На дно

Когда Аббат вернулся домой, увиденное ему совершенно не понравилось.
Эйлин стояла посреди гостиной — очень напряжённая, с каким-то непонятным взглядом.
Аббат остановился. Между его бровей пролегла складка беспокойства.

— Значит, мне угрожали?

Эйлин задала вопрос без фильтров — прямо, совершенно искренне.
Аббат на мгновение замешкался, а затем спокойно ответил:

— Да.

Он посмотрел на Эйлин, и девушка увидела в его глазах чувство вины.
Эйлин подошла ближе.

— Если... если всё это было настолько опасно, если всё должно было обернуться именно так, тогда почему... почему меня наняли?

Мужчина отвёл взгляд.

— Всё это не должно было произойти. Дело раскрылось случайно, и я не могу остаться в стороне.
— Тогда почему мне не приходит приказ прекратить это дело?
— Не знаю. Наверное, потому, что никто не думает, будто это как-то связано с тобой.
— И всё же, Аббат... — голос Эйлин стал тише. — Почему тебе угрожают мной?

Сердце Аббата гулко ударило.
Сказать, что он не знает? Но знает ли он сам?
Неужели остальные заметили это раньше, чем он сам хотел бы понять и признать?

Эйлин подошла ещё ближе. Теперь между ними оставалось всего несколько жалких сантиметров.

— Аббат... почему тебе угрожают мной?
— Не знаю, — солгал Аббат.
— Ты врёшь, — покачала головой Эйлин.

Аббат сжал губы, но ничего не ответил.
Эйлин отступила, словно он ударил её. Она почувствовала, как глаза наполняются слезами.

— Ты врёшь, Аббат. Я прекрасно это вижу.

Ноздри мужчины раздулись, пальцы медленно сжались в кулаки.
Эйлин, охваченная волнением, продолжила:

— Почему ты молчишь? Скажи! Почему тебе угрожают мной, скажи!
— Потому что я не могу позволить, чтобы с тобой что-нибудь случилось, и эти ублюдки это знают! — сорвался он.
— Почему? Почему ты не можешь этого допустить? Почему ты так меня защищаешь?! — крикнула Эйлин.
— Потому что...

Аббат не договорил. Вовремя замолчал.
Из глаз Эйлин медленно покатились слёзы.
— Потому что... что? — её голос был настолько тихим,

почти шёпотом, что сердце Аббата болезненно сжалось.
Он смотрел на девушку с болью, а губы упрямо молчали.
В этой тишине словно закричало само небо. Резкая вспышка молнии ворвалась в дом, а несколько секунд спустя вновь оставила его погружённым в прежнюю тьму и напряжение.
Аббат провёл ладонью по лицу.

— Не задавай вопросов, ответы на которые ты не готова услышать.

Эйлин горько усмехнулась, и слёзы потекли ещё быстрее.

— Не решай за меня, Аббат.
— Да?! — взгляд Аббата настолько резко изменился, что Эйлин невольно сглотнула.

И в следующую секунду Аббат оказался настолько близко к девушке, что почувствовал её участившееся дыхание.

— Хочешь услышать ответ? — его низкий голос гулко разнёсся по дому. — Потому что я привязался к тебе, глупая девчонка! Поняла?! Потому что я не смогу спокойно положить голову на подушку, если не буду уверен, что ты в безопасности. Потому что теперь я буду убивать не только по приказу, но и ради тебя, Эйлин. И я не знаю, что это такое. Слышишь? НЕ ЗНАЮ...

Эйлин сама не поняла, что именно так сильно потрясло её — его крик или эти слова, произнесённые с таким отчаянием.

Аббат задыхался от злости, бессилия и этого непонятного чувства к этой упрямой девушке, которая так сильно мешала ему жить, но без которой он попросту сходил с ума.
И его внутренняя ярость лишь усиливалась от молчания Эйлин. Она просто плакала, глядя на него ошеломлёнными, широко распахнутыми глазами, полными ужаса.
И он зарычал прямо ей в лицо:

— Что такое?!.. Почему ты плачешь, Эйлин?! Почему молчишь?!

