На дно

2013 год. Осень.
Тот день стал знаменательным. Только, разумеется, не в хорошем смысле. Скорее, он превратился в непреодолимую черту в только начинавшей складываться жизни подростка, разделив её на две совершенно разные реальности.

Первая пахла тёплым, сладковатым ароматом свежей выпечки — той самой, которую так хорошо умела готовить только мама.
А вторая мгновенно наполнилась тяжёлым запахом пороха, густого оружейного масла и металлическим, приторно-горьким запахом крови.

Жизнь мальчика, которая только-только должна была распускаться, словно цветок, впервые увидевший солнечный свет, рухнула на его ещё детскую голову одним ударом. Он мгновенно столкнулся со всей горечью и беспощадной жестокостью жизни, но был ещё слишком юн и слишком невежественен, чтобы осознать, насколько разрушительной она может быть.

Память Аббата стёрла всё, что было связано с его детством.
Для него жизнь начиналась с того момента, когда он, сломленный, рыдал над телом матери.
Он тянул её за плечи, тряс, требовал проснуться, звал её снова и снова... Но в широко распахнутых глазах видел лишь смерть.
И от этого его отчаяние становилось всё сильнее.
Он даже не заметил, в какой момент детство уступило место холодной взрослости.
Маленький дом, в котором прежде жили только мать и сын, словно разом лишился всех красок, хранивших его тепло. Теперь стены были выкрашены кровью.
А вместе с ней в этот дом вошёл ещё один человек — тот, кого прежде здесь никогда не было и кому, казалось, вовсе не должно было найтись здесь места.

Он стоял неподвижно, опираясь правой рукой на чёрную трость с вычурным, строгим узором, и безразлично наблюдал за сценой, от которой у любого другого человека разорвалось бы сердце.

Ребёнок, у которого когда-то была мать, теперь захлёбывался рыданиями над безжизненным телом единственного человека, ставшего для него всем. Он изо всех сил прижимал к груди её навсегда побледневшее лицо.

Мужчина стоял за спиной мальчика и лишь мельком подумал: «Какой же слабак!».
И именно в этот момент мальчик повернул к нему голову.

То, что мужчина увидел, заставило его густые брови сначала резко взметнуться вверх, а затем медленно сойтись у переносицы.
В глазах тринадцатилетнего подростка было столько ярости.
Столько глубокой, разрывающей боли.
Столько необузданной, почти животной ненависти, что это...
Это его испугало.

Леонард Васкес невольно напрягся.
Такой взгляд он уже видел у своих убийц — людей, которых их бесчеловечная работа постепенно превращала в чудовищ.

Но перед ним всё ещё был ребёнок.
Он не понимал, кто этот мужчина, что ему здесь нужно, зачем он вообще переступил порог их дома и почему осмеливается с такой невозмутимостью наблюдать за происходящим.
Ещё несколько минут — и мальчишка был готов голыми руками разорвать ему горло. Именно это Вaскес увидел в его ледяных глазах — покрасневших от ярости, затуманенных болью, слишком взрослых для только начинающей формироваться юношеской души.

Если бы только эту безграничную ярость и эту боль можно было подчинить... превратить в оружие.
Васкес сделал ещё один шаг вперёд и напоследок тяжело ударил тростью о пол. Мальчик ещё крепче прижал мать к себе, обхватив её по-детски отчаянными руками.

— Не подходи! Клянусь, я тебя задушу!

Васкес изогнул бровь. Идеальный подросток.

— Как тебя зовут, мальчик?
— УБИРАЙСЯ ИЗ МОЕГО ДОМА, СУЧИЙ СЫН! — всхлип мгновенно сорвался в яростный крик.
— Имя, — Васкес чуть наклонился вперёд.
— АББАТ! — прижимаясь к матери, мальчик с надрывом выкрикнул ответ незнакомцу.
— Аббат...

Леонард Васкес вновь выпрямился. На его лице появилась какая-то задумчивая, почти идеологическая улыбка, однако он не спешил.

Этот мальчишка был похож на разъярённого львёнка. Приблизиться к нему сейчас означало добровольно сунуть голову в пасть взбешённого зверя.
Поэтому Васкес лишь бросил, уже собираясь уходить:

— Я похороню твою мать. А ты пойдёшь со мной...

Затем, гулко стукнув тростью по деревянному полу, он исчез в тёмной, дождливой ноябрьской ночи.
Мальчик не проводил его взглядом. Не возразил. Не закричал вслед. Не сказал ни слова.
Он лишь склонился над телом матери и горько, беззвучно зарыдал, в последний раз проводя ладонью по её чёрным волосам и снова и снова целуя уже холодный лоб.

Ночь была похожа на ту, прежнюю ночь. Обе они были одинаковыми. Жизнь остановилась, словно в сломанных песочных часах, из которых почему-то перестал сыпаться песок времени.
Эти две ночи показались двумя веками — и каждый из них повторял одну и ту же страшную историю. Тишина разрослась до оглушительного свиста, сдавившего уши. Боль превратилась в тупое онемение, а мысли — в туманный лес, в котором невозможно было найти дорогу. Тело стало призраком, бесконечно блуждающим по комнате и никак не способным найти себе места в этом мире.

Веки от усталости сами опускались на глаза, но даже сквозь них Аббат продолжал следить за неподвижной, бледной девушкой. На лице Эйлин не осталось ни кровинки. Грудь едва заметно поднималась и опускалась, словно лишь для того, чтобы дать ему надежду: она ещё жива.

И Аббат не знал, чего боится сильнее.
Того, что она больше никогда не проснётся?
Или того, что проснётся — и увидит его. Его, человека, который обещал ей безопасность... и который попытался отправить её в могилу, нажав на проклятый курок.
Даже пока Эйлин лежала без сознания, Аббату было стыдно смотреть на неё. Он боялся — до ужаса боялся — однажды встретиться с её ясными, осознанными глазами.
Лучше бы земля разверзлась под ним и поглотила его целиком.

Пальцы то и дело растирали лицо, веки, виски. Нервы сдавали. Бессонница сжимала затылок железным обручем. Голод истощил его крепкое тело, а ещё недавно прямая, мощная спина согнулась под тяжестью слабости.

Эти два мучительных дня были заполнены лишь одним, чудовищным вопросом: «Что будет, если она проснётся?..»

Аббат отчаянно хотел увидеть девушку в сознании.
И одновременно готов был умолять саму жизнь никогда больше не показывать его её, возможно, уже ожесточённому взгляду.

А Эйлин спала...
Тем мирным, почти безжизненным сном, из которого возвращаются далеко не все.

То, что происходило в затуманенном сознании спящей девушки, было бесконечно далеко от безмятежного выражения её лица, с которым она лежала на диване.
Она снова погружалась в тот чёрный, бездонный океан.
Руки изо всех сил разрезали воду, снова и снова взмахивая в попытке выбраться наверх. Спасительная поверхность была уже совсем близко.
И именно в тот миг, когда ей показалось, что спасение наконец рядом, её лодыжку стиснула сильная мужская рука.
Одним резким, порывистым движением она потянула девушку вниз.
На этот раз Эйлин осмелилась посмотреть под воду — на того, кто вновь увлекал её за собой, в бездну.

В бушующих волнах показались до боли знакомые серые глаза — и тот зловещий провал, который он вырыл для неё собственными руками. Мужчина тащил её к бездне, к пустой могиле, и она закричала, но из горла вырвались лишь пузырьки воздуха. Лёгкие тут же обожгло и заполнило ледяной водой.

Аббат всем телом вздрогнул, увидев, как Эйлин резко подскочила на месте.
Пробуждение было внезапным, почти судорожным — словно секунду назад она вырвалась из глубины воды, чудом спасшись от утопления. Её обезумевшие глаза заметались по сторонам, пытаясь различить что-нибудь в кромешном хаосе. Она не узнавала ничего из того, что видела перед собой. Незнакомая обстановка. Незнакомые предметы. Совершенно чужой, холодный мир.

Белая грудь тяжело вздымалась от сбившегося дыхания, ладони лихорадочно упирались в постель, будто только так она могла удержать содрогающееся от ужаса тело.
И лишь одно заставило её застыть.
Словно рухнуть в новую пропасть.

Аббат.

Он стоял перед девушкой в нескольких шагах и смотрел на неё так, как испуганная собака смотрит на человека, от которого ждёт удара. На его лице лежала пелена страдания. Тело ослабло, пальцы онемели настолько, что он не мог даже сжать их в кулак.

Он нерешительно шагнул к ней.
С каждым шагом ноги становились всё слабее, пока наконец не подкосились — и мужчина опустился на колени прямо перед девушкой.
Эйлин смотрела на него пустыми глазами.
Только слёзы, бесшумно текущие по щекам, выдавали, что внутри неё ещё теплится хоть какое-то чувство. Подбородок дрожал, захлёстываемый волной эмоций, всё тело ходило мелкой дрожью, и Аббат совершенно не знал, что ему делать...

Его руки застыли в воздухе. Взгляд скользил по хрупкому телу девушки, которое сотрясалось всё сильнее, и он не понимал, как остановить это. Господи... как же ему было прекратить её мучения?

Кадык тяжело дёрнулся. Мышцы на шее резко напряглись. В глазах блеснула угроза слёз, но они лишь покраснели. Пальцы снова потянулись к девушке — и снова замерли, не осмеливаясь коснуться.

Он хотел заговорить, но горло словно сжало железным обручем. Дрожащие губы лишь беззвучно шевельнулись.
Только спустя несколько мучительных секунд он с трудом сглотнул и тихо, сдержанно выдохнул:

— Эйлин...

И Эйлин с размаху ударила его по искажённому от боли лицу.
Голова резко дёрнулась в сторону.
Он не почувствовал боли. Лишь медленно повернул взгляд обратно к девушке, которая беззвучно рыдала, содрогаясь всем телом.
Голос Аббата снова дрогнул — едва слышно:

— Милая...

Следующий удар пришёлся по горящей щеке.
И снова он проглотил эту боль.
Она била его снова и снова. Маленькие кулачки безжалостно обрушивались на его плечи, грудь, царапали лицо и напряжённую шею. Но Аббат не сопротивлялся.
Он лишь крепко зажмурил глаза, и между ресниц всё же выскользнула предательская слеза.
И он позволял ей бить себя столько, сколько требовало её ожесточённое, разрывающееся от боли сердце.
Лишь бы она выплеснула всё.
Лишь бы хоть на мгновение перестала страдать.

Эйлин плакала, совершенно сломленная, и продолжала бить его — за то, что она жива, за то, что не умерла. Из её горла вырывались тяжёлые, мучительные всхлипы, от которых сердце Аббата сжималось до боли. И он терпел. Считал, что заслуживает всё это.

Последний удар девушка нанесла прямо ему в сердце, после чего обессиленно опустила голову ему на грудь. Аббат тут же подхватил её лицо ладонями и спрятал под подбородком.

— Прости... прости, прости, прости меня, Эйлин... — прижав девушку к груди, он наконец не выдержал. Голос сорвался и охрип от сдерживаемых эмоций. — Прости меня, родная... Прости, что заставил тебя пройти через всё это. Боже мой... прошу тебя, прости меня...

Несколько слезинок всё же скатились из его зажмуренных глаз. Дрожащие пальцы осторожно обхватили лицо девушки, пытаясь поймать её взгляд.

— Эйлин, посмотри на меня... — тихо, почти неслышно попросил он. — Прошу тебя... посмотри на меня.

И Эйлин медленно подняла к нему заплаканные глаза.
Аббат изменился в лице так, словно ему в самое сердце вонзили острый клинок.
Он погладил её по щекам, по волосам, не выпуская из объятий, а затем, с трудом переводя дыхание, прошептал:

— Моя прекрасная Эйлин... как я мог...

Казалось, он застонал про себя.

— Как я мог так поступить, а?.. Как бы я потом жил с этим?..

Его пальцы всё так же с мучительной нежностью гладили её лицо, а собственное сердце медленно умирало от этой мучительной тишины.

Двигались лишь потрескавшиеся губы девушки. Подбородок дрожал, шея судорожно напрягалась, но из горла вырывался только беззвучный, страшный стон.
Аббат сглотнул. По его лицу скользнула тень.

— Эйлин...

Он и сам не понял, почему произнёс её имя так странно. Так непривычно.
Растерянный взгляд лихорадочно скользил по её лицу, пытаясь найти ответ. Он ещё ниже склонился к ней.

— Эйлин?.. Что такое?.. Тебе плохо?.. Эйлин...

Он убрал волосы с её лица, словно именно они мешали ей свободно дышать.
Но ничего не менялось.
Губы девушки бессильно дрожали, шея вытягивалась в попытке вдохнуть, однако слышался лишь этот мучительный стон — и больше ничего.
Словно что-то внутри Эйлин окончательно разбилось.
Она вся сжалась, и тело затряслось от рыданий. Аббат застыл на месте, чувствуя, как весь мир рушится у него под ногами.

— Эйлин, родная... что случилось?..

Голос дрожал. Его руки жадно, почти отчаянно ласкали её лунно-бледное лицо.

— Скажи мне, прошу тебя... что с тобой?

Эйлин лишь покачала головой, не переставая беззвучно рыдать.
Аббат сильнее сжал её щёки, чувствуя, как жестокое осознание разрывает ему грудь на части.

— Солнышко... скажи мне хоть что-нибудь, а?.. Поговори со мной, милая...

Но Эйлин молчала, отвечая ему лишь сдавленным, судорожным стоном.
Мужчину будто прошило током. По телу пробежала леденящая дрожь. Глаза наполнились слезами, затуманившими всё вокруг, но он торопливо заморгал и упрямо продолжил умолять:

— Любимая, скажи хоть что-нибудь... Скажи! Скажи, что ненавидишь меня! Скажи, чтобы я убрался к чёрту! Эйлин, я прошу тебя...

Но снова — та же тишина.
И от неё Аббат вдруг обмяк.
Его руки медленно соскользнули с её щёк, а сам он спрятал лицо у неё на животе и горько, безудержно заплакал, умоляя её уже совсем по-детски — как убитый горем ребёнок:

— О Господи... Господи... Господи, что же я сделал...

Он обнял девушку настолько крепко, насколько ещё хватало сил в его руках, и ещё сильнее прижался лицом к её животу.

— Что же я сделал... Что же я наделал...

Голос ломался под тяжестью рыданий.
И, увидев перед собой настолько разбитого мужчину, Эйлин сжала пальцы на его плече. Обида всё ещё жила в ней, боль никуда не исчезла, но она плакала вместе с ним — так же тихо, так же тяжело.

Руки Аббата обвились вокруг её узкой талии и сжали её изо всех сил — так, словно раненый ребёнок цеплялся за мать, боясь остаться один.

— Ах, милая... Что же мне теперь делать?.. Что мне делать?.. Как мне жить?.. Как мне не умереть?..

Каждое его слово достигало Эйлин и понемногу трогало заледеневшее сердце, которое она больше не могла заставить молчать. Она не способна была сказать ему об этом ни слова.
Обеими руками девушка крепко держала его за спину, склонив голову.
И плакала вместе с ним, прощаясь с тем, что Аббат собственными руками уничтожил.

— Боже мой... я самый последний человек на свете.

Он продолжал корить себя, не находя в себе ни единой возможности утешиться. Затем, окончательно обессилев, поднял голову — и Эйлин содрогнулась, увидев, насколько он был подавлен и сломлен. Он протянул руку, притянул девушку к себе и спрятал лицо в нежной впадине её шеи.

— Ах, моя Эйлин... моя дорогая... моя прекрасная, прекрасная Эйлин... Что же я натворил... Что же я сделал...

Он покачивал девушку, словно убаюкивая, и гладил её волосы до тех пор, пока её плечи не перестали вздрагивать, а тело наконец не обмякло в его руках.

Аббат посмотрел на неё...
Нежные веки девушки медленно смыкались. Лицо, совсем недавно искажённое болью, всё ещё было мокрым от слёз, но теперь постепенно разглаживалось.
Он осторожно — с невероятной, почти болезненной заботой — уложил её обратно. Эйлин была совершенно обессилена отчаянием и плачем.

Аббат поправил одеяло, затем поднёс её нежные руки к своим губам и долго, мучительно целовал их.
А когда Эйлин уже почти провалилась в сон, Аббат хрипло прошептал:

— Никогда... никогда не прощай меня за это, Эйлин...

И, продолжая целовать её холодные руки, он убаюкал девушку, проливая слёзы от ужаса перед одной-единственной мыслью:
он больше никогда не услышит её сладкого, звонкого голоса.