На дно

Аббат медленно поднял голову. Он попытался сглотнуть, но горло сжалось — не получилось. Слова с трудом сорвались с его губ.

— Сэр... при чём здесь она?

Только это он и сказал.
Старик посмотрел на своего воспитанного им убийцу с гневом и разочарованием — так смотрит отец на сына.

— Имеет к тебе самое прямое отношение, Аббат, — голос его не был резким, но в нём звучали металлические нотки. — Ты потерял концентрацию, твои ценности изменились. Это недопустимо! Её начинают использовать, чтобы давить на нас. Она становится нашим слабым звеном, а мы должны устранить всё, что нам мешает.

Аббат несколько раз моргнул.

— Сэр, я решу этот вопрос иначе. Не... не заставляйте меня делать это.

Много повидавший мужчина зло усмехнулся и удобнее устроился в кресле.

— Как твой бок, Аббат?

Аббат стиснул зубы так сильно, что они скрипнули.
Старик подался вперёд, переплёл пальцы и со всей серьёзностью приказал:

— Обычно все наши разговоры длятся три минуты. А сейчас ты стоишь передо мной, пытаешься не показать, что у тебя дрожат пальцы, и ищешь выход, которого, к слову, нет. — Он постучал указательным пальцем по столу. — Эти ублюдки угрожают именем той девушки. А значит, это имя должно исчезнуть! И ты прекрасно это знаешь, Деверо.
— Сэр, я могу...
— ДОСТАТОЧНО, Аббат! Если ты не способен выполнить свою работу, я поручю её кому-нибудь другому, а ты можешь навсегда сложить оружие. Исчезни! И думай. До рассвета у тебя есть время, Деверо.

Старик жестом велел ему уйти.

Как Аббат вышел...
Как сел в машину и на смертельной скорости погнал прочь, подальше от города, туда, где начинались сухие леса.
Туда, где никто не увидит, никто не услышит...
Как он выскочил из машины, словно извергнутый яростью огонь, и, потеряв рассудок, зашагал вперёд... Никто не знал.

Даже солнце испугалось его потерянного, разбитого, мучительного состояния и начало уходить за горизонт.
Холодный ветер ударил в лицо, обжигая кожу до онемения.
Он дышал так, словно лёгкие вот-вот разорвутся, а сердце... сердца не было.

Тяжёлыми шагами он тащил своё тело вперёд, и сухая трава под его ногами склонялась, расступаясь перед ним.
Всё это огромное, бескрайнее и безмолвное пространство теперь было наполнено болью этого мужчины — такой чудовищной, что даже небо не выдержало и разразилось оглушительным грохотом.
Тучи мгновенно почернели, сгустились друг над другом и сверху следили за мужчиной, который, задыхаясь, мчался куда-то вперёд.
Куда он шел? Зачем? Хотел сбежать? Но разве мог...

Осознание того, что не мог, подкосило его. Аббат рухнул на колени, и боль от них, словно электрический разряд, пронзила тело до самых плеч.
И небо заплакало, глядя на эту картину.
Первая капля упала Аббату на лоб и скатилась по виску, словно слеза. Затем вторая — на щёку. А вскоре крупные капли ливня принялись хлестать по всему его телу, словно пули, пробивая кожу насквозь.

Каждый удар заставлял его вспоминать...
Как Эйлин смеялась. Как впервые заставила его танцевать. Как её хрупкое тело кружилось перед ним.
Боже... Боже, Боже мой... Как она плакала от одной мысли о том, что он ранен.

Он вонзил кулаки в мокрую землю. Спина согнулась под тяжестью невыносимого страдания. Он стиснул пальцы, вырывая сухую траву, и принялся бить кулаками по земле, осмелившейся хранить в себе столько жестокости.

— Нет... нет, нет, нет... НЕТ...

Кожа на пальцах содралась и окрасилась багровой кровью, которую проливной дождь пытался смыть, словно стараясь утешить его. Всё тело промокло до костей, но даже это не смогло хоть немного погасить пламя, пожиравшее его изнутри.

Он продолжал яростно колотить землю, разбивая кулаки, выплёскивая наружу страдание, которое больше не помещалось внутри.
Молния ударила с громовым воем и на миг осветила его искажённое лицо. В ответ он обезумевшим криком бросил вызов самому небу:

— Не буду... не могу... НЕ МОГУ!

Грудь горела, требуя разорваться прямо сейчас.
Он замер, глубоко вонзив израненные пальцы в землю. Его широкая, крепкая спина содрогалась нечеловеческой дрожью.

Сбежать? Не может.
Действительно убить? Лучше сразу себе пулю в лоб! Отказаться? Тогда её уберут другие, и, возможно, более жестоко.
Попытаться защитить... Сколько он сможет? Долго ему этого не позволят.

Онемевшие руки медленно поднялись к лицу и с такой силой сжали волосы, словно он хотел вырвать их с корнем.

И впервые за тринадцать лет он заплакал... Горько, страшно, надломленно — из самого горла вырывая наружу сердце, которое уже давно умерло...

— Что мне делать...

Шёпот был таким мучительным, таким потерянным... Именно таким он плакал когда-то над телом матери, окончательно оставшись сиротой.

Слёзы смешивались с дождём, и уже невозможно было понять, чего среди них больше...

Аббат сжимал волосы и лицо, всем телом содрогаясь от рыданий.

— Что мне делать... — снова этот пронзительный шёпот, от которого небо будто ещё сильнее разрывалось дождём. — Эйлин... девочка моя... что мне делать, а?.. Скажи... что мне делать...

Он коснулся лбом земли, окончательно сжавшись в комок, исчезая из этого мира, который решил, что этот мужчина должен ответить лишь за одно — за то, что просто любил...

Глаза зажмурились, обжигаемые горем, и перед ними вновь возникла Эйлин... Вот она мирно спит, и её ресницы время от времени дрожат, словно крылья бабочки. Рядом с ним ей было спокойно.

А теперь ему придётся убить и её, и самого себя.

Аббат поднялся. Пошёл, покачиваясь, словно призрак. Его больше не существовало. Осталось лишь совершенно пустое пространство.
С кончиков пальцев капала кровь из содранной кожи. Капли впитывались в землю, иссушая живую зелень.

Он ушёл, продолжая плакать...

Позади себя оставил пустую лесную поляну и громкую, звенящую тишину.
И впредь здесь никогда не расцветут цветы, навсегда храня в своей памяти мужчину, который однажды пришёл сюда выплакать свою боль о любви.

***

Эйлин ждала. Долго.
Час был уже очень поздний. За окном окончательно стемнело, зажглись фонари на ночных улицах, город готовился ко сну, но Аббат всё ещё не возвращался, и Эйлин не знала, стоит ли ей тревожиться или для его работы это было совершенно нормально.

Наверное, нормально, — подумала она.
Она ходила туда-сюда по гостиной, теребя от нетерпения тонкие пальцы, и время от времени бросала взгляд в окно. Машины Аббата всё не было видно.

Так прошёл час... другой... третий...
Полночь давно миновала. В какой-то момент Эйлин почувствовала, что веки начинают тяжелеть, но упрямо не позволила себе даже думать о сне.
Сердце трепетало... не только от тревоги, но и от решительного решения, которое она приняла за все эти часы.

— Скажу...

Она снова и снова прокручивала это в голове, чтобы в последний момент не испугаться произнести вслух то, что чувствовала.

Поправляла волосы, разглаживала цветочное платье, которое почему-то решила надеть именно для Аббата.
Скажет... Скажет, что тоже привязалась к нему — так же, как когда-то Аббат признался ей, что привязался к ней. Скажет, что... любит?
Она тряхнула головой и закрыла лицо ладонями, вспыхнув от смущения.

Нет. Слишком рано. Этого она не скажет. Спрячет в сердце.
Скоро Аббат придёт, и они поговорят...
Эйлин радостно подвигала коленями, не в силах скрыть искреннее, почти девичье волнение, но тревога за мужчину не позволяла ей до конца отдаться этому трепетному чувству.

И наконец, услышав под окном звук автомобиля, девушка почувствовала, как сердце так сильно ударилось о грудную клетку, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.
Эйлин поспешила к двери. Лицо её сияло улыбкой, но та мгновенно исчезла, едва перед ней появился Аббат.

Мужчина выглядел, мягко говоря... ужасно.
Он был совершенно мокрым, ноги и ботинки — в грязи и уличной слякоти, лицо искажено, словно за эти несколько часов он постарел на несколько мучительных лет.

Но страшнее всего было не это.

Эйлин почувствовала, как ноги онемели, перестав ощущать пол под собой, а руки сами собой прижались к груди, будто она инстинктивно защищалась.

Глаза Аббата...
Они были пустыми.
Невыносимо, пугающе пустыми — как чёрные провалы. И смотрели на девушку так, словно он не знал её. Словно никогда и не знал.

В них не было ни единой эмоции. Ни малейшего выражения. Ни намёка на то, что ещё утром жило в его взгляде.
Эйлин хотела заговорить, но горло словно сдавило. Она смогла лишь тяжело сглотнуть и медленно отступить назад.
Словно... почувствовала.
Почувствовала, кто сейчас стоит перед ней.
И испугалась назвать этого мужчину по имени — Аббат.
Перед ней был не тот Аббат, которого она знала.
Перед ней стоял сам убийца Деверо.

Аббат моргнул... один раз... медленно...
И, вероятно, это было последнее человеческое движение, на которое он оказался способен, потому что в следующую секунду тремя большими шагами оказался перед девушкой.
Эйлин даже не успела понять, что происходит, когда Аббат схватил её: одной рукой крепко прижал к себе за талию, а другой накрыл её рот белой тканью.

Она даже не успела вскрикнуть.

— М-мм!..

Крик захлебнулся под тканью.
Эйлин забилась в его руках, попыталась вырваться, ударить его, оттолкнуть, но всё было бесполезно.
Аббат удерживал её в своих стальных объятиях, и выбраться из них было уже невозможно.
Она зажмурила глаза, и по щекам тут же хлынули слёзы, стекая на руки мужчины.
Но он не дрогнул.
Не остановился.
Не проявил ни капли жалости.
Он был настолько жёстким, настолько грубым и чужим, что от одного его прикосновения становилось страшнее, чем от самой темноты.
Вскоре чудовищная тьма поглотила девушку.
И, возможно, проснувшись после этого, Эйлин уже сама не захотела бы открывать глаза.
Лишь бы никогда не узнать, что произошло потом...

Слышался громкий, оглушительный рев двигателя.
Эйлин чувствовала, что движется, но затуманенное сознание не позволяло ей до конца осознать происходящее и сложить воедино картину случившегося.

Иногда по резким толчкам она понимала, что дорога неровная... Это не городская улица... Тогда... где они?
Невероятным усилием воли она разлепила веки и увидела перед собой всё ещё расплывчатую, незнакомую картину...

Она была в машине, лежала в задней части салона, а перед ней виднелась мужская рука, державшая руль...
Это был Аббат.
Казалось, он сжимал руль слишком сильно. Костяшки его исцарапанных, окровавленных пальцев побелели от напряжения, а натянувшаяся кожа снова открыла старые раны. На их поверхности, под лучами луны, блестели крошечные капли свежей крови.

Эйлин попыталась пошевелиться — и не смогла. И тут же почувствовала: руки и ноги связаны.
Сердце снова забилось бешеным, диким стуком, грозя в любую секунду остановиться. И, к несчастью Эйлин, всё это продолжалось — секунда за секундой доказывая, что это не кошмар.

Тело было обессиленным, тяжёлым, словно налитым свинцом. Любая попытка пошевелиться ощущалась так, будто она двигалась под толщей воды. Из её тонкого горла вырвался тяжёлый, мучительный вздох.

Аббат обернулся.

Всего на одно короткое мгновение.
А затем снова отвернулся и продолжил вести машину, словно избегал смотреть на девушку... избегал видеть то, что сделал с ней и, возможно, ещё должен был сделать.
Эйлин попыталась заговорить, но не смогла. Во рту пересохло, голосовые связки отказывались подчиняться. И всё же, с трудом издав хриплый стон, она прошептала:

— Что ты... делаешь...

Ответа не последовало.
Даже движения.
Словно Аббат решил сыграть с самой жизнью злую, неуместную шутку и просто не ответить.
Связанными руками Эйлин ударила в спинку его сиденья — насколько позволяли обессилевшие руки — и снова прошептала:

— Что... ты... делаешь...

Снова ничего.
Только мёртвая тишина, которая убивала куда жестче, чем любые пытки, какие она могла себе представить.
Эйлин вздрогнула... Сама не поняла от чего именно. Тело судорожно сжалось, слёзы хлынули внезапно, неудержимо, и она снова ударила по сиденью.

— ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?!

На этот раз из уст девушки вырвался крик.
Но в ответ прозвучало лишь холодное:

— Замолчи!

И Эйлин сломалась...
Сердце раскололось на мелкие осколки, звуки вокруг словно погасли. Будто её больше не было в этом мире. Будто всё это происходило не с ней.

Потому что не могло.

Не могло же это происходить на самом деле.

Нет.

Эйлин рыдала громко, без остановки — озлобленно, отчаянно, разбитая изнутри. А машина тем временем стала двигаться всё быстрее.
И на руке мужчины появилось ещё больше капель крови, чем прежде.
Глубокая, тёмная ночь с таким наслаждением окутывала их своими объятиями... О, она слишком хорошо знала эту картину, слишком хорошо знала, куда ведёт эта каменистая дорога.

А Эйлин не знала. Господи, она ничего не знала. Разум отказывался осмыслить происходящее, а где-то внутри она уже понимала, что не выдержит. Эта неизвестность рвала её на части, словно взбесившийся хищник.

Девушка продолжала бить, плакать и снова бить — бить, бить, бить! А в ответ получала лишь жалкое молчание, рассыпавшее последние капли надежды, если они вообще ещё в ней оставались.

Машина остановилась, и мужчина быстро вышел. Несколько секунд спустя открылась задняя дверь, за которой находилась девушка.
Аббат протянул руки, схватил Эйлин за связанные запястья и одним резким, порывистым движением вытащил её наружу, не обращая внимания на её жалкие попытки ударить его. Её лёгкое, хрупкое тело оказалось перекинуто через его напряжённое плечо.
Эйлин кричала, срывая голос, требовала, умоляла отпустить её, но Аббат упорно молчал, тяжело ступая вперёд, словно бесчувственная машина.

Каждый удар его шагов отдавался в ушах девушки, словно приговор. Она колотила кулаками по его спине — туда, где были шрамы, которые он когда-то ей показывал.
Её душераздирающий плач разрывал тишину этой пустой, мёртвой земли. И, святые покровители, неужели Аббат его не слышал? Неужели сейчас не умирал вместе с рыданиями любимой? Неужели ему не хотелось самому положить этому конец — выпустить пулю в собственный напряжённый висок?
Кто знает?...

Пройдя ещё несколько долгих метров, он опустил девушку прямо на сухую землю. Эйлин подняла глаза и посмотрела снизу вверх прямо в глаза мужчины — и просто застыла.

Они снова были пустыми. Чужими...

Боже мой... она его не узнаёт. Не узнаёт. Кто это? Что это за мужчина?

Лицо Эйлин насквозь промокло от слёз. Они всё ещё лились, падая на сухую землю и оставляя на ней круглые тёмные следы.
Она дрожала. Мышцы содрогались от одного лишь нечеловеческого осознания, которое обрушилось на неё, как катастрофа.

Это конец...
Он убьёт её.

Аббат снова резко отвернулся, изо всех сил стараясь не встречаться с измученным взглядом девушки, в котором безмолвно звучал один-единственный вопрос: «Почему?»
Но он не отвечал.
И в груди чувствовал цену собственного молчания.

Из травы, в этом до боли знакомом ему месте, он достал лопату. В лунном свете её лезвие сверкнуло — и, когда он со всей силы вонзил его в землю, Эйлин содрогнулась всем телом, сжалась в комок, и мучительный, нечеловеческий всхлип тонким криком разорвал ей горло.

О, Боже мой... О, Боже мой... Господи...

Он копал могилу...
Эйлин совсем съёжилась, спрятала голову между плеч, колени неудержимо тряслись от всепоглощающего ужаса. И с каждым глухим ударом лопаты из её души словно по кусочку исчезало всё, что ещё связывало её с прежним Аббатом — с тем Аббатом, которого она знала, которого любила.
И она снова закричала:

— Что ты делаешь?! Что же ты делаешь, Аббат...

Каждое слово вырывалось сквозь протяжный плач, и она никак не могла понять... как? Как он мог стать для неё настолько чужим?

— Аббат... умоляю тебя... приди в себя...

Мужчина продолжал копать, вкладывая в каждый удар всю свою силу, всю свою боль, пытаясь лишь выдержать... выдержать и не умереть прямо здесь.

Над ними раскинулось такое красивое небо — огромное, чистое, усыпанное звёздами... А внизу происходило настоящее бедствие.

— Аббат... — продолжала умолять она, звать его, пытаться достучаться до человека, который, быть может, всё ещё слышал её. — Аббат... зачем ты это делаешь?.. Что я сделала?..

Аббат резко остановился и судорожно вдохнул...

О, как же ему хотелось самому оказаться погребённым в этой яме.
Эйлин казалось, что во всём виновата она. И Аббат умирал от желания сказать ей:
«Моя девочка... моя прекрасная Эйлин... конечно, ты не виновата... Ты ни в чём не виновата...»
Но его губы не шевельнулись.
Вместо этого сильные руки, которые когда-то обещали защищать её, продолжили рыть могилу для той, кого он любил.
Эйлин сорвалась в истерический крик:

— ХВАТИТ МОЛЧАТЬ! СКАЖИ ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ!

Но лишь деревья и трава услышали отчаянный, безответный вопль этой несчастной девушки.

Аббат выпрямился, отбросил лопату и повернулся к ней.
Эйлин тяжело сглотнула и попыталась отползти, убежать наконец — хотя прекрасно знала, что у неё не получится.
И Аббат тут же доказал ей это.

Одним упрямым движением он снова схватил девушку, поднял на ноги и поставил прямо перед вырытой могилой.
Эйлин кое-как удержалась на ногах. Ноги подкашивались от слабости и дрожи, и казалось, ещё секунда — и она рухнет. Её милое лицо всё ещё было спрятано между хрупкими плечами, словно птица прячет клюв под своими перьями.

Она не смотрела на мужчину.
Боялась снова увидеть в его глазах эту ледяную, невыносимую пропасть между ними — ту самую, от которой ей хотелось уже самой смерти.

Аббат отступил на несколько шагов, достал из кармана пистолет — тот самый, что давно стал продолжением его руки, — и направил его прямо в лицо девушки.

Наступила невыразимая тишина.
Замер ветер.
Стих даже стрёкот цикад.
Казалось, сама земля перестала вращаться.

Вытянутая рука Аббата была неподвижна. Пистолет уверенно лежал между пальцами. Взгляд — острый, потемневший, непроницаемый.

Эйлин медленно подняла лицо.
В последний раз осмелилась встретиться глазами с человеком, которого любила... и из чьих рук теперь принимала смерть... с улыбкой.

Она перестала дрожать.
Хотя слёзы беспощадно текли по её щекам, её нежные губы задрожали — и подарили ему тёплую, почти светлую улыбку.

И впервые за всё это время дрогнул сам Аббат.
Эти пальцы никогда не подводили его. Пальцы, которые ни разу в жизни не дрогнули на металлической рукояти пистолета, теперь впервые потеряли свою уверенность.
Едва заметно его брови сошлись от боли.

Эйлин это увидела.
И этого оказалось достаточно, чтобы её душа наконец успокоилась.

Холодные глаза Аббата словно начали видеть.
Он увидел...
Любимые глаза, ослепшие от слёз.
Желанные губы, которые всё ещё продолжали улыбаться ему.

Его бесчувственное сердце забилось.
Глаза наполнились обжигающими слезами.
Пальцы задрожали, грозя в этот решающий миг выпустить пистолет из руки.

И он нажал на спуск...

Первый выстрел.

Второй выстрел...

ТРЕТИЙ ВЫСТРЕЛ...

Тишина...