Эйлин съёжилась, её глаза задрожали.
Она тяжело, прерывисто вдохнула, а затем прошептала слова, которые окончательно сломили мужчину:

— Лучше бы я никогда тебя не знала, Аббат...

Мужчина отступил, обессиленный, совершенно безоружный перед этими словами.
Словно они вошли прямо в грудь и отключили ему сердце.
Эйлин всхлипнула.

— Лучше бы я никогда не переступала порог этого дома. Лучше бы я никогда не узнала, кто ты такой, Деверо!

Больше не в силах терпеть, Эйлин бросилась в свою комнату и захлопнула дверь.
Но даже по ту сторону закрытой двери мужчина слышал её разрывающиеся от рыданий сердце. И виноват в них был он сам — и это злило его до безумия.

Аббат стиснул челюсти и кулаки. Ноздри будто извергали дым, пока его слух пронзал тонкий, надрывный голос Эйлин.

Он схватил куртку и вылетел из дома, словно бешеный ветер. Без дождевика. Даже не сел в машину.
Он просто брёл, опустив голову, позволяя тяжёлым, хлеставшим каплям дождя смыть всё, что он чувствовал.

Разум спрашивал: «Что произошло?»
А сердце отвечало: «Просто не выдержал».
Но разум снова спрашивал: «Чего?..»
И сердце снова замолкало, не давая ответа, который мог изменить всё.
Или с такой же вероятностью — разрушить всё.

Эйлин так и осталась запертой в своей комнате. Она сидела на полу, обхватив руками изящные колени.
Сердце сжималось от слов, которые она сказала этому мужчине, и от того, чего она не сказала самого главного...
Она тоже привязалась к нему.
К этому холодному убийце, который нашёл в себе каплю тепла, чтобы полюбить эту девушку.

Любить?..

И откуда это взялось?..

Это странное чувство так и осталось висеть в воздухе — между двумя упрямыми сердцами.

***

Утром Эйлин проснулась совершенно обессиленной.
Глаза щипало после ночных слёз, тело будто стало втрое тяжелее, а нервы отказывались работать как следует.
Она заставила себя подняться с постели, добрести до ванной и плеснуть на горящие глаза холодной водой.
Весь этот путь сопровождался мыслями об Аббате: почему он так сказал? Что всё это значило? Почему не пришёл? Почему ничего не сказал?
Ледяная вода из-под крана коснулась глаз, и те болезненно зажмурились, вновь возвращая перед ней картины вчерашнего вечера.
Эйлин посмотрела на своё отражение и увидела, насколько сильно изменилась.

Внешне она оставалась прежней: те же большие чёрные глаза, те же длинные изогнутые ресницы — те самые, от которых, к слову, Аббат сходил с ума, — то же вытянутое лицо, полные округлые губы. Только теперь их нежный розовый цвет поблек, а глаза слегка припухли от слёз.

Она вытерла лицо и медленно вышла из ванной, словно ноги отказывались нести её дальше.
В доме было тихо. Слишком тихо. Мёртвая тишина будто давила на плечи.

Невольно Эйлин стала искать его, но хозяина дома нигде не было. Ни в саду, где однажды она видела, как он собирал своё оружие. Ни на том камне, где ещё вчера они сидели бок о бок.
Она раздражённо фыркнула, столкнувшись с его отсутствием.
Наверное, это были обида и уязвлённость, потому что разум тут же начал подбрасывать ей самые разные объяснения — одно хуже другого.

«Хм... пусть идёт», — подумала она, схватила кусок ткани, найденный в одном из кухонных ящиков, намочила его, яростно выжала и принялась быстро-быстро протирать стол.

Время от времени она поглядывала в окно, проверяя, не идёт ли он.
Этот приступ агрессивной уборки каким-то образом хотя бы частично выплёскивал её женскую злость.

— Ха! «Защищаю»! А где он сейчас? Я тут одна!

Она всячески пыталась выставить его в дурном свете, однако каждая такая мысль в сердце отзывалась совершенно противоположным чувством.

Аббата не было, и каждая минута его отсутствия заставляла тревогу всё сильнее сжиматься где-то внизу живота.
Её порыв убираться добрался уже и до дверей, и до стульев...
Казалось, если она остановится, то сойдёт с ума от этого одиночества и неизвестности.

В какой-то момент она даже схватила телефон, уже готовая позвонить ему... но обида взяла верх, и Эйлин отбросила этот бесполезный аппарат, на который Аббат даже не соизволил написать. Тогда кому вообще нужен этот телефон?

Тихий звук открывшейся двери заставил Эйлин замереть, сердце бешено забилось.
Ноги сами понесли её в гостиную.

В дверях стоял Аббат.

По растрёпанным волосам было видно, что ночью он промок под дождём. Одежда уже успела высохнуть, но обувь была покрыта грязью.
Где он пропадал, Эйлин не спросила. И спрашивать не собиралась.
Она лишь смотрела на него... возможно, ждала, что он сам что-нибудь скажет.

Взгляд мужчины был совершенно обычным, спокойным, с привычной лёгкой холодностью. Межбровье, как всегда, слегка нахмурено. Спина чуть согнута... шаги осторожны.
Первые несколько секунд он будто вовсе не замечал стоявшую перед ним девушку. Лишь сделав несколько шагов вперёд, он наконец увидел её глаза.
Эйлин смотрела строго, даже обвиняюще, но вместе с тем в её взгляде было что-то непривычное... болезненное.
В нём одновременно читались: «Где ты был?!» и «Я тебя ждала...».

Аббат это заметил. Именно поэтому на мгновение его лицо омрачила тень.
Он снова отвёл взгляд и продолжил идти в сторону ванной.
Окончательно ошеломлённая этой тишиной и безразличием, Эйлин громко фыркнула:

— Ты издеваешься?

Аббат остановился и медленно повернулся к девушке.

— Нет, ну ты меня вообще за кого принимаешь?

Продолжила Эйлин, и Аббат растерянно произнёс:

— Не понимаю.
— А откуда тебе понимать? Ты привык к убийствам, опасности, а я, о, какая неожиданность, — нет!

Аббат удивлённо посмотрел на неё.

— Эйлин, почему ты так разошлась?

Его спокойный голос только сильнее её разозлил.

— Наверное, потому что я в потенциальной опасности! Мне угрожают, ты совершенно спокойно говоришь об этом и... и просто уходишь на всю ночь! Ты говоришь, что хочешь меня защищать, а я здесь была одна, Аббат... одна!

От волнения слова путались, глаза хаотично скользили по мужчине, а узкая белая грудь беспокойно вздымалась от нахлынувших чувств.
Аббат глубоко, почти тяжело вздохнул.

— Ты права, — неожиданно сказал он. — Я... я просто не знаю, как правильно поступить. Мне... — на мгновение его лицо потемнело. — Мне нужно время. Хорошо?

Он хотел пройти дальше, но внезапно схватился за стену.
Эйлин сама не осознавая, что делает, тут же бросилась к нему.

— Аббат?
— Дай мне зайти в ванную, — тяжело сглотнув, произнёс он.
— Ты... ты в порядке? — голос девушки стал тише.
— В порядке... — ответил он и снова нахмурился.

Эйлин ещё сильнее встревожилась.

— Что с тобой происходит?

Затем, быстро оценив его едва заметное бессилие и странно спокойное состояние, она спросила:

— Ты пьян?

Аббат резко поднял взгляд на девушку.

— Другого, более здравого варианта ты не придумала, глупышка? Я не пью. Ты уже забыла?

И всё же что-то в его поведении не давало Эйлин покоя, и она принялась внимательнее его рассматривать.
Ведь всё выглядело совершенно нормально, естественно: те же напряжённые плечи, тот же косой взгляд, даже та же чёрная одежда...
Одежда...

Между полами чёрной спортивной куртки что-то блеснуло.
Глаза Эйлин расширились.

— Аббат...
— Эйлин, отойди, дай пройти.
— Нет, подожди... Это...

Она шагнула вперёд, полностью встав перед мужчиной, и протянула руку к его куртке, но Аббат отступил.

— Не трогай.
— Что это?!

Эйлин всё равно дотянулась до куртки и быстрым движением откинула её край в сторону.
То, что она увидела, заставило её колени задрожать.

— О, Господи ... — выдохнула она шёпотом. — Господи...
— Эйлин, отойди, — процедил Аббат сквозь зубы.

Девушка не шелохнулась. Пол под ногами будто задрожал, а дрожащие пальцы поднялись к его плечам.

— Позволь... позволь мне помочь. Это... это...

Голос обрывался, дыхание тоже.
Аббат горько усмехнулся.

— Ты ведь не хотела знать меня... не хотела быть в этом доме... Ну что ж, твоё желание исполнится.

На этот раз вся боль, сдерживаемая внутри все эти минуты, вырвалась наружу глубоким, болезненным стоном, и Эйлин почувствовала, будто ей на голову вылили кипяток.
Она не могла отвести взгляда от того места на одежде, которое медленно пропитывалось кровью. Глаза наполнились слезами.

— Я... но я... Я не это имела в виду...
— А что же ты имела в виду? — попытался улыбнуться он, но улыбка вышла кривой.

Эйлин не ответила. Несколько раз быстро моргнула, сдерживая слёзы, а затем осторожно взяла Аббата за плечи.

— Иди сюда, пожалуйста. Ты еле стоишь. Я... я обработаю рану. Иди...

Аббат пошёл, подстраиваясь под её осторожные шаги, а добравшись до дивана, просто рухнул на него.
Казалось, он лишь устал, а не мучился от боли.

Эйлин, взмахнув руками, бросилась в ванную, затем вернулась с аптечкой, быстро раскрыла её, поставила на стол и прижала ладони ко лбу.

— Минутку... Сними... сними футболку... всё, снимай.

Аббат уже понял, что от него требуется, и вскоре сделал это — снова медленно, но с удивительной лёгкостью.

На левом боку, примерно в пяти пальцах ниже последнего ребра, виднелась резаная колотая рана. Не слишком большая, не сильно кровоточащая, но вполне достаточная, чтобы причинять боль и доставлять неудобство.

Эйлин опустилась перед ним на колени, чтобы оказаться на уровне раны, достала рулон бинта и прижала его к ране, стараясь остановить кровь.
Движение получилось довольно резким, и Аббат сильно вздрогнул, однако не издал ни звука.

Через несколько минут Эйлин сняла насквозь пропитанный кровью бинт и поспешила очистить края раны.
Взяв вату и бетадин, она невольно спросила себя, сколько же раз все эти вещи ему уже понадобились. Сколько раз он обрабатывал свои раны именно в этом доме — один?

Дрожащие пальцы коснулись края раны. На мгновение Эйлин стало дурно от увиденного, и она тихо спросила:

— Тебе не больно?
— Больно... — он не стал лгать.

Сдерживая слёзы, Эйлин осторожно очистила края раны — так бережно, как только могла.
Она избегала его взгляда. Стыд и тревога обжигали щёки ярким румянцем, и она надеялась, что Аббат этого не заметит.
В голове, словно проклятие, крутилась лишь одна мысль: что произошло?

Аббат дышал тяжело, но ровно. Его самообладание было закалено годами — и это одновременно восхищало и пугало.

Эйлин выбросила испачканную кровью вату и заклеила рану большим квадратным пластырем.
Она опустила взгляд. Больше не в силах сдерживаться, Эйлин почувствовала, как сжимается сердце.
Аббат тут же посмотрел на неё, пытаясь поймать её взгляд.

— Ты что... плачешь?
— Нет.
— А слёзы на щеках чьи?
— Уф, не говори ничего... — пробормотала она, принявшись собирать аптечку и снова пряча лицо.
— Хватит реветь. Я же не умер ещё.

Услышав это, Эйлин застыла, и сердце словно разорвалось в груди. Её плач стал слышен. Аптечка выпала из рук, а тонкие пальцы закрыли лицо.

Аббат поднялся, поморщившись — не от боли в боку. От другой боли. От того, что она плачет именно из-за него. Из-за мысли, что он мог не вернуться.
Он тяжело сглотнул.

— Да Господи... — почти прошептал он. — Знаешь, твои слёзы пугают меня гораздо сильнее, чем кровь.

Не переставая плакать и не открывая лица, девушка прерывисто прошептала:

— Я... я ведь не это имела в ви...виду. — Она по-детски вытерла глаза. — Я не хотела, чтобы... чтобы всё так за... закончилось... Я... просто... разозлилась... про...ости...

Аббат слушал и несколько секунд никак не реагировал. Затем очень медленно, словно проверяя, можно ли ему это сделать, протянул к ней ладонь и сказал:

— Иди ко мне.

Эйлин покачала головой.

— Твоя рана будет... болеть...

Аббат осторожно положил руку ей на затылок и мягко притянул к себе.

— Не будет. Иди сюда.

Он прижал девушку к своему плечу — тому самому, которое совсем недавно было ранено и теперь слегка ныло, — и запустил пальцы в её шелковистые волосы.

Эйлин продолжала плакать, и из-под собственного плеча Аббат услышал:

— Что случилось... к-как это произошло?
— Тш-ш-ш...
— Кто это сделал? Почему?
— Тише, Эйлин... тише.

Он гладил её по затылку, чувствуя мелкую дрожь её тела, и внутри содрогался от чуждого, непривычного ему чувства, которого, возможно, вообще не должен был испытывать.
Его вторая рука нашла тонкую спину девушки, обвила её, и с мучительно ясным осознанием Аббат понял...

...он любит эту сумасшедшую, глупую девчонку.

Он крепко зажмурился, стиснул губы. На шее проступили вены, словно тело мучительно пыталось привыкнуть к этой новой, сладкой, как яд, реальности.
И вдруг он прошептал:

— Чёрт бы тебя побрал, Эйлин! То зубы мне показываешь, то плачешь так, что мне хочется...

Он замолчал.
Эйлин подняла голову, всё ещё оставаясь в его объятиях, и посмотрела на мужчину заплаканными глазами.

— Чего? — всхлипнув, спросила она.

Аббат криво, едва заметно улыбнулся.

— ...Пристрелить тебя, чтобы ты больше так не плакала! Но рука, блять, не поднимается! Похоже, ты моё единственное исключение.

Эйлин сердито ударила его маленьким кулачком в грудь.

— Ну хватит уже!

Аббат глухо рассмеялся.

— Ладно, ладно, ладно! Всё, больше не буду.

И снова обнял её — на этот раз крепче, но всё так же осторожно.
Эйлин прижалась щекой к его плечу, и Аббат почувствовал её тепло. Медленно, почти незаметно, он начал кружить девушку, а до её уха донеслись знакомые слова:

— Don't worry...

Эйлин удивлённо замерла, а Аббат продолжил:

— About a thing...

Он стал чуть активнее кружить её, превращая движение в непривычный танец.

— Cause every little thing... gonna be alright...

Эйлин тихо рассмеялась, вытерла с лица последнюю слезинку и покраснела.

— Что ты делаешь, Аббат?
— Кого-то танцы и музыка развлекают, а? — прошептал он ей на ухо.

Аббат продолжал медленно кружить девушку, даже не думая выпускать её из своих объятий.
И Эйлин вовсе не хотела, чтобы он отпускал её.

Аббат нежно гладил её по спине, бесконечно успокаивая и наслаждаясь её тихим смехом, который раскрашивал его сердце невиданными прежде красками.

Свежая рана горела слабым огнём, но он не обращал на неё внимания.
Перед его глазами сейчас была только Эйлин... Её нежные плечи, которые больше не дрожали под его пальцами. Её чистый смех, сладкий, как мёд. Её хрупкая спина, целиком умещавшаяся в его раскрытой ладони.
И он поклялся самому себе защищать её!

Пытаясь как можно лучше запомнить этот сокровенный момент, Аббат почувствовал, как по его лицу скользнула тёмная тень.

Сначала — Эйлин. Успокоить её и убедить, что всё хорошо.

А уже потом — разобраться с той проблемой, которая этой ночью оставила на его боку чёртову рану, якобы всего лишь как «проверку».