.

— Он произвёл на вас впечатление, — тихо сказала Элиза, и это был не вопрос, а утверждение.

Софа открыла глаза, посмотрела на свою фрейлину, и в её взгляде вдруг промелькнуло что-то почти девичье — растерянность, которую она никогда бы не позволила себе на людях.

— Да, Элиза. И это меня пугает. — она взяла чашку снова, но не пила, просто грела ладони. — Он умён. Он слушает, а не только говорит. Он знает, сколько стоит хлеб для крестьянина, и ему не стыдно признаться, что он ошибался в подсчётах. Я привыкла видеть мужчин, которые хотят моего титула или моего тела. А этот... он хотел обсудить цифры. И я позволила ему говорить почти до полуночи. Сама не заметила, как время пролетело.

Она замолчала, затем повернулась к Элизе и добавила почти шёпотом:

— И что самое ужасное, Элиза... я поймала себя на мысли, что, когда он уходил, мне захотелось сказать ему: «Останься». Не ради налогов, не ради союза. А просто... ради того, чтобы ещё час смотреть на его руки, когда он чертит карты. Как он меняет расположение цифр, словно играет в шахматы — легко, красиво, уверенно.

Элиза взяла с подноса пустую чашку и мягко коснулась плеча госпожи:

— Ваша светлость, вы только что описали мужчину, достойного не просто короны, а вашего сердца. Вы никогда не говорили так ни об одном из тех, кто сватался к вам. Ни об одном из герцогов, ни о принцах.

Софа нервно рассмеялась и откинула волосы с лица.

— Ты права. Я не говорила. Но он — король. И я — графиня. Если этот союз и состоится, то на бумаге. Мы оба слишком горды, чтобы раствориться друг в друге. Я буду держать дистанцию.

— Будете, — согласно кивнула Элиза, вставая и направляясь к двери с подносом. Но на пороге она обернулась и с той тонкой улыбкой, которую позволяла себе лишь в самые доверительные мгновения, тихо сказала:

— Но вы не сказали «не нравится». Вы сказали «страшно». А страх, ваша светлость, часто бывает лишь оборотной стороной желания.

Она вышла, бесшумно притворив дверь.

Софа осталась одна. Она потушила ближайшую свечу, откинулась на подушки и уставилась в потолок, где плясали отсветы камина.

Перед глазами всё ещё стоял его поклон. И его глаза — тёмные, глубокие, в которых, кажется, можно было утонуть, если позволить себе хотя бы на миг закрыть веки.

Она прошептала в пустоту:

— Майкл Джексон... что же ты за человек?

И ветер за окном, казалось, ответил ей шёпотом, который она не разобрала. Но сладкое, тёплое чувство, разлившееся по груди, разобрала отчётливо — и с ним она, наконец, провалилась в сон, впервые за много лет улыбаясь во сне